Light

* * *

      Тэхён старается не думать.       Старается, и у него это отлично получается. Чтобы заглушить гул в голове, он принимается готовить ужин на четверых, совершенно забывая о том, что хотел отпраздновать рождество только с Чонгуком. Это как-то само собой ушло на второй план, потому что если он подумает о Чоне, то либо порежется случайно, либо уронит что-нибудь. Потому что думать о нем было сейчас очень больно. Хотя мысли, связанные с Чонгуком, были самыми счастливыми. Тэхён представлял будущее, которого не будет.       Порой Тэхён думал, что выбрал не ту сюжетную линию, и пошел выполнять побочки вместо того, чтобы заняться чем-то основным. Все его действия кажутся ему неправильными и двоякими, и он постоянно спрашивает себя: «Не нужно ли было сделать это по-другому? Нельзя было сказать что-то более мягче, а что-то — жестче?»       Сожаления — пустая трата нервов и времени, он и сам прекрасно это понимает. Но совершенно ничего не может поделать с собой, потому что его сознание принимает решения на этот счет за него самого. Порой он хочет, расплакавшись, вернуться домой. А потом задает себе такой глупый, казалось бы, вопрос: «А где этот дом? Куда мне идти?». Он хочет вернуться к матери, чей родной запах помнит до сих пор. Проблема в том, что только его он и помнит. Лицо? Ее имя? Голос? Нет. Только запах, от которого уже спустя столько лет лишь тошнит. Это осознавать довольно больно, потому что это единственное, что крепко-накрепко засело в сознании, создавая нечеткий образ человека, который любил Тэхёна больше всего на свете.       Ким чувствует себя пустым. Есть ли у него чувства? Он — будто пустая оболочка, куда забыли добавить то, что есть у других. Или это было раньше, но просто в оболочке есть дыра? Тэхён словно пустая кукла, которая глупо выполняет то, что ей скажут. Бесцельно существует в этом мире, и вынужден опасаться за собственную жизнь, которая, спустя столько времени, приобрела хоть какую-то ценность. И, опять же, не для него.       Из рук выскальзывает сковорода и падает на пол. Тэхён вдохнул и выдохнул глубоко и протяжно, несколько раз. Поднял с пола сковородку и поставил в раковину.       Ему сейчас лучше не прикасаться ни к чему — руки трясутся.       Уперся в стол руками, и вдыхает запах блинов. Пахнет вкусно, но вот единственный блин, который Тэхён почти успел прожарить, валяется в раковине, на сковородке. «Какое же ты ничтожество, раз даже блины пожарить не можешь?», — думает он про себя. Руки все еще трясутся из-за непонятного страха, который копился в нем много лет.       Чье-то теплое дыхание щекотит шею сзади, и Тэхён чуть дергается в сторону от неожиданности.       Чьи-то теплые руки сомкнулись у Кима на животе и притянули ближе.       — Ты же просил, чтобы мы праздновали вдвоем, — долго не пришлось гадать, кто это. Тэхён накрыл руки Чона своими, все еще дрожащими. — Что-то случилось?       — Нет, — Тэхён помотал головой и расслабился в этих объятиях. Зачем думать о плохом, когда время вспять не повернуть? Зачем, если ничего не изменить? — Я пытался приготовить еду, но, кажется, я слишком неуклюжий для этого... — бессовестная ложь.       — Мм, — Чонгук развернул Тэхёна за плечи, чтобы посмотреть на его лицо. — Правда?       Он чувствует, что что-то не так? Нет, это бред. Тэхёна просто совесть внутри сжирает. Но он ему не скажет — не хватит смелости. Или это эгоизм? Видеть в родных глазах боль и слезы — словно пытка. Тэхён видеть этого не хочет, и поэтому молчит.       — Если ты мне солжешь, то я тебя возненавижу, — Чон серьезно посмотрел на старшего. — Помнишь?       Горькое чувство дежавю. Снова.       Тэхён хотел кивнуть, но не успел — Чимин ураганом ворвался на кухню, открывая дверь нараспашку.       — Намджун! Намджун, он... — Чимин дышал тяжело, было ясно, что он бежал прямо с улицы, потому что на нем зимняя белая куртка, и ботинки, на которых остался снег. Щеки и нос красные, а сам он выглядит если не грустно, то очень потерянно. — Юнги звонил профессору Чону... С Намджуном покончено.       Чимин мельком посмотрел на Тэхёна, чьи глаза с каждой секундой все увеличивались. Внутри росла паника. Это что же получается?.. Никто из присутствующих не успел опомниться, когда Чонгук взял Тэхёна на руки, и начал так кружить по кухне, явно радуясь. Ким схватился за него покрепче, пряча слезы. Не давая им течь. Удивительно, что глаза не слезятся даже.       — Теперь мы можем вернуться и жить нормально, — Чон буквально мурлыкал от счастья. Он прижимал Тэхёна к себе ближе, радуясь будто за двоих.       Вся эта радость Чонгука, все смерти... и Хосок... Только сейчас пришло осознание того, что это все было бессмысленно.       Тот способ равноценного обмена, о котором думал ранее Хосок, не сработал. И что за равноценный обмен такой? Десятки жизней на одну?       — Сокджин... — Чимин шмыгнул носом, не прерывая зрительного контакта с Чонгуком. — Сокджин погиб вместе с ним.       Чонгук остановился, но Тэхёна не отпустил.       — Это было его решение? — он наконец заговорил, но голос Кима дрогнул, что явно не осталось незамеченным.       — Юнги сказал, что Сокджин хотел уйти вместе с ним... — Чим вытер щеки ладонью. — И, Тэхён... На пару слов, — он посмотрел на Чонгука. — Можно?       Тот кивнул и оставил этих двоих наедине. Ему что-то казалось неправильным. Если точнее, то, кажется, только он один радовался новости о смерти Джуна. Он — единственный, кто чего-то не знает? Чонгук пошел в гостиную, подавляя желание подслушать разговор. Тэхён не стал бы что-то скрывать... Правильно?              — Тэ... — Чимин подошел ближе, упираясь лбом в плечо друга. — Не смей винить себя в этом, ты слышишь? Слышишь меня, дурак?       Куда делись все слезы? Тэхён внутри весь горит от боли, хочет закричать и разрыдаться, но почему не может?       — Я буквально умолял вас, — Ким сжимает плечи старшего, стараясь оттолкнуть от себя. — Умолял, чтобы вы ко мне не привязывались. Почему в итоге привязался я? И потерял всех... Тоже я...       Сокджин всегда старался улыбаться, всегда помогал. Никогда не спрашивал Тэхёна, чего тот хочет. Не давал ему умереть. Он стал кем-то вроде надежного старшего брата, кто мог понять полностью, словно с одного лишь взгляда. Потому что это проклятье они ощутили на собственной шкуре. Они разделяли это чувство вдвоем; чувство, когда тебя отверг целый мир.       — С Чонгуком... Попрощайся с ним как следует. Расскажи все. Сейчас вечер, на улице темень... У тебя есть время до первых лучей солнца.       — А ты не собираешься мне ничего рассказать? — Тэхён смотрел не грозно, нет. Во взгляде была лишь пустота, словно он и не видит перед собой ничего и вовсе. — Например, с какого хрена твоя кровь в моем теле способна помочь мне переродиться?       Но Чимин промолчал. Посчитал это ненужным совершенно. Вместо этого он решился рассказать Тэхёну то же самое, что и Юнги когда-то давно.       — Дети солнца, — пара глаз смотрела на Чимина, требуя ответов, но он скажет лишь то, что считает нужным. — Ты и Сокджин — дети солнца. Как и все те, кому в этой жизни не повезло. Тех, кто не имеет силы, называют так. Вы умираете точно так же, как и само солнце — не оставляя после себя ни единого доказательства на свое существование. Сжигаете тех, кто рядом, — Чимин сжал края одежды младшего, заглядывая тому в глаза, словно боясь чего-то. — Но я солгал тебе. Тьма не внутри тех, кто силы не имеет. Тьма внутри тех, кто рождается с золотой ложкой во рту. Смешно, правда? На самом деле — это мы никчемные. И когда мы встречаем кого-то с чистым сердцем... Попросту привязываемся. То, о чем ты просил всех нас с самого начала... Это было невозможно. Внутри тебя свет, Тэхён. Его ничем не затмить, поверь, свою силу я знаю и ощущаю очень хорошо... Она в тебе живет, — Пак подошел ближе и положил на макушку младшего ладонь, слегка ероша волосы. — Постепенно становимся одержимы, если чувства, которые испытываем, начинают походить на любовь. Вспомни Намджуна. Он был тем, кто стал одержимым из-за сильной любви.       Тэхён сжал кулаки, начав проклинать самого себя. «Не вини себя ни в чем»? «Это не твоя вина»? Сейчас Чимин скажет это?       — Тэ...       — Не нужно, Чимин, — младший слегка оттолкнул Пака от себя, набирая в легкие воздух.       Все тело ослабло, не хотелось даже есть. Сегодня рождество, а в рождество обычно происходят чудеса... Может, и на этот раз?..       Где-то в глубине души Тэхён понимает, что вероятность такого «чуда» мала настолько, что ее нет и вовсе.       — Я поговорил с Юнги, — Чимин резко обнял младшего, не давая ему уйти. — Сказал, что нет лекарств. Он принесет все, что найдет в твоей комнате в академии, Тэ-я, — он буквально захлебывается словами, дышит через раз и хочет, чтобы все это закончилось. У Чимина дрожат руки, но он изо всех сил сжимает тэхёновскую рубашку, чтобы не дай бог отпустить. — Все будет хорошо!       