Light

* * *

             — Хосок, ты, блять, хоть понимаешь, какую ересь несешь?!       Сокджин одним лишь взмахом руки снес со стола какие-то очень важные документы, чашку с ромашковым чаем (о нет, опять) вместе с ложкой, которая с очень противным звуком приземлилась на пол. Нет, он действительно сейчас в ярости, ему позволительно. Да и кто что ему скажет? Это его кабинет!       — Повтори, что ты ляпнул только что!       — Я попросил у тебя помощи и не вижу в этом абсолютно никакой проблемы, — Хосок спокойным взглядом окинул кабинет, который с каждым днем все больше превращался в свалку из бумаг, разбросанных по столу, по полу, и около урны. А около урны они были смяты так, словно художник, после несчитанных попыток нарисовать свой шедевр, прекратил эту затею. Какой из Сокджина художник? Ему бы в белом халате ходить да градусники в рот студентам вставлять, но никак не мазать по холсту красками.       Сокджин не нашелся, что ответить. Он будто понял, что причина его ярости неизвестна даже ему самому.       — Только не говори мне, что у тебя к нему чувства, Джин, — Хосок положил руку на его плечо, пытаясь заглянуть в глаза.       — К кому? К Намджуну? — он криво усмехнулся. — Если только ненависть.       — Тогда в чем проблема?       А Сокджин не знает. Вот не знает и все тут. Что еще скажешь? Просто не может. Да какие тут чувства? Ненависть глаза застилает настолько, что вместо рожи этого выблядка он видит черное пятно. Словно дыра черная: она увеличивается, затягивает в себя, а после разрывает на мелкие куски всю моральную и физическую оболочку, не оставляя даже пыли от него, Сокджина, от жалкого подобия человека.       — Я не знаю, Хосок, — он мотает головой. — Просто не знаю. И ты к нему не лезь, хорошо? Это добром не закончится.       — Закончится! — Чон сорвался на рык, хватая Сокджина за одежду и смотря в его глаза с небывалой решимостью. — Может, и не в моем случае, но, блять, закончится!       Старший понимает, о чем говорит Хосок. Прекрасно понимает. Но не может ничего сделать. Почему же когда выбор идет между Тэхёном и Намджуном, то он просто не может выбрать кого-то одного? Ему так паршиво, что хочется умереть самой мучительной смертью, лишь бы не нести на себе эту вину. А вину за что? За то, что он зависит от них обоих?       — Я советую тебе принять реальность, Хо... — но договорить он не успевает.       Хосок бьет со всей дури, со всеми чувствами, которые держал он в себе всю эту ночь. Он все решил. Для себя, для Тэхёна, для Намджуна и даже для Чонгука.       — А я советую тебе завязывать мотать сопли на кулак и вести себя как шлюховатая бабень! — он уже не сдерживал эмоций, тормоза сорвало окончательно. — Да когда ты уже глаза раскроешь?! О чем ты думаешь вообще?! Хоть со стороны слышишь свои мысли?! — вопрос за вопросом, на которые ответа не будет. Хосок точно знает это, но он старается бить по самому больному; по тому, что Сокджин прячет. А что прячут надежнее всего? Свои незащищенные места. — Не можешь выбрать? Дороги оба? Чем тебе дорог этот двинутый на всю голову и одержимый тобой долбан?! Тебе это льстит, что ли? Как он тебя об этот самый стол рожей долбит — это тебе тоже льстит?!       Хосок сдувается, словно шарик. Он выпустил всю свою злость. Но, как и ожидалось, ответа не будет. Сокджин стоит напротив него и смотрит нечитаемым взглядом куда-то в пол. Ким не поможет ему — он знает это. Хосок ведь не глупый, понимает, что такие слова ни к чему не приведут. Нет, может быть, и приведут. Но кого-нибудь другого; уж точно не Сокджина.       Хосок уходит молча, тихо прикрывая за собой дверь. Он улыбается чему-то. То ли тому, что Сокджин не стал ничего отрицать, то ли собственной смелости. А еще он вспоминает, как Тэхён пришел к нему вчера вечером, и как они впервые за очень долгое время поговорили. Спокойно, честно, ничего не утаивая. Хосок все же надеялся, что сохранит свое счастье для себя самого, хоть ненадолго, хоть на еще чуть-чуть, но он не успел.       Где-то Чон слышал про закон равноценного обмена.       «Если хочешь получить что-то — отдай что-то равное взамен»       Хосок хотел бы дать Тэхёну жизнь. Не продлить на какой-то малый срок, нет. Дать. Но ценой чего? Ценой чего, если из-за этого убито уже несколько людей? Ответ напрашивается сам собой, на самом деле.       Либо Хосок, либо Намджун.       Другого больше не дано.       

