Light

* * *

      Тэхён бежит так, что напрочь сбивается дыхание. В груди горит, а он лихорадочно пытается вспомнить, как он провел в этом кабинете длительные четыре минуты. Да, он считал. И казалось, сердце в какой-то момент просто перестало биться. Его ведь предупреждали, Сокджин говорил ему о директоре и о том, что тот конченный психопат. Говорил ни за что в жизни не дерзить ему и говорил, что это он убивает учеников академии. Чего добивался директор, когда сказал Тэхёну о том, что Ынги совершила самоубийство? Она ясно дала ему понять еще тогда, что все хорошо. Что знает, что это не взаимно. Она даже не просила Тэхёна сблизиться с ней — боялась навязываться. Ему иногда казалось, что Ынги светит ярче его самого: такой открытой, светлой и нежной улыбки он никогда прежде не видел.       Но тут в голове кое-что щелкнуло.       От Ынги никогда не исходило этого дотошного запаха мандаринов. Никогда.       Все предыдущие убитые студенты сидели на этих ебучих таблетках, вкалывали себе усилители так, что разило за километр этим зловонием. Тэхён давно понял, что этот Ким Намджун выносит смертный приговор тем, у кого силы нет и в помине. Но сейчас что-то поменялось.       Тэхён влетел в комнату общежития, закрывая за собой дверь. Он дышит тяжело, сбивчато, еле держась на ногах. Хватается за сердце и после истерично смеется. Кусочки пазла встают на место — больше нет ни единого вопроса. Все ясно, как божий день.       — Сука... — Тэхён шипит сквозь сжатые зубы, прислоняется спиной к закрытой двери и потихоньку сползает вниз.       Этого не должно было случиться. Почему именно он? За что? Зачем? Намджун хочет убить всех, кого что-то связывает с Тэхёном. И не важно, каким образом. Директор ясно дал это понять. Значит Намджун знает о том, что парень так же принимает таблетки, как и те, кого Джун уже убил.       Тэхён вспоминал, как получил эту силу, как был сломлен, рыдал навзрыд, молил о смерти. Молил Хосока прекратить, оставить эту идею, мечтал собственноручно вспороть себе горло. Но после первой попытки прекратил об этом даже думать. Даже если его заставили жить, он был благодарен за подаренную возможность дышать хоть чуть-чуть дольше.

