Мальчик и его Тень

      Я не знаю, что сделал с моим милым Тсунаёши чёртов старик. Но это было что-то плохое.       Нет-нет-нет.       Тсуна начал меняться. Тсуна изменился. И эти изменения мне ужасно не нравились.       Потому что малыш больше не видел и не слышал меня. Когда я поняла это, меня охватил столь сильный ужас, что я забилась под кровать в комнате Тсуны, сжавшись так сильно, как только могла, и не вылезала оттуда несколько дней кряду. Малыш искал меня, я видела и слышала как он искал меня. Но он больше не слышал и не видел меня. Несколько раз Тсуна заглядывал под кровать, но ничего не замечал. Он был расстроен, а я была так подавлена, что могла лишь лежать под его кроватью и рыдать.       Пожалуйста, нет.       У меня отняли единственного дорогого для меня человека. Единственного, кто меня видел и слышал.       Прошу…       У меня отняли того, кого я поклялась оберегать.       …только не это.       Потом я, конечно, успокоилась. Заметила и другие изменения в Тсуне. И первыми были его глаза. Когда-то янтарно-оранжевые, теперь они были обыкновенного карего цвета и лишь у самого зрачка был едва-заметный тонкий рыжий ободок. С обычными глазами Тсунаёши выглядел дико, не собой.       Я помнила, как другие мамочки на детской игровой площадке удивлялись цвету и яркости глаз Тсуны. Помнила, как задумывалась, не будут ли у него в будущем из-за этого проблемы.       Додумалась. Накаркала.       Теперь у Тсуны такие же глаза, как и у всех. Теперь он не видит меня. Не слышит. Теперь он остался один.       И я тоже теперь осталась одна.       Потом я заметила, что Тсуна стал ещё более неуклюжим, чем прежде. Потом в глаза бросилось то, сколь рассеян и рассредоточен он стал. Малыш начал часто ронять что-то, спотыкаться, наталкиваться, забывать. Не мог сосредоточиться на выполнении задания, хотя раньше это не вызывало у него проблем и он с лёгкостью мог уделить одному делу всё своё внимание.       Он становился всё более неуверенным в себе. С каждым днём его уверенности становилось всё меньше.       А я могла только наблюдать за происходящими с Тсунаёши изменениями, молча следуя за ним по пятам.       Это было ужасно.       Неправильно.       А мои попытки пробиться к нему не приносили абсолютно никакого результата. Я не могла заставить Тсуну снова увидеть меня, или хотя бы услышать. У меня не получалось даже пробиться в его сон, чтобы хоть так показать что я всё ещё рядом.       Я снова была бессильна.

***

      Рано или поздно дети забывают своих воображаемых друзей.       У маленького Савады Тсунаёши был воображаемый друг.       Её звали Каге-чан (такое имя дал ей однажды Тсуна) и она была самым лучшим другом на свете, по мнению маленького Савады Тсунаёши. Тсуна видел её столько, сколько себя помнил. Каге-чан всегда была рядом и всегда выглядела нечётко, расплывчато, а иногда и вовсе меняла форму, чего даже сама, кажется, не замечала. Но Тсуна не боялся её, потому что Каге-чан была его другом, у неё были добрые глаза и улыбка. А ещё он откуда-то очень чётко знал что Каге-чан никогда его не бросит, что она всегда будет рядом, защитит и поможет.       И она помогала. Когда маленький Тсуна что-то не понимал, то первым делом он шёл к Каге-чан. Потому что у Каге-чан всегда получалось объяснить всё так, чтобы понятно было сразу. Мама тоже объясняла, но у неё не всегда получалось объяснить с первого раза. Каге-чан могла рассказать почему воробьи купаются в песке и почему одни облака летают ниже других куда понятнее.       Она защищала. От большой и страшной собаки. С тех пор Каге-чан всегда отгоняла собак, если они подходили