На мгновение в Тэхёне зарождается маленькая надежда. Он удивленно смотрит на старшего, который обнимает его так крепко, что уже чувствуется боль. И обнимает его в ответ.       — Я расскажу Чонгуку обо всем, — и кивает самому себе, будто убеждая, что это будет правильно. — И если утром меня больше не будет в живых, в следующей жизни я убью себя прежде, чем встречусь с ним, — Тэхён обмякает, держится на ногах еле-еле, но находит в себе силы оттолкнуть старшего в последний раз. — Сколько боли я ему причинил, ты знаешь?       — А сколько он тебе?!       Голос Чимина срывается на крик.       — Ты только и думаешь о том, чтобы ему было хорошо! Совсем о себе забыл?! Посмотри в зеркало, у тебя кости торчат, худой до невозможности! Подумай хоть раз о себе, расскажи ему, что чувствуешь...       Тэхён не ответил. Он молча вышел из кухни, с опаской наблюдая за тем, как перед ним стоит Чонгук, спиной прислонившись к стене.       Их взгляды не встречаются, потому что младший стоит с опущенной головой. Когда Тэхён подходит ближе, Чон, зевая, спрашивает:       — Все хорошо?       Тэхён мог бы оттолкнуть его сейчас. Мог бы уйти, потому что не верил, что сможет увидеть хоть еще один рассвет. Но хочет быть честным хотя бы сейчас.       — На самом деле, нет, — когда Ким отвечает таким тихим голосом, младшего этого нисколько не удивляет, почему-то. Он все еще стоит с опущенной головой и ждет, когда хен продолжит. — Пойдем в комнату? Я все расскажу.       Чонгук чувствовал, будто что-то не так. Тэхён словно и не рад был, что умер тот, у кого в планах было его убийство.       Они оба сели на кровать, но молча. Тэхён не знал, как начать разговор, поэтому для начала решил спросить Чонгука о том, что волновало больше всего:       — Если я в скором времени уйду, ты станешь меня ненавидеть?       — Да, — это будто истина, аксиома, которую нужно запомнить им обоим. Тэхён слегка улыбнулся, потому что знал, как именно ответит младший.       — Тогда можешь начать испытывать ко мне ненависть прямо сейчас?       Что-то внутри Чонгука сейчас упало вниз. От сердца и до самых пят прошиб словно ток. Но он ведь понимал, что здесь что-то не так. Понимал, но старался сделать вид, будто ему показалось.       — Сейчас не могу, ты все еще со мной.       Ким рассмеялся, закрывая глаза руками, — ему очень сложно говорить об этом. Он решает начать издалека, с самого начала, и описать все, что чувствует сейчас.       — Когда я только получил от профессора Чона эту силу, она у меня не проявлялась. Все тело было будто в огне, меня лихорадило каждый день. Тело отторгало эту чертову магию. Мне сказали, что я, возможно, в скором времени умру от разрыва сердца, потому что тот период был очень сложным для всего моего организма. Поэтому, чтобы не держать эту силу в себе, я решил ее выпустить... С температурой под сорок градусов я выходил в дождь на улицу, подальше от этого дома, чтобы не дай бог задеть, если что-то пойдет не так, — Тэхён улыбнулся своим воспоминаниям, хотя раньше, вспоминая это, последнее, что он мог сделать — это выдавить из себя улыбку. — Каждый день я приходил и бил кулаками по стволам деревьев. Из-под ладоней виднелся один лишь дым и кровь, стекающая по стволу, но никак не огонь. Через месяц после таких каждодневных размахиваний кулаками, я свалился в обморок, а когда проснулся, то обнаружил, что место, на котором я лежал, выжжено до тла.       Чонгук слушал внимательно. Даже когда Тэхён прервал рассказ, Чон не хотел говорить что-либо. Потому что знает — это точно не все, что ему хотели сказать.       — Меня сразу предупредили о том, что проживу я максимум до тридцати лет, если буду принимать лекарства правильно. Но этим предупреждением я пренебрег, — Чонгук сразу вспоминает, как увидел старшего, когда он лежал на полу в агонии. Это побочный эффект от недостатка веществ, которые находятся в лекарствах, что пьет Тэхён. — На протяжении всего времени, что у меня была сила, я всячески старался от нее избавиться. Мне был противен тот человек, которого из меня сделали. Но от этой силы не избавиться — только если умереть. Я специально принимал таблеток все больше и больше, а после держался без них целую неделю, но просто свалился в обморок в конце шестого дня.       — Ты не хотел жить? — Чон впервые прервал старшего, потому что тот подобного так и не произнес.       — Хотел, — честно ответил он. — И сейчас хочу.       — Тогда почему пытался убить себя?       — Потому что знаю, что в этой жизни, которую я так хочу прожить, не будет счастья.       Чонгук опускает голову, не зная, как реагировать, потому что ему просто хочется разрыдаться, но он не может. Поэтому молчит. Молчит и ждет, когда тот, чья жизнь ему важнее собственной, расскажет все. То, что должен был рассказать с самого начала.       — Но в моей жизни появился ты, а я... — Чонгук не поднимает голову, потому что не хочет видеть в глазах напротив боль. — Я просто, как последний эгоист, хотел завести друга, который не узнает обо мне... О том, что внутри меня яд, который медленно сжирает меня. О том, как же сильно я хочу жить. И о том, как я... — он на секунду перестает дышать. — Способен любить... — щеки мокрые от слез, но Тэхён не вытирает их, позволяя им стекать по коже. Потому что не чувствует. Он не знает, что плачет, и не чувствует, что сейчас нужно плакать. Может, только сейчас пришло осознание того, что это конец? Конец для них обоих.       Чонгук сидит все еще с опущенной головой и видит, как прозрачные капельки падают на простынь, прямо перед Тэхёном, оставляя на ткани мокрые следы.       — И, знаешь, — старший не узнает собственного голоса. Потому что его настоящий голос не такой сломанный, не такой охрипший и не такой тихий, словно он кричал из последних сил, но не был никем услышан, — никто, кроме тебя, не знает о последнем...       Чонгука бесит это. Бесит неимоверно. Почему он не может хотя бы на этот раз сказать три этих чертовых слова? Он злится на это, но все прекрасно понимает. Он внутри ломается. Ломается, когда поднимает голову и видит, как глаза напротив закрыты, но из-под ресниц видны слезы, которые по щекам текут очень медленно. Чон придвигается ближе и сталкивается с Тэхёном лбами, смотря в его глаза, которые все еще закрыты. Он целует старшего поочередно в каждое веко, а затем тихо спрашивает:       — Ты же помнишь, что я сказал? — он улыбается, а Тэхён плачет только сильнее, чуть кивая головой. — Если ты уйдешь, то я последую за тобой.       — И даже не обернешься? — старший шмыгает носом, наконец открывая глаза.       — Не обернусь, — еще одна аксиома, которую им предстоит запомнить.       Их взгляды встречаются и прямо в этот момент внутри обоих зарождается чувство опустошенности. Они заняли самое огромное место в сердцах друг друга. Что будет, когда один из них просто исчезнет? Внутри Чонгука сейчас небольшая дырка, которая разрастается с каждой секундой, словно выжимая все жизненные силы.       — Пообещай мне кое-что, — Тэхён ни на миг не прерывает зрительного контакта, а когда Чонгук утвердительно кивает, даже не спрашивая об обещании, то решает продолжить. — Если мы встретимся когда-нибудь снова... Прошу тебя...       Тэхён хочет сказать, чтобы Чонгук не забывал о нем. Чтобы продолжал его ждать, чтобы...       — Пожалуйста, забудь меня.       Но с губ срывается совершенно другое.       Чон не удивляется этим словам, и не удивляется даже тому, что в следующую секунду у него защипало в глазах. Он слегка усмехается и тихонько кивает. Кладет на щеку старшего ладонь, чуть поглаживая. Не верит. Он не верит, что так скоро потеряет это тепло.       — Я не хочу, чтобы ты уходил куда-либо, — предательские слезы начинают течь, будто чувства разом нахлынули, будто осознание происходящего только сейчас четко видно перед глазами, — и я не уверен, хватит ли мне сил уйти вместе с тобой, — Чонгук подается вперед, нежно целуя Тэхёна в губы. — Не уверен, встретимся ли, — еще один легкий поцелуй, — но даже если это случится, вычеркнуть тебя из памяти... Я не хочу... Это не в моих силах, знаешь? Я не хочу забывать тебя... И чтобы ты забыл меня — тоже.       Чонгук такой же эгоист, как и Тэхён. Но Ким сейчас хочет подумать о своем последнем желании, которое противоречит тому, что он только что сказал Чонгуку. Он хочет, чтобы они встретились снова когда-нибудь. Чтобы эти чувства для них двоих не были такой тяжелой ношей, когда ничего невозможно предотвратить. Хочет, чтобы мир стал другим.       Он просто хочет жить как самый обычный человек.       