Light

* * *

             Все то, что так любил Тэхён, медленно уходило от него, сколько бы он не цеплялся всеми силами за любую веточку; за любой шанс спасти. Хотел ли он спастись сам? Определенно нет. Он все прокручивал в голове придуманный диалог с Сокджином или Чимином:       — Я бы хотел умереть, чтобы никто из вас больше никогда не страдал.       — Тогда все эти жертвы были зря?       Но с Чонгуком он подобный разговор предположить никак не может. Сколько бы не думал, сколько бы не смыкал глаз ночью, он все равно спрашивает сам себя: «Что ответит на это Чонгук?». Тэхён не знает. И никогда не узнает, если этот разговор не состоится. Но просто Тэхён не выходит из комнаты уже дня три, не пуская к себе ни Чонгука, ни, уж тем более, Чимина. Он не плакал за эти дни абсолютно. После того, как он напился, а голова на следующий день еле соображала, Тэхён не мог придти в себя еще сутки. Болела голова, а осознание того, что Хосок умер, никак не приходило. Ну, правда, как Хосок мог умереть?.. Это же... Хосок...       В дверь постучали с новой силой. Кажется, стучали давно, но Тэхён не слышал. Он устало выдохнул. Тело ломит отчего-то, а глаза слипаются, потому что сна ни в одном глазу уже как 29 часов подряд. Тэхён считал. Не часы, не минуты. Секунды. Словно стараясь отвлечься, не думая ни о чем плохом. Но каждый раз, когда он произносил следующую цифру, то перед глазами мелькал плачущий Чимин рядом с телом Хосока, крича извинения. Сначала эта картина была видна совсем блекло, Тэхён сначала не мог узнать даже лица на этой картине. Но потом она стала четче, ярче. Чимин бесшумно рыдает, открыв рот. Кажется, он правда кричит, но Тэхён не слышит. И слышать не хочется больше.       За что Чимин винит себя? Из-за кого плачет? Тэхён бы набил морду этому человеку, если бы сам им не являлся. Что Хосок, что Чимин, Сокджин и Чонгук — все они винят себя. Но вина тут на одном лишь Тэхёне. Что, если бы он никогда не появился в их жизнях? Что, если бы у него была настоящая сила?       Что, если бы он умер еще тогда, в детстве?       Одна маленькая деталь может изменить прошлое, будущее, и даже настоящее. Тэхён хотел бы обладать такой силой, но ее попросту не существует. Существует лишь иллюзия, а это — сплошной обман, который кажется сказкой. Самой настоящей сказкой. Сказки всегда заканчиваются на чем-то хорошем, но это только лишь для читателя. Для героев же все продолжается.       У Ынги была сила иллюзии. Тэхён хотел бы попросить ее... Хотя бы ненадолго... Просто представить, что будет, если...       — Никаких «если», Тэхён, — он слышит родной до боли голос где-то рядом.       Но обладателя голоса не находит, поэтому смеется нервно и надрывно. Как же? Как же так? Он что, с ума сходит? Волшебный мир, магия, всякое такое, да, но вернуть мертвого к жизни? Это априори невозможно. Голос Хосока звучал в голове так... так, словно Хосок стоит прямо здесь, перед Тэхёном, и пытается дотянуться до макушки его головы, чтобы потрепать мягкие волосы. Да, именно так голос и звучал. Ласково, нежно. Любяще. За что он его вообще любит?       Тэхён складывается в постели пополам, все еще игнорируя отчаянный стук в дверь, который, кажется, осуществляется не одним кулаком. Но стучит еле-еле, будто уже сил нет выбивать дверь руками. Тэхён не слышит ничего. Абсолютно. Только свои собственные мысли, которые Хосок больше никогда не прочитает. А так бы хотелось... Чтобы он узнал, что Тэхён чувствует на самом деле. Чтобы узнал, каково ему было. Чтобы понял, что он Тэхёну дорог.       Быть может, стоит избавиться от проблемы? Если проблема — это Тэхён, то...       — Пожалуйста... — приглушенный голос за дверью он теперь слышит четко.       Тэхён ли утопает? Или те, кто окружает его? Он не знает ответа, но идти на дно после всего пережитого он точно не хочет. Что бы он сам ответил себе на вопрос: «А что, если я умру?»