/ / /

      Он был самым обычным: счастливым, с любящей семьей. Тэхён был единственным ребенком в семье, поэтому родители надеялись, что все будет хорошо, что вот он — их сын, будущая их опора и гордость. Но отец Тэхёна отчего-то опасался показывать сына кому-либо, ведь время тогда было не самое лучшее: за монстров без силы порой давали вознаграждение, а желающих получить легкие деньги было предостаточно — настолько, что зачастую поступали ложные сведения. Мама рассказывала Тэхёну с самого детства о том, что этот мир неправильный и о том, что он не должен доверять людям.              — Никогда, слышишь? Никогда не сближайся с людьми, Тэ, — девушка гладила сына по голове, смотря ему в глаза. — Они сделают тебе больно, предадут и всегда будут лгать тебе. Будь верен себе, не привязывайся ни к кому, живи...              В тот вечер она была пьяна.       Тэхён не помнит, почему, но в тот день они с отцом сильно поссорились. Мать кричала на отца, а тот, в свою очередь — на нее. Тэхён услышал только то, как билась посуда на кухне и громкий хлопок двери. То был первый и единственный раз, когда отец не ночевал дома.       Неправильным этот мир стал не так уж давно. Но о том, что Тэхён — бракованный, ему никто не сказал. Мама просто говорила никому не доверять, и он слушал ее. Говорила жить, смеяться и улыбаться как можно больше. Говорила, что любит и будет с ним в с е г д а. И сейчас Тэхён понимает — она пыталась сказать ему, что умрет следом за ним.       Он любил родителей очень сильно. Даже слишком. Он знал, что случается с теми, у кого магии нет, поэтому решил для себя, что не даст родителям увидеть свою смерть, особенно маме. Потому что знает, что она будет плакать, а ее слезы Тэхён никогда не любил. В детскую голову ударило что-то непонятное, эдакая самоотверженность и ебаный героизм, вперемешку с идиотизмом — тогда Тэхён еще не понимал, что значит быть «бракованным». Поэтому, со всем своим энтузиазмом, он покинул родительский дом. Взял свой небольшой ранец, попытался сложить вещи, как мама, и взял с кухни пачку печеньев. Открытую уже, правда, но кого это волнует?       Но он понятия не имел, что его ждет.              Мальчик не знал, куда он идет, но шел он достаточно долго — около двух или трех часов, периодически останавливаясь и разглядывая новые и незнакомые улицы.       Все казалось каким-то живым, радостным, незнакомым. Вокруг Тэхёна мир теперь играл яркими красками: не такими, какие он обычно привык видеть. Они не серые, не черные, а ядовито-желтые, розовые, зеленые и... красные. Он тогда впервые за всю свою короткую жизнь поранился, когда споткнулся — ноги от долгой ходьбы уже заплетались, а вся энергичность куда-то и вовсе испарилась. Секунда — и вот он — лежит на асфальте, а в ладошках и коленке очень сильно щиплет. Кровь тогда никак не хотела останавливаться, стало лишь больнее, а в ранки попало уже большое количество грязи и пыли. Но откуда маленькому ребенку, который ни разу не падал до этого, знать о том, что делать в таких случаях? Поэтому Тэхён и вовсе забыл об этих ссадинах спустя какое-то время.       Первый раз он заплакал в первую ночь, когда начало быстро темнеть на улице — начало октября ведь. А мальчишка, весь замерз, дрожал крупной дрожью, стучал зубами и уплетал печенье, которое постепенно заканчивалось.       — Хочу к маме... — прошептал он тихонечко, но вдруг одернул себя и ударил по пухлым щечкам ледяными ладошками. Нельзя.       Шмыгая носом, он лежал на горке на какой-то детской площадке. Щеки жжет от нескончаемого потока слез, но нельзя. «Нельзя», — в который раз про себя повторяет он. Он защитит маму, чтобы она не плакала. Тэхён поставил перед собой четкую цель, и вот — идет к ней, уже не разбирая дороги. Где он? Возможно, уже даже в другом городе. Но откуда ему это знать?       Второй раз он заплакал следующим вечером от осознания того, что опять придется спать в холоде. Еще от того, что желудок подавал признаки жизни страшными звуками, а ноги болели от долгой ходьбы. Ладошки уже были полностью измазаны в чем-то грязном.       Тэхён встречал многих детей, видел множество площадок, но уже создавалось ощущение, будто он ходит по кругу — все это он уже видел не раз. Дети все так же не хотели с ним играть, тыкали в него пальцем, а горки по ночам были такими же холодными. А еще ему очень одиноко. Он не знает, что это, но Тэхёну так хотелось поговорить с кем-нибудь, рассказать маме, через что он прошел ради нее, поплакать, в конце-концов! Но слез, кажется, больше нет.       Он забрался под горку, чтобы ветер не так сильно ощущался — уже понял, как это работает — и ждал, пока эта буря прекратится. Тэхён больше не мог спать на горках: начинала болеть шея, спина, иногда голова, а еще ноги. Где-то умудрился порезать себе щеку, ранка на которой тоже периодически щипала. Обнял свой рюкзак и начал втягивать запах. Запах дома. Мамин запах. И запах мандаринов... Таких сладких, Тэхён любил такие.       На четвертый день он первый раз в своей жизни украл что-то. Продавщица в магазине следила за мальчишкой, который на внешний вид точно бездомный, и пожалела о том, что следила недостаточно хорошо — как только она отвернулась, он уже убежал с новыми пачками печеньев и, наконец-то, с водой. Тэхён осушил половину бутылки сразу же, как только перестал убегать от невидимой погони на ватных ногах. Мысленно извиняясь перед женщиной, он впервые за долгое время смог поесть.       