Чонгук кладет ладонь на грудь Тэхёна, толкая того на кровать. Ким особо не сопротивляется: не хочется, во-первых, а во-вторых — он слишком слаб. Морально и физически слаб. Слабее Чонгука, слабее каждого человека на этой чертовой земле. Он знает, чего хочет Чонгук, и знает, что говорить «Нет» он ему не собирается.       Потому что хочет того же.       И даже плевать, что в мыслях только сомнения. Не хочется отпускать, не хочется уходить, но так им обоим будет сложнее... Или же нет?       — Я люблю тебя, — надломлено шепчет Чонгук, пытаясь найти в глазах напротив какой-то отклик, хоть какой-то ответ.       Но там пусто.       И он считает, что это сейчас не важно. Не дожидаясь ответа, Чон целует старшего в губы снова, проникая языком внутрь, пытаясь быть нежным, но выходит очень грубо и остервенело. Чонгук буквально заставляет Тэхёна задыхаться, заставляет сжимать простынь в кулак до треска плотной ткани.       Внутри Чона что-то требует разорвать тело старшего в клочья, но какая-то его часть (та самая здравомыслящая) плачет, как маленький ребенок, будто потерял маму в огромной толпе. Словно его оставили одного в этом мире, и внутри обида растет, словно снежный ком... Обида на того, кто оставил. И на тех, благодаря кому найти все никак не получается...       Чонгук привстает, снимая с себя футболку. На его удивление, Тэхён не остается лежать просто так. В его стеклянном взгляде не читается совершенно ничего, будто он потерял все чувства. Будто разучился чувствовать. Он снимает свою рубашку аккуратно — не так, как Чонгук. «Как бы ты ее не сложил аккуратно, и не положил в шкаф», — думает Чон. Но Тэхён кидает рубашку на пол, поворачиваясь к Чонгуку.       — Может, скажешь что-нибудь? — в ответ — молчание. — Ты не ответишь мне? Ты хоть представляешь, что я собираюсь...       Тэхён не отвечает ничего. Он подается вперед и целует Чонгука, словно желая, чтобы он замолчал.       Ким не понимает, что с ним не так. Не понимает, что с ними не так. Он чувствует, будто не должен говорить Чонгуку о своих чувствах. Будто если он скажет это, что-то случится. И из-за этого плохого предчувствия он лишается Чонгука. Он прямо сейчас словно отталкивает его, но не желая делать этого.       Вместо этого он берет Чона за руку, прижимая его ладонь к своему паху, и тихо стонет в поцелуй. Чонгук же поймет? Поймет его без слов?       Ответ на эти вопросы приходит мгновенно. Чон чуть сжимает его член через ткань джинс, и Тэхён инстинктивно толкается в его руку. Снизу живота приятное тепло, а руки чуть трясутся, когда Тэхён тянется к шее младшего, чтобы обнять. Но Чонгук снова толкает Кима в грудь, заставляя упасть спиной на матрас.       — Тэхён, — Чон словно в прострации шепчет его имя, чуть ли не плача.       — Чонгук, закрой дверь, — младший покрывает шею Тэхёна поцелуями, прикусывая кожу, и сразу же зализывая ранку, оставляя красные следы.       — В пизду эту дверь, — рычит он, не отрываясь от шеи, попутно расстегивая ремень собственных джинс.       Нижняя одежда их обоих летит туда же, куда и верхняя — прямиком на пол. Чон не желает останавливаться ни на секунду, им овладело какое-то желание, на грани отчаяния. Возбуждение — оно есть. Сильное, ненормальное... Но разум словно затуманен, и они оба понимают, если бы не этот чертов рассвет, который заберет чью-то жизнь, они бы не сделали этого... так.       Они целуют друг друга так, будто сейчас разваливается весь мир. Так, будто остались считанные секунды.       Так, как и должны.       Чонгук целует Тэхёна в живот, поднимаясь губами выше, оставляя дорожку из поцелуев, словно стараясь запомнить каждый сантиметр этого тела. У Тэхёна ребра чуть ли не торчат, и Чонгуку бы нравилось это, если бы не ноющее чувство в груди. Он выглядит настолько болезненно худым, что Чон боится, что сломает его.       — Все хорошо, — Тэхён ловит его сомневающийся взгляд.       И Чонгук был бы рад поверить в это.       Рука младшего оглаживает кожу Тэхёна и спускается ниже. Шея, грудь, живот... Когда ладонь ложится поверх тонкой ткани боксеров, Тэхён недовольно шипит.       — Сними.       — А сам? — Чонгук улыбается.       — Боже, Гук... — Тэхён смущается такого взгляда, хоть и не должен. Чонгук смотрит нежно, но где-то там, в самой глубине его взгляда, нет ни намека на нежность.       