?       Раньше — промолчал бы. Но что сейчас? Сейчас за дверью стоит тот, кто в Тэхёне нуждается настолько, что, кажется, не отходит от двери все 29 часов, что старший не спит. А сколько он стоял там до этого? Он не просит впустить внутрь, он просит, чтобы Тэхён вышел. И Тэхён нуждается в нем ровно столько же.       Эту дверь можно бы было вынести запросто, если бы Чонгук постарался. Он мог зайти и через окно, но почему не стал? Ким улыбается самому себе, когда подходит к двери и прислоняет к ней ладони.       Щелчок.       Но никто дверь открывать не собирается. Нет, она открыта, дергай за ручку и вперед, но нет. Нет.       Тэхён вновь улыбается шире, но теперь по его щекам бегут слезы. Почему он не заплакал еще три дня назад, когда заперся здесь? Почему? И почему плачет сейчас, когда понял, по какой причине Чонгук не открывает эту чертову дверь, хоть она и не заперта?       — Ты хочешь, чтобы я сам открыл ее, — шепотом, еле слышно, чтобы никто не услышал, кроме Хосока. Ведь Тэхён надеялся, что это прозвучит как мысли в его голове: так, словно никто, кроме одного человека, его и не слышит. Но его правда слышал всего один человек. Только уже не Хосок.       Ему никогда не давали выбора. Всегда и все решал кто-то за него самого, не спрашивая мнения того, с чьей жизнью играет.       Ответа не следует. А может, Тэхён вновь ошибся? Может, за дверью никого нет? Или не было изначально?       Плевать. Ему плевать. Даже если Чонгука там не окажется, то он найдет его. Поэтому, резко дернув дверь на себя, Тэхён собирался бежать вперед. Словно это не он заперся здесь. А так, словно это его заперли, и вот она, — свобода, наконец... Но свобода от чего? От собственных ли сомнений и мыслей? Или же он не сидел взаперти, а просто бежал, только в другом направлении? Куда-то вниз, в самую пропасть. Он ведь изначально знал дорогу, по которой пойдет. И знал пропасть, в которую упадет беззвучно, беспрепятственно. Без остатка. Но эта пропасть оказалась Чонгуком. А Тэхён и не прочь упасть.       — Чонгук...       Всего лишь одно слово, имя, такое родное, которое тонет в крепких и теплых объятиях, заставляя сердце сжиматься до размеров атома. Да пусть целый мир сгорит к чертям...       В отражении его глаз Тэхён видит самого себя. Но какого-то отдаленного, совершенно другого: у него в реальности не такой мягкий и влюбленный взгляд. Тэхёну не нравится смотреть на то, что он видит в зеркале, зато отражение собственного лица в глазах Чонгука ему очень нравится. Настолько, что биение сердца заменяется напряженным и глухим стуком в ушах, а руки сами тянутся к лицу младшего; так хочется раствориться в этих объятиях, что это уже начинает напоминать ломку.       Говорят, что глаза — это зеркало души. Но что, если в родном и любимом взгляде ты видишь себя, и никого больше? Чонгуку хочется думать, что он — единственный, кто существует для Тэхёна, потому что уверен, что старший прямо сейчас в его глазах видит отражение себя самого. Потому что для Чонгука действительно больше никого не существует.       Чонгук придвинулся к Тэхёну так, что их лбы соприкоснулись; они смотрели друг другу прямо в глаза, видя собственное отражение в глазах напротив.       В нос ударил знакомый кисло-сладкий запах, который стал чем-то привычным; чем-то, что вызывало теперь легкую улыбку на губах.       — Так это ты пахнешь мандаринами, хён? — Чонгук стукнулся с ним носом, легонько, еле касаясь кончика, и закрыл глаза. Если откроет их, то что он увидит? Ему страшно. — Мне нравится этот запах.       