* * *

             В физкультурном зале Чонгук, кажется, впервые сидит на скамейке, а не бегает вокруг. С мячом или без — ему было все равно. С мячом он чеканил по две минуты, по три, собирая вокруг удивленных парней и визжащих девушек, которые, к слову, раздражали абсолютно все, до единой. Без мяча он просто разминал мышцы, вставая где-нибудь за белой линией, которой очерчен весь зал. А сейчас он просто сидит. Сидит и смотрит куда-то, не понимая, как вляпался во что-то подобное.       — И чего это мы такие задумчивые? Чонгук, иди перед девчонками выпендривайся, чего расселся! — Чимин ободряюще похлопал того по спине, заливаясь беззаботным смехом. Как дитя малое. Что он там сказал? Перед девчонками?       — На больное, сука, — прошипел он сквозь сжатые зубы.       Чимин стал немного проще относиться к Чонгуку, но осадок в душе все же где-то остался. Черный такой, который затмевает свет самого Пака. Его сила освещает, лечит. Да. Но не собственные раны. Все же, в детстве они были друзьями, да и сам Пак не считает Чонгука плохим человеком, ведь знает, сколько всего младшему пришлось пережить. А его связь с Тэхёном — еще одна очередная неудача.       — Ой, прости, — Чимин убрал руку со спины Чонгука. — У тебя там синяк, что ли?       — Синячище. На всю спину. Голу... Светло-синее, блять! — Чонгук схватился за голову, пытаясь перестать думать не о том, но не получается. У него краснеют щеки, а сам он больше похож на маленького ребенка, который только-только про половую жизнь узнал: смущенно, неверяще, даже чуть удивленно. Господи, где же Юнги? Он бы ему такого лечения прописал, мама не горюй...       Чимин улыбается как-то совершенно мягко, понимающе. А потом вновь хлопает Чонгука по спине. Тот аж подскакивает.       — Ничего, у него точно такой же, — Чимин кивает куда-то в сторону, а Чонгук прослеживает это движение взглядом.       Тэхён.       Он стоит в стороне, совершенно один. К нему не подходит никто, как и он сам — даже ни на кого не смотрит. Но тут-то у Чона сперло воздух в легких.       Тэхён не улыбается.       Стоит, опустив голову, смотрит куда-то в пол и, кажется, еле трясется. Брови нахмурены, глаза закрыты, будто он спит, но плотно поджатые губы выдают его с потрохами. Что случилось?       Чонгук уже встал, собираясь подойти к нему.       — Осторожно! — крикнул Чимин, вероятно, Чонгуку, но тот среагировать не успел.       В правое ухо прилетело мячом. В голове словно зазвенело, Чонгука откинуло к стене. Он не удержался на ногах.       — Чангюн, ты совсем одурел?!       Вокруг слышались какие-то шорохи, какие-то голоса, будто из-под толщи воды. Единственное, что Чонгук смог понять — так это то, что его отвели в медпункт и прямо сейчас он сидел перед Сокджином и прикладывал к правому уху пакет с сухим льдом.       Правое ухо почти ничего не слышало. Не мудрено — ударили не одной ведь рукой. Да и не рукой даже.       — Ты, малой, притягиваешь к себе неприятности, словно магнит, — проговаривает он, разливая кипяток по чашкам. — То Тэхён, то мяч в ухо...       — Тэхён не неприятность, — отчеканил он ровным голосом. — И, хён, когда вы перестанете пить эту гадость? — Чонгук ткнул пальцем в один из использованных чайных пакетиков.       Не то что бы Чонгуку не нравился чай, но просто после зеленого чая в этих пакетиках у него вяжет язык, а пить хочется еще сильнее.       — Заваривать чайник у меня нет времени, — Сокджин равнодушно пожал плечами. — Не хочешь – не пей, я не заставляю.       Чонгук молча сделал глоток. Пить ему действительно хотелось. Но с каждым сделанным глотком в ухе что-то начинало нещадно пульсировать, болеть.       