Чон проводит ладонью по своему уже твердому члену вверх-вниз, утробно рыча, а второй рукой сжимает внутреннюю часть бедра старшего. Тэхён отталкивает его руку и зло снимает остатки своей одежды, недовольно смотря на Чонгука. Но как только Тэхён собирается открыть рот, чтобы сказать что-то, Чон затыкает его поцелуем. Младший облизывает два своих пальца, обводя вокруг колечка мышц Тэхёна. Его голос немного дрожит, когда он стонет, что заводит Чонгука еще больше.       — В-все хорошо, у меня ведь уже... — начинает было Тэхён, но его грубо затыкают, просовывая язык между приоткрытых губ.       — Нет, говорить о своих возможностях ты будешь как-нибудь в другой раз.       Чонгук без предупреждения вставляет в Тэхёна сразу два пальца. Старший стонет словно шепотом, после тяжело дыша, пытаясь быть как можно тише. Чону это не нравится, поэтому он двигает пальцами внутри него, наращивая темп, заставляя каждый раз срываться стонам с губ Тэхёна. Третий палец входит на удивление легко, и Чон от этого, по правде говоря, теряется. Он хочет стереть прошлое Кима из памяти их обоих, хочет, чтобы это случилось не с ним, а с кем-нибудь другим...       Он вытаскивает пальцы из Тэхёна с естественным хлюпом, заставляя того тихо хныкать.       Все остальное время для них проходит, словно в тумане. Чонгук не помнит, как вставил в Тэхёна свой член, не помнит, как он кричал и уже по-настоящему сорвал голос.       Тэхён плакал.       Словно ему все это время было неимоверно больно.       Чонгук вышел из него, как только кончил прямо внутрь, особо не заботясь о том, как себя чувствует Тэхён. Он не ложится рядом, а просто продолжает нависать над старшим в том же положении, в котором его и имел. Тэхён все еще прячет свое лицо в сгибе локтя, дрожа всем телом.       — Прости, Тэ, не стоило этого делать... — в ответ он лишь громко шмыгает носом, плотно поджимая губы. — Прости, — Чонгук целует его в локоть почти невесомо.       Когда Тэхён убирает руку от лица, Чон может увидеть, насколько старший разбит. Он хочет ударить себя за то, что заставил пройти его через это, но...       — Да, не стоило, — Тэхён понижает голос и говорит полушепотом. — Потому что теперь мне только больнее осознавать, что мы больше не будем рядом.       Чон думал, что дело в другом. Потому что забыл. За всей этой чертовой похотью он забыл о самом главном и важном, и прямо сейчас он заслуживает получить удар по морде. Чонгук смотрит сверху вниз на то, как Тэхён трет свои щеки и глаза, в попытке успокоиться. Но не выдерживает и перехватывает его запястье.       — Я слышал, на самом деле, — старший смотрит него непонимающе, но Чонгук сразу пояснил, что к чему. — Слышал про перерождение.       Тэхён широко открыл глаза. Значит, он..?       — Ты знал, что я умру до рассвета еще до того, как я рассказал об этом?       — Я плохо услышал этот момент... — Чонгук слегка улыбается и отводит взгляд. — Потому что не хотел верить в услышанное и уверял себя, что мне просто показалось. Мне запомнилась та часть, где Чимин назвал тебя и Сокджина детьми солнца. Запомнил, что ты спросил о перерождении. И ты говорил о том, что, возможно, мы еще встретимся.       — Я не хотел тебе об этом рассказывать.       — Почему?       — Потому что сам не верю, — Тэхён кладет ладонь на его щеку, вытирая слезу, которую Чонгук даже не заметил. — Я не хочу давать тебе ложных надежд на этот счет. Тот факт, что мы можем еще когда-нибудь встретиться, успокаивает. Правда же?       Чонгук улыбается, кладет руку поверх его на своей щеке и согласно кивает.       — Я не хочу давать ложных надежд, Чонгук, — Тэхён повторяет эти слова, словно боясь, что Чон может пропустить их мимо ушей, может просто специально проигрорировать. Но поскольку улыбка с лица исчезает мгновенно, Тэхён убеждается, что младший в первый раз его не услышал. — Я, на самом деле, хочу увидеть, как ты живешь дальше. Если это возможно. Хочу видеть, как растешь, становишься старше, трудишься, не покладая рук... Прямо как в первые недели нашего знакомства, и до него. Хочу видеть тебя, но...       Тэхён закусывает губу, проклиная собственный голос, который дрожит. Но он сдерживает слезы, и весьма успешно.       — Рядом с тобой меня быть не должно.       Чонгук сильнее сжимает ладонь на своей щеке, словно умоляя Тэхёна замолчать, потому что сам ни слова сказать не может. И старший этот жест понимает, поэтому чуть приподнимается и целует Чонгука в кончик носа.       Чон невольно смотрит на настенные часы. 5:49.       — Во сколько восход? — спрашивает он, не глядя на Тэхёна, а тот в свою очередь смеется искренне, и очень громко. — Пиздец смешно, знаешь!       — Ребенок, — смеется он. — Я не сахарный, от лучика света не растаю.       — Но почему Чимин именно на рассвете заострил такое внимание?       — Не знаю, — Тэхён пожимает плечами. — На самом деле, я могу исчезнуть как до рассвета, так и после. Чимин не рассказывал мне о подробностях, но...       В дверь стучат очень сильно и настойчиво; настолько, что петли ходуном ходят вверх и вниз. Тэхён подрывается с кровати, надевая на себя все свои вещи, которые валялись на полу, и сказал Чону сделать то же самое.       — Я же, блять, просил дверь закрыть!       — Да закрыл я! — возникает Чонгук, кивая в сторону прохода. Щеколда и правда закрыта...       Чонгук плюхается обратно на кровать, а Тэхён бежит к двери, за которой стоит радостный-прерадостный Чимин с пакетом в руках.       — Это лекарства! — гордо заявляет он. — Юнги принес только что!       Чонгук поднимается с кровати и неверяще смотрит на Чимина, от которого счастьем за километр разит. Но Тэхён, кажется, той же радости не испытывает.       — Что такое? — спрашивают они одновременно у Кима, а тот лишь молчит и отвечать явно не собирается.       За спиной Чимина появляется профессор Чон вместе с Юнги. Профессор смотрит на Тэхёна так, словно ему его жалко, и Чонгука от такого взгляда передергивает.       — Я уже объяснил Юнги, в чем дело. И вам объяснить тоже труда не составит.       И на Тэхёна он не смотрит больше специально. Как и сам Ким на него. Он лишь отходит чуть назад, надеясь, что провалится в пропасть и исчезнет, но сзади его хватает за плечи Чонгук, чуть поглаживая.       — Если бы ты был пропастью, я бы в тебя провалился, — бубнит он себе под нос.       — Что? — Чонгук удивленно распахивает глаза, слегка усмехаясь. — Забавный флирт, знаешь.       — Это не флирт. Говорю, как есть.       И все веселье уходит куда-то далеко, когда профессор берет пакет с лекарствами и выкидывает в окно. Все смотрят на него, словно на сумасшедшего, но не Тэхён. Он все еще старается не смотреть. Но ровно до тех пор, пока Чимин не кричит обеспокоенным голосом: «Я сейчас принесу!».       Пак удивленно смотрит на Тэхёна, когда тот хватает его за запястье.       — Сначала выслушай, — взгляд его тяжелый, а глаза словно потухли. Чимин, кажется, теперь понимает, что к чему.       — Они не помогут? — профессор утвердительно кивает, а Тэхён опускает взгляд в пол.       Чонгук смотрит на Тэхёна растерянно. Он знал. Сердце ноет, а руки так просятся обнять старшего, и Чон позволяет себе эту маленькую слабость. Подходит ближе, целует в висок, и прижимает к себе. На удивление самого Чона, Тэхён жмется ближе, словно эти объятия — его единственное убежище. И Чонгук понимает. Понимает его без слов.       — Что же тогда делать... — Чимин растерянно смотрит на профессора, но Чонгук перебивает его.       — Можете выйти, пожалуйста? — просит он, и Тэхён в его руках чуть задерживает дыхание.       Юнги смотрит настолько обеспокоенно, что, кажется, Чонгук впервые видит этот взгляд. Но младший кивает, словно уверяя, что все в порядке. Мин выходит первым, таща за собой Чимина, который готов снова заплакать. Профессор понимает чувства Тэ не хуже самого Чонгука, поэтому единственное, что он говорит на прощание:       — Я буду молиться на твое счастье там, где ты обретешь новую жизнь, — и уходит за дверь, пряча такие же слезы, которые готов был лить Чимин еще мгновение назад.       Тэхён жмется к Чонгуку ближе, и младший знает, что у него самого глаза на мокром месте.       — Ты не хотел прощаться? — и он кивает.       Чонгук понимает, почему. Но Тэхён сжимает рубашку сильнее, произнося тихое:       — Спасибо, Чонгук... — и чувствует, как собственное сердце словно останавливается. — Я...       — Нет, замолчи, — перебивает младший, не желая слышать больше ни слова, потому что знает. Он понимает и видит. — Замолчи, пожалуйста...       Он позволяет себе чуть отстраниться от Тэхёна, подмечая, что на его левой щеке красуется белая тонкая полоска, словно трещина, которая излучает мягкое свечение. Чонгук дотрагивается до нее кончиками пальцев, ощущая, как кожа старшего в этом месте словно горит.       — Что там? — спрашивает Тэхён. — Щиплет.       