Тэхён попытался сделать шаг назад, но не смог: Чонгук успел перехватить его за края одежды. Не сильно, не рывком, — он просто держал его, давая возможность вырваться в любой момент и сделать выбор. Чон не станет заставлять его, не станет настаивать, потому что он не может. Каково держать бабочку в запертой клетке? Каково это, — знать, что она живет лишь пару дней, но держать ее за четырьмя замками, любуясь ею, подмечая, как медленно в твоих руках она погибает? Каково это, когда ее пыльца оседает на твоих пальцах, а вместо красивых крыльев у бабочки теперь прозрачные пластины, из-за которых она больше никогда не сможет взлететь?       — Они ненастоящие, Чонгук. И вкус у них отвратительный. Все, что у них есть — это запах-обманка, — говорит Тэхён на одном выдохе; в чужие глаза напротив взглянуть боится, но даже не знает, что они закрыты.       Ему больно, он сломлен. У него лицо зареванное, а выглядит он таким испуганным, что невольно само сердце словно останавливается. Он боится не то что бы шаг навстречу сделать, но даже и назад — тоже боится.       Чонгук открывает глаза и смотрит на Тэхёна нежно-нежно, а в груди сердце стучит как сумасшедшее.       — Я не прочь быть обманутым тобой.       И подается вперед.       Легкое прикосновение губ, лишь бы понять, что Тэхён не убежит.       И он не убегает.       Наоборот, лишь жмется, целует так невинно, словно маленький и пока еще слепой котенок. Из глаз все еще льются слезы. Но Тэхён поцелуй прерывает, чуть отстраняясь. Чонгук вновь тянется к его губам, бережно держа за талию, но они снова лишь соприкасаются лбами. Легонько так, но оба вполне осознают масштаб катастрофы. Чон хочет спросить, почему Тэхён отстранился, но не оттолкнул, но просто не может. С Тэхёном ему остается только одно. Ждать. А чего и как — не имеет значения. Ему просто нужно подождать, потому что старшему требуется время, которого у них обоих катастрофически мало.       — Скажи мне, — выдыхает Тэхён в самые губы и закрывает глаза.       Чонгук не знает, что сказать. Ему вновь хочется спросить, но он тут же одергивает себя. Нельзя.       — Скажи, — снова палящее дыхание Тэхёна проходится по приоткрытым губам Чонгука. Главное — дышать. Главное — не сорваться. — Что ты ответишь мне, если скажу, что хочу умереть?       Но Чонгук сорвался.       Он снова подается вперед, поочередно оттягивая то верхнюю, то нижнюю губу Тэхёна, прикусывает до крови, а после выдыхает прямо в шею свой ответ:       — Может быть, я полностью бессилен здесь, — он отстраняется, убирает руки с тэхёновской талии и кладет ладони на его мокрые от слез щеки, — но даже если ты умрешь, то я просто пойду за тобой.       — И даже не обернешься?       — Не обернусь, — Чонгук улыбается по-детски, так счастливо и наивно.       А Тэхёну паршиво. От себя паршиво, от своих мыслей паршиво. Ему бы радоваться, от счастья прыгать. Но что самое отвратительное — плохое предчувствие у него не прошло даже после того, как он узнал о смерти Хосока.       Внезапно до ушей доносится какой-то душераздирающий скрежет. Вполне вероятно, что это громкоговоритель, но кому бы в голову пришло делать объявление так поздно вечером? Спустя несколько секунд все становится вполне понятно.              — Ким Тэхён вызывается в кабинет директора. Прямо сейчас.              — Ч-чего? — единственное, что Тэхён может ответить на это. И больше никаких слов, звуков, намеков — ничего. Пустота. Он растерянно смотрит на Чонгука, будто он знает ответы на все вопросы старшего. А Ким смотрит то ли с надеждой и мольбой, то ли с огромным отчаянием и смирением.       — Нет, не ходи, — Чон сжимает его в объятиях еще крепче. Хотя, казалось бы, куда уж крепче? — Давай сбежим, Тэхён.       — Нет.       — Почему нет?!       — Потому что если мы сбежим вместе, ты пострадаешь тоже. Разве нет? Отсюда нет выхода. Для меня — нет.       Он сейчас серьезно? Вот, правда? Чонгук ждал его около этой двери, которую хотелось с петель выдрать с самым корнем, да хоть с куском стены. А Тэхён просто вышел из комнаты, свел Чонгука с ума, а сейчас хочет уйти и умереть. Это что же, получается? Иного выхода разве нет? Разве..?       