Он вышел из медкабинета через каких-то полчаса. Не смертельно – и то хорошо. Тэхён ждал его за дверью, кажется, уже давно. Ух, ё...       — Все хорошо?       Чонгук кивнул. На лице старшего снова была улыбка, но неужели ему тогда показалось?       — Пойдем, пары уже закончились, — Тэхён пошел вперед, оставляя Чонгука позади.       Ему хотелось догнать его, дотянуться, но он все еще стоял, даже не шевелясь. А нужно ли? Конечно нужно, что за вопрос вообще?       Но хочет ли этого Тэхён?       Чонгуку, если честно, сейчас на это все равно. Поэтому он догоняет старшего, вставая с ним вровень. Но тот сразу замирает, как видит в метрах семи от них открывающуюся дверь, из которой выходит Хосок.       Чонгук смотрит на профиль Тэхёна и не может отвести глаза, Тэхён же смотрит прямо на Хосока, провожая того взглядом. У Чонгука такое чувство, что старший сейчас сорвется с места и побежит вперед, как только что бежал он сам. Но плевать.       На все плевать...       Чонгук поднимает руку и как бы невзначай проводит ею по воздуху. Ветер приятно обволакивает лицо, но этого мало. Поэтому, дернув в этот раз рукой немного резче, Чонгук зачесал свои волосы назад. Порыв. На секунду перехватило дыхание. С лица Тэхёна ветром было убрано несколько прядей, а сам парень блаженно прикрыл глаза. Чонгук все еще не мог оторвать от него взгляда.       Не хотелось даже.       — Чонгук, что ты делаешь? — Тэхён усмехнулся.       — Я? — он скептически поднял бровь. — То, что хочется.       Тэхёну бы глупую улыбку сдержать, но он попросту не может. У него сердце от беспокойства скачет по какой-то непонятной причине; он чувствует, будто скоро случится что-то очень плохое. Всем своим существом чувствует.       — Тэхён? — Чонгук словно вынимает того из глубокой черной пропасти, сквозь которую даже свет нельзя разглядеть. А вот Чонгука — можно. Еще как можно... — Что случилось?       Он задал конкретный и вполне понятный вопрос, вот только Тэхён не знал, как на него ответить.       Когда старший стоял в физкультурном зале, сверля взглядом пол, он думал. Почему-то о Хосоке и почему-то о том, что он вряд ли оценил, когда Тэхён убежал на всех парах спустя часа четыре после того, как они вновь восстановили когда-то давно утерянную связь.       Но так боялся, что Чонгук может неправильно понять.       — Ничего-ничего, — потрепал младшего по волосам, а тот лишь уставился на него непонимающе. Как это «ничего»? Чон слепой, что ли?       Но он не станет настаивать. Просто будет надеяться на то, что не случилось ничего глобального. Чонгук думает, что с Тэхёном по-другому нельзя. Он считает его упертым донельзя, и нисколько не ошибается в выводах.       Тэхён посмотрел на пустующий коридор, где совсем недавно был Хосок. Может, ему правда показалось? Лишь бы он не натворил ничего.       — Тэхён, — неожиданно раздалось из-за спины.       Тэхён с Чонгуком так и подпрыгнули на месте. Сзади стоял Чимин. У него взгляд какой-то виноватый, потухший и совершенно пустой.       — Нельзя же так пугать...       — Чонгук, не ной, — Тэхён дал ему легкий подзатыльник, не забывая, что младшему совсем недавно нехило так прилетело в ухо. Но боль все равно еще чувствовалась слишком остро, поэтому Чон чуть зашипел сквозь сжатые зубы, прикладывая ладонь к уху. — Королева драмы.       — Но это правда больно.       — Не смертельно.       — Но больно, — младший, словно довольный кот, улыбался, даже не понимая, чему именно. Просто расплылся в улыбке и пытался не замечать в глазах напротив беспокойство.       — Чонгук! — не выдержал Ким, смотря на покрасневшее ухо и на ладонь, которая это самое ухо прикрывала. Что же он ему вечно больно-то делает?       — Тэхён! — передразнил его Чонгук.       — Заткнитесь! — Чимин встал между ними, расталкивая обеими руками. — Я тоже здесь, вообще-то!       После того, как его донсэны встали «по струнке смирно», Чим немного успокоился. Ему, на самом деле, нужно было выпить. Очень срочно. А одному так не хочется. Он не помнит тот момент, когда толкнул младших в спину в направлении их общей комнаты. Не помнит, как посадил их обоих на кровать и не помнит, как притащил с кухни какое-то не очень крепкое пойло, но зато в больших количествах. Красное полусладкое, кажется. Опустевшие бутылки были благополучно выброшены в окно, поэтому Чимин и не помнит. Единственным, кто держался более-менее трезвым, был Чонгук. Но и он не выдержал в итоге и начал что-то рассказывать заплетающимся языком, кто ж его слушал-то? Оказывается, Тэхён. Даже выпив больше, чем эти два идиота вместе взятые, он держался все еще достойно: со стула не упал, на ковер не наблевал, к Намджуну бить морду пока еще не пошел. Хотя подождите-ка... К Намджуну?       — Ребята, — еле выговорил каждую букву Тэхён, — мне это... — его уносило в какую-то совершенно другую степь, он даже забыл, что сказать-то хотел. — Мне надо...       Тэхёну, на самом деле, к выпивке не привыкать. Сколько всего он перепробовал в борделе по собственному любопытству? Сколько всего в него вливали и вкалывали насильно? Он даже и не помнит. Но сейчас он напоминает самому себе подростка, который только-только ощущает на себе понятие «напиться в дрободан». Чонгук и Чимин смотрели на него и терпеливо ждали, пока он закончит предложение. Но Чимин не выдержал минутного молчания.       — Что тебе там надо? — он лежал на кровати и пытался не смеяться, но не получалось. Вышло как-то истерически, на грани, будто он смеется лишь для того, чтобы не закричать.       В голове у Тэхёна что-то щелкнуло. Он резко встал со стула, опрокидывая его, и чуть сам не опрокинулся.       — К Хосоку. К Хосоку мне надо, — на одном дыхании выдал он.       — Нет, не надо, — категорично, в оба голоса. Чимин и Чонгук посмотрели друг на друга, удивляясь, как синхронно они произнесли это. И каждый — по своей собственной причине.       — Не надо, — повторил Чонгук и посмотрел Тэхёну в глаза. А тот и вовсе бессилен против этого. Как он может сказать Чонгуку «нет»? Как? Это невозможно.       Чимину уже кажется, что он тут и лишний вовсе. Немного обидно, конечно, но кто сам бросал их довольно часто, чтобы побыть немного с тем, в чьем присутствии сердце оживает и умирает одновременно? Чимину вновь хотелось оказаться в той комнате, вместе в одной кровати, но у него руки дрожат теперь не от холода, а от дикого страха. За себя ли? Он не понимает.       Тэхён садится рядом с Чимином, специально не встречаясь с Чонгуком взглядом. Как же? Он ведь обещал, что не уйдет. Вот и не уходит. Ему бы хотелось верить, что это обещание он выполнит.       Когда младшие засыпают, каждый на своей кровати, Чимин садится на стул, еле дыша. Ему сложно, ему больно, он не знает, что выбирать. Тут на кону стоят чужие жизни, но когда эти жизни для тебя — ничто, как и люди, которые этими жизнями живут, терять не так болезненно. А когда эти жизни важны для тебя, когда ты знаешь их с самого детства и когда ты считаешь человека с этой жизнью на кону своим другом... Все становится очень сложным. Что ему выбрать? О чем просить Юнги, у которого руки в крови перепачканы из-за одного лишь Чимина?       — Простите... — он закрывает глаза руками, упирается локтями в колени и, наконец, выпускает все. Абсолютно все. — Прости меня... Тэхён, прости...       Слезы градом, а в душе вновь метель. Кого он делает несчастным? Да, кажется, всех вокруг.       