У Чонгука глаза слезятся, но не более того. Нос покраснел, а голос и вовсе стал тембром ниже и тише в несколько раз.       — Больно?       — Да.       Чонгук осторожно берет лицо Тэхёна в свои руки и целует в то место, где начинают появляться новые еле заметные трещинки.       — Разве смерть может быть такой? — Ким ни на секунду не перестает улыбаться.       — Тэхён...       — Я эгоист ведь, правда? — Чонгук кивает моментально, чем вызывает смешок у старшего. Но ему сейчас так больно, что, кажется, будто еще одно мгновение — и он распадется на маленькие кусочки. Как хрусталь, осколки которого больше не собрать воедино, потому что большая часть из этих осколков — словно пыль. — И раз я эгоист... — Тэхён подходит ближе и обнимает Чона из самых последних сил, что у него остались, а их немного и вовсе. — Постой так со мной.       — Ты просто изверг, — Чонгук обнимает его в ответ, понимая, что иначе он поступить не может.       — Прости меня... — шепчет он.       Кожа Тэхёна начинает светиться словно изнутри. Чонгук снова переводит взгляд на часы.       6:10. Ровно.       — Восход только через три ебаных часа, Тэхён, — Чон пытается изо всех сил заставить себя улыбнуться и попытаться не чувствовать, будто Тэхён в его руках словно растворяется.       Ноги старшего будто немеют; он цепляется за Чона и просит сесть вместе с ним на пол. Но они ложатся. Тэхён не отпускает Чонгука ни на секунду, все еще зарываясь лицом куда-то ему в область шеи. Температура его тела все поднимается, а Чон старается сделать ветер в комнате холодным; таким, чтобы тело старшего остыло хоть чуть-чуть... Чтобы остановить это хоть на одно мгновение...       — Быть одному в такой момент, наверное, намного больнее, — голос у Тэхёна совсем тихий, но Чонгук слышит все. Старается погладить его по спине и осознает, что жар постепенно спадает. Но когда на его руке остается тепло и что-то мокрое, он смотрит на свою ладонь и по его щеке снова скатываются слезы.       На ладони кровь.       Если бы Тэхён нашел выход, он бы сказал. Если бы Тэхён знал или хотя бы верил в то, что выживет, то он бы сказал. Он не стал бы молчать, не стал бы плакать... А все потому, что знал, точно знал, что его ждет.       — Тэ... — шепчет Чонгук, но он не слышит собственного голоса, когда тело, что он обнимал секунду назад, растворяется перед ним.       — Эй, Чонгук-а, — Тэхён почти кладет ладонь на щеку младшего, но не касается, чтобы не думать о том, что его рука может, словно бестелесный дух, пройти сквозь тело Чона. — Я стану ветром и дождем в мире, в котором будешь ты.       «Пожалуйста, нет», — Чонгук забывает произнести это вслух, когда он смотрит в любимое лицо, на котором застыла улыбка. И в следующую секунду ленты света — единственное, что осталось от его любимого человека — уносит ледяной ветер, который кружит в комнате.       На ладони Чонгука кровь человека, который умер. На его ладони кровь того, кого он полюбил; того, кто исчез бесследно, оставив после себя лишь одежду, пропитанную кровью, и одно разбитое вдребезги сердце. Сердце, которое все еще бьется. И Чонгуку не хочется, чтобы оно билось. Потому что больно. Больно, ведь он на полу сжимается, и, кажется, кричит во все горло, забывая обо всем на свете.       Чимин, стоя за дверью, прижимается к Юнги, не жалея ни слез, ни собственные нервы.       А Чонгук выглядит так, будто сходит с ума. Плачет, не переставая; кричит, чтобы заглушить боль.       «Если я в скором времени уйду, ты станешь меня ненавидеть?»       «Тогда можешь начать испытывать ко мне ненависть прямо сейчас?»       Может... Всем сердцем ненавидит...       «Ну и чего ты разревелся? Одному в комнате спать страшно?»       Чонгук слышит голос в своей голове, словно его обладатель где-то рядом, но это просто гребаная иллюзия. И он ответит точно так же, как и в прошлый раз:       — Страшно... Даже не представляешь, насколько...       Как быть ребенку, который уже понял, какую из двух доступных ему дорог предстоит пройти? Понял, и был готов к этому самого начала. Его дорога не светится и не переливается яркими красками по краям, не ведет высоко-высоко, возвышаясь к небу. Его дорога больше напоминает вязкое и совершенно прямое болото, которое в каком-то определенном месте обрывается. И что же ребенку остается? Конечно смириться. Иначе и быть не может.

— Не уходи больше. Никуда и никогда. Обещай мне. — Никуда и никогда. Я обещаю.