Если бы только все сложилось хоть немного иначе...       Если бы только...       — Если же ты все-таки обернешься и решишь не идти за мной, — Тэхён поднял голову, взглядом встречаясь с глазами младшего, — то все в порядке.       Сказка Тэхёна должна была закончиться еще на том моменте, когда он открыл глаза в доме Хосока. Потому что он был жив и, наконец, счастлив.       Чонгук теряется во взгляде напротив. Решительный; в нем нет страха совсем. В нем до сих пор один Чонгук, и больше — никого. Но в этом взгляде есть что-то, чего сам Чон никогда не видел прежде. Пусть в отражении глаз Тэхёна виден он, но что там на самом деле? Он хочет крикнуть изо всех сил, взять Тэхёна за руку, прыгнуть из окна, полетев куда-нибудь далеко. Проблема в том, что кричать Чонгук не может больше; в том, что Тэхён уже оттолкнул от себя. В том, что Чонгук не умеет летать.       И поэтому он отпускает.       — Тэхён, я...       Но старший уже ушел. Кажется, убежал на всех парах, лишь сверкая пятками. Чонгук не успел сказать.       Не успел сказать то, что из горла рвалось словно криком; отчаянным, болезненным, не требующим ответа. Чонгук решил подождать. Хотя ждать чего? Есть ли смысл снова ждать? Ждать, ждать, ждать... Его заебало! Он не может! В желудке словно забилось второе сердце, стучась о стенки и вызывая легкую дрожь по всему телу. Что ему сейчас делать? Бежать за Тэхёном, на последнем издыхании моля: «Стой, я найду выход, только остановись»?       Он подошел к столу и взял в руки бумажку, на которой оставил свое послание.       «Не хочу потерять тебя»       Но, кажется, уже потерял.       Потерял, даже не успев получить. Потерял изначально, с самого их первого нелепого знакомства. Только вот та улыбка, которая заставила биться сердце в два раза быстрее, из памяти не сотрется никогда. Даже если Чонгук умрет когда-нибудь, он, будучи мертвым, все еще будет помнить ее. Эти мягкие волосы, длинные пальцы, изящные руки, на которых постоянно было небрежно что-то нарисовано. И глаза. Его глаза — океан, пропасть, бездна, — в которых Чонгук и утонул полностью, без остатка; растворился, словно сахар в кипятке.       — Чонгук, — он не услышал голоса, что раздавался сверху, где-то над головой. Чон даже не заметил, как опустился на пол, прямо возле стола, все еще держа бумажку и сжимая руки в кулак до боли, до побелевших костяшек.       Какой-то человек присел рядом с Чонгуком. Это точно не Тэхён — его голос он бы узнал; он бы узнал даже по тонкому шлейфу запаха, который всегда Тэхёна окутывал. И узнал бы воздух. Его теплоту, слова, которые он пытается сказать, нежный и приятный ветер — он бы узнал. Но это не Тэхён. Поэтому Чонгуку плевать абсолютно.       Этот человек шептал какие-то слова, извиняясь за что-то. Если это Чимин, то Чонгук сейчас просто даст ему в морду, вот только...       — Заметил меня, наконец? — когда Чон поднял голову, то никак не ожидал увидеть перед собой Юнги. — Прием, Чон Чонгук, Земля вызывает.       — Хён, уйди, прошу тебя, — младшему сейчас не хотелось никого видеть абсолютно. У него миллионы вопросов, ответы на которые он не получит, кажется, больше никогда. Настоящее отчаяние — это когда ты понимаешь, какой бы путь не выбрал, он ведет в одно и то же место. В бездну.       — Намджуна сейчас нет в академии, — Чонгук поднял на Юнги полные непонимания глаза. Это что... шутка такая..? Тогда кто делал объявление каких-то пару минут назад, если не Намджун? — Тэхён в его кабинете, вероятно. Там сейчас Чимин. Единственное место, где не стоят камеры видеонаблюдения — кабинет Намджуна. Над окнами и во дворе тоже ничего нет. Я надеялся, что вы придете вместе, но...       — Юнги, ты что несешь? — Чонгук грубо перебил его на полуслове, не дав закончить предложение.       Юнги знает.       