Тогда отчаяние было настолько велико, что хотелось лечь посреди улицы, притворяясь бездомным котенком, и еле слышно просить: «Пожалуйста, подберите меня». Тэхёна хорошо воспитывали, поэтому он знал, что так делать нельзя. Не понимал, почему, правда, но это было не важно. Кушать — нужно, а незнакомые люди — это всегда плохо.       Идя вперед по разным переулкам уже неделю, Тэхён задумался о том, что он очень сильно хочет помыть руки. И голову. И вообще все тело, как это заставляла делать мама каждый вечер. Он скучает очень сильно, хочет уже вернуться, но просто оборачиваясь назад понимает, что пути назад для него больше нет. Не зная, куда идти, не зная даже адреса собственного дома. Он ведь действительно не знает.       Первый обморок был каким-то спонтанным — то ли от усталости, то ли от голода, но Тэхён уже не чувствовал ничего из этого. Он упал прямо посреди переулка, держа в руках уже грязный портфель, в котором было абсолютно пусто. А проснулся в тепле, на чем-то мягком, наконец-то. Может все это было лишь одним длинным кошмаром? Но совершенно нет. Комната не знакома Тэхёну и вовсе, а запах до отвращения ужасен. Мальчишке этот запах не знаком так же, как и эта комната.       — Проснулся, мелкий? — Тэхён подпрыгнул, услышав грубый мужской голос. Мужчина сидел совсем рядом с ним, но Тэ не заметил его и вовсе.       — Кто вы? — голос немного охрип, чувствовалась слабость, но Тэхён чувствовал комфорт и спокойствие.       Мужчина на это лишь рассмеялся и указал младшему на ванную комнату, как бы говоря, что ему следует принять душ.       Этот человек попросил называть его то ли «мастер Чой», то ли «учитель Чой», правда, Тэхён не помнит. «Дядя Чой» стало для него привычным обращением к старшему за каких-то 4 месяца. Младший будто обрел второго отца, который никогда не спрашивал о том, как Тэхён вообще оказался на улице чуть ли полуживым. И никогда не спрашивал о силе. Дядя Чой учил его грамоте, правописанию, чтению, сидел с ним в комнате до тех пор, пока тот не уснет. Холил и лелеял, растил свою драгоценную лилию, ухаживая изо всех сил, не жалея даже денег. Потому что когда Тэхёну исполнилось 14 лет, он продал его за большие бумажки. Лилии на то и нужны — чтобы срывать, а после любоваться тем, как гармонично она дополняет твой дом в этой красивой вазочке.       — Вы что делаете?! — Тэхён крикнул на одного из громил, который держал его руки за спиной.       — Спокойно, не брыкайся. Твой дядечка передал нам опеку над тобой.       Тэхён никогда больше не видел дядю Чоя с тех пор, как эти гориллы увезли его из борделя, в котором он жил все эти годы. Теперь его вполне можно назвать полноценным работником, который зарабатывает неплохие такие деньги. Работником точно такого же борделя, только гораздо крупнее и известнее. Накачать наркотиками и затуманить сознание ребенка не составило абсолютно никакого труда — не первый раз попадаются такие гиперактивные. Тэхён теперь добровольно скакал на членах, получая все больше и больше внимания со стороны своих покупателей.       Но сейчас Тэхён не помнит с того времени почти ничего.       Только небольшие отрывки того, как у него было плохое самочувствие, из-за которого он отказал очередному озабоченному папочке, заплатившего «Слишком дохуя бабла за такого наркомана!». Отрывок своего первого изнасилования. Хотя, можно ли считать всю его жизнь одним сплошным изнасилованием? Таким же болезненным, таким, после которого даже кровь идет, не останавливаясь.       Тэхён лежал где-то под мостом, в луже собственной крови. Это напомнило ему о том, как он первый раз поранился, когда у него ноги стали словно ватными. Но сейчас это было совсем другое. Боль, вроде бы, и не чувствовалась, а веки все тяжелеют, не желая больше подниматься. Сознание угасает, а в уголках глаз впервые за долгое время накопились бусинки слез.       Он устал.       Ему так больно, на самом деле.       Боль эту невозможно описать никакими словами: это как будто тебе отрезают пальцы, один за другим, не предлагая даже кусочка марли или любой другой ткани, чтобы хоть как-то остановить кровь.       Этот мужчина провел вдоль живота Тэхёна глубокую линию, маниакально улыбаясь.       Нос разбит, нижняя губа треснута. Фиолетово-желтые синяки по всему телу. Бледно-фарфоровая кожа и выпирающие ребра из-за чрезмерно тонкой кожи.       Да, он действительно выглядел как живой труп.       Его, словно того самого бездомного котенка, подобрали во второй раз. Только теперь Тэхёну было 16 лет и он не попадется на эту же уловку еще раз.       Открывает глаза и видит перед собой бежевый потолок. Такой приятный цвет ассоциируется с чем-то успокаивающим, а этот запах...       С губ чуть не сорвалось еле слышимое «Мама?», но перед Тэхёном стоял молодой парень, который с беспокойством протирал лицо младшего влажным полотенцем. Заметив, что тот проснулся, начал было говорить о чем-то, вот только Тэ не слушал. Он думал о чем-то своем и о боли, которую начал чувствовать — она отдавалась гулкими стуками о ребра, передаваясь по всему телу.       — Как зовут тебя?       