* * *

             Хосок стучится в дверь, без каких-либо колебаний, с уверенностью, с решительным взглядом.       Тэхён действительно для него тяжелое бремя. Любовь не всегда красива, не всегда приятна, и не всегда взаимна. Поэтому Хосоку сейчас больно, но он сделает то, что должен. Ему так станет легче. И кто будет его винить в этом? Да все, наверное. Особенно Тэхён. Тот, чей взгляд добрый-добрый, яркий и чистый даже несмотря на то, сколько дерьма сделал для него Хосок. От бремени следует избавляться... Так легче жить и дышать. Чон Хосок думает именно так. Хотя могут ли мертвые винить кого-то?       За дверью слышится безразличное, но строгое «Войдите», — и Хосок заходит.       Губы Намджуна складываются в букву «о», а сам он смотрит на Чона каким-то странным взглядом. В этом взгляде усмешка.       — И чего ты тут забыл? Интересно, — Джун складывает руки замком и кладет на них подбородок. — Присаживайся. Говорю сразу, что если речь пойдет о твоем увольнении, то можешь выметаться из этого кабинета и, желательно, забыть к нему дорогу.       — Убей его.       Намджун поднимает одну бровь. Хосок же повторяет:       — Убей.       — Не ломай драму, Хосок. Что ты несешь? — он взял ручку и начал крутить ее пальцами. — «Его» — это Тэхёна? Неужели ты, покрывая его все эти годы и упорно делая вид, что думаешь, будто я ничего не знаю, решил избавиться от него? — Джун громко приложил ручку об стол, накрывая ее ладонью. — Неужели ты не такой хороший и бравый герой, как я предполагал?       В глазах Намджуна мелькала ярая заинтересованность. Да черт, это было слышно даже по голосу.       Сердце билось как бешеное, но что Хосоку терять? После Тэхёна — нечего. Ему даже самого себя не страшно потерять.       Намджун достал с полки красное полусладкое вино и два бокала, понимая, что ответа пока что не последует. Он поочередно наливал жидкость цвета крови в каждый из бокалов, наполняя их даже меньше, чем наполовину.       — Он мое бремя, — Хосок утвердительно кивнул головой, будто соглашаясь с собственными словами. Бремя. Тэхён — проблема. Бремя для Хосока. Именно так, и никак иначе.       — Даже так? — Джун улыбнулся.       В груди горело. Это предательство. Хосок понимает это. Он виноват, он убийца, но что еще можно поделать в такой ситуации? Что изменить? Чон сидит, еле переводя дыхание, и смотрит Намджуну прямо в глаза.       Вот оно.       Он прочитал все его мысли, у этого выродка не было никаких сомнений насчет слов Хосока. Совершенно никаких. Чон попытался изменить последние годы жизни этого парня, стирал память, вставлял новые фрагменты, приписывал психические заболевания и склонность к самоубийству. Это то, над чем он работал последние годы. Лоб вспотел, голова болела так же, как и глаза: сильно, отдавая пульсирующей болью по всему телу.       Намджун сидел с пустым взглядом, смотря куда-то на Хосока, но словно и не на него вовсе; видел будто сквозь него.       «Получилось...», — пронеслось в мыслях.       Это было тяжело. Слишком тяжело. Осталось только дождаться, когда этот кусок протухшего мяса перережет себе вены. Хосок уже тысячу раз успел извиниться перед Сокджином, ведь у того смелости не хватило даже дать отпор этому тирану. А Чон смог. Он защитил Тэхёна...       ...он думал так.       Нервозность никогда не была хорошей чертой.       Хосок перенервничал. Захотел пить. А бокал с вином стоял на столе как-то слишком одиноко. Чон не удержался.       Горло обожгло изнутри, шею словно скрутило, переламывая все хрящи. Жидкость застряла где-то у основания языка, вызывая рвотный рефлекс. Хосок перестал дышать — вино сильными потоками забилось в носоглотку.       Он свалился на пол, руками цепляясь за ковер. Открывал и закрывал рот в попытке выплюнуть этот яд из своего рта, но не получалось: засело намертво.       Перед глазами мелькала яркая улыбка. Улыбка, которая предназначалась не Хосоку, но это было уже не важно. Он лишь хотел, чтобы Тэхён был счастлив. Но что же натворил? Что же наделал? Казалось, Хосок даже плакал вином. Тем самым, что обжигало горло и засело где-то в носоглотке и у основания языка.       Хосок хотел спасти Тэхёна.       Но кто бы подумал спасти его самого?       Воздух закончился полностью. Чон уже не дышал, не бился в конвульсиях, не старался сделать вдох. Его тело мирно лежало на ковре, кончики пальцев больше не дергались.       «Он виноват, он убийца...»       Но на самом деле убийца здесь только один.       — Юнги? — Намджун открыл глаза, смотря в дверной проем.       — Да? — единственное, на что он был сейчас способен — так это не смотреть на пол.       — От тела избавься, а эти документы... — он достал черную папку из ящика, в котором лежали досье учеников. — Сожги вместе с ним.       Папка полетела в Хосока, который безвольно лежал, даже не закрывая глаз. Досье Тэхёна лежало прямо на его груди, рядом с остановившимся сердцем.       — Ты избавил себя от бремени, — на лице Кима отразился оскал, — осталось потерпеть совсем немного.