Хотя, волнует ли это Чонгука? Ни капли.       — Я несу добро, справедливость, и три ебаные жизни на своих хрупких плечах, мелочь, — процедил он сквозь зубы.       — Одна из которых — ты? — Чонгук старался не смотреть на него. Не было ни сил, ни желания.       — Нет, моя жизнь больше ничего не стоит.       Чонгук молчит. Сказать ему больше нечего. Зачем Юнги пришел сюда? Но Чон просто не осознал слова старшего, которые теперь эхом отдаются в ушах. Камеры видеонаблюдения. Намджуна сейчас нет в здании. Получается...       — Где сейчас Намджун? — в глазах все те же искры надежды, а в груди снова ожило сердце.       — Он поехал... к отцу Хосока. Покупать таблетки. У Сокджина они закончились.       Юнги действительно в курсе всего. Но насколько давно, как он об этом узнал и что его связывает с Намджуном, — сейчас Чонгуку откровенно плевать на это. К черту эти ненужные вопросы, к черту, блять, к черту...       — Эй, эй, подожди, — Юнги уперся ладонью в грудь Чонгука, останавливая его и вновь сажая на пол. — Мы сначала должны обговорить все.       — Время дорого пиздец как, Юнги!       Мин ударил младшего кулаком прямо по носу. Сильно больно. Больно сильно. Блять...       — Успокойся. Мне ли не знать, насколько оно дорого. Поэтому не трать его сейчас впустую, на ненужные слова и действия.       Чонгук замолчал. Но знал бы Юнги, какая буря внутри него сейчас бушевала, знал бы, как младшему даже дышать трудно от простого осознания того, что дело приобрело настолько крутой оборот, что если Намджун вернется прямо сейчас, то Тэхён будет уже мертв. От одной мысли об этом дрожали руки, а второе сердце снова начинало биться и отдавать пульсирующей болью по всему телу. Время. Он ни за что не упустит его сквозь пальцы, словно песок. Сначала думать, а потом — действовать... Да, точно...       — Вы с Тэхёном поедете к отцу Хосока, — Чонгук буквально вылупил глаза, готовясь заорать на Юнги, треснуть по наглой и безмозглой голове. — Так, нет, — он замахал перед носом Чона рукой, словно отгоняя дурные мысли. — Намджуна к этому времени там уже не будет. Чимин проводит вас до автобусной остановки, даст денег на ближайшую неделю и бумажку с адресом. Я же займусь камерами видеонаблюдения и сотру то, что было снято за последние два часа. Подменю видеоряд, вставлю в пленку. Вашего отсутствия на занятиях Намджун не должен заметить дня два. Может, три... Тут как повезет.       Чонгук впитывал все, проговаривал в своей голове по нескольку раз каждое предложение. Он был бы рад такому счастливейшему раскладу. Конечно. Все так просто! Так просто, блять, да...       — Тэхён отказался сбегать.       — Его никто не спрашивал, Чонгук, — Юнги мило улыбнулся. — Отдай мне свой телефон, — Чонгук послушно отдал, видимо, прощаясь с ним навсегда. Но тут в другом драма, не в телефоне, черт его побери. — Умница. А теперь бегом в кабинет. Если их там не будет, то можешь сигануть из окна. До остановки пробежаться, поплакать по дороге. Порассуждать там о том, какие вы все дебилы и помечтать, как ты под венец тащишь свою невестушку, ага.       — Так и сделаю! — Юнги увидел только спину младшего, который уже скрылся за поворотом в длинный коридор. Мин ни на секунду не сомневался, что будет все так, как он и описал.       Раз камеры запечатлели не так много, работы убавилось раз в десять, если не больше. Дело лишь за малым.       — Чимин, бога ради, — Юнги удивился собственному голосу, но не сделал даже секундной паузы между словами, — только попробуй вернуться сюда.       Юнги казалось, что иного выхода нет. Прямо сейчас у него в руке два телефона. Один Чонгука, а другой — Чимина. Он даже не думает ни о чем, когда замораживает их в одной глыбе льда, но все же надеясь, что кто-нибудь из младших все-таки додумается выбросить телефон Тэхёна в ближайшие кусты. Желательно, с раздробленным в щепки аккумулятором.