Единственное, что Тэхён услышал.       — Что?       Парень напротив рассмеялся ярко, улыбаясь во все тридцать два, сияя словно солнце. Его улыбка казалась такой искренней: Тэхён в за всю свою жизнь видел такую только у своей мамы.       — Скажи мне свое имя.       — Ким Тэхён, — когда в последний раз он произносил собственное имя? И не вспомнит, вероятно. Но был очень рад отчего-то, сам не особо понял тогда. Будто у него, наконец, спросили что-то важное, что исходило из самого сердца, из чистой, словно родниковая вода, души.       Тэхён боялся вновь доверять кому-то, поэтому к новому знакомому относился с осторожностью, стараясь не привязываться. Чон Хосок, на самом деле, не вызывал в Тэхёне никаких неприятных чувств. Он заботился не так, как дядя Чой — чувствовалась любовь, которую Тэхён не успел получить в детстве.       И вскоре Тэ рассказал Хосоку о том, что у него нет силы. Он раскрыл маленькую тайну из своего детства, которую хранил глубоко в сердце, запирая на всевозможные замки. Рассказал, как ушел из дома. Тэхён не плакал, правда. Он даже не хотел. Только Хосок смотрел на это иначе — когда младший закончил рассказ, Хо взял того за щеки обеими ладонями, стирая невидимые слезы большими пальцами.       — Теперь все хорошо.       И Тэхён не сдержался. Хосок давал ему всегда что-то новое: чувства, слова, любовь. И он принимал все, без остатка, но вновь чувствовал, что тянет дорогого человека вниз, словно в пропасть. История словно повторялась, отчего в груди становилось как-то болезненно: Тэхён привязался. Хосок стал ему дорог, дороже чем кто-либо. Даже родители ушли на второй план — с чего бы вдруг? Но просто Тэхён не помнил их имен и лиц. Даже не помнил голоса матери, чью мелодию он пытался вспомнить в детстве каждый раз перед сном.       Тэхён попытался убить себя.       Потому что бежать он больше не мог — попросту не было сил. И желания, кстати, тоже.       Он взял тогда кухонный нож, стараясь не смотреть на собственное отражение, которое виднелось на лезвии. Помнил лишь то, как Хосок, крикнув что-то злым голосом, перехватил нож. У него текла кровь, струйками проходясь по длине всего лезвия, а капельками тихонько падала вниз. Тэхён тогда кричал в голос, закрывая уши руками, будто пытаясь не слышать, как он ломается — как ломается перед Хосоком. Младший произнес тогда только одно слово:       — Пожалуйста...       А после получил сильную пощечину.       Хосок не стал даже обрабатывать свою рану и смывать кровь водой, — а зачем? — а после повел младшего куда-то на улицу. Они оба сидели в автобусе: одного било крупной дрожью и он чуть ли не плакал, а второй сжимал его руку, как бы говоря, что никуда и никогда не отпустит.       Ни за что на свете.       Инъекцию Тэхёну сделали безболезненно, предварительно накормив огромной дозой маленьких круглых таблеток. Познакомился он с отцом Хосока не при самых хороших обстоятельствах, но ничего поделать было нельзя.       — Мы сделали ему этот укол, рискуя тем, что его сердце перестанет биться почти сразу же, — Чон старший взглянул на своего сына с опасением. — Он не проживет долго, даже если выжил сейчас. Понимаешь, Хо?       — Я понимаю, отец.       — Хорошо... Тогда я закажу для него несколько пачек таблеток на полный курс, предназначенный для реабилитации его психического здоровья. Но пойми, что на одних таблетках он не продержится долго. Ему нужны люди.       Хосок впитывал каждое слово, словно губка, ведь жизнь младшего стала для него ценнее собственной. Он так полюбил его, что готов был умереть за то, чтобы Тэхён жил дальше счастливо, забыв о своем прошлом.       — Таблетки для поддержания силы, Хо... Они отвратительные на вкус и запах. Что из этого он больше любит? — Чон старший протянул Хосоку несколько баночек со странными названиями, но он обратил внимание только на картинки.       — Мандарины, — проговорил он задумчиво, не отводя взгляда от одной из банок. — Он любит мандарины.       Если бы не Хосок, Тэхён бы умер еще тогда, под мостом.       Если бы не Хосок, Тэхён бы так и не успел узнать, что такое «жить».       Если бы не Хосок, Тэхён никогда больше не почувствовал бы на себе такое чувство, как любовь.       Тэ пролежал в больнице Чона старшего около тринадцати месяцев, забывая напрочь свою прошлую личность. Забывая то, кем являлся раньше. Забывая про слово «слезы» напрочь. Таблетки явно шли ему на пользу, но людей рядом с ним не было. Поэтому Хосок решил стать учителем в академии, в которой он учился, и представить там Тэхёна как нового ученика. Вот только он стал отдаляться от старшего, переехал в общежитие и, кажется, всем своим видом показывал, что ненавидит Чона.       Но он просто решил для себя, что не станет делать старшему еще больнее.

/ / /

      Теперь, когда Тэхён вспоминает об этом, он жалеет. Жалеет о том, что раньше не встретил Хосока, жалеет, что привязал его к себе намертво, а теперь и не отпускает даже. Все бы изменилось основательно, вот только магии, которая перематывает время назад, не существует и вовсе.       Тэхён словно мертв внутри. Теперь, когда каждый из дорогих ему людей пожертвовал всем, лишь бы он жил, он воспользуется этой возможностью. Он будет жить.       Но уже пошел обратный отсчет.

      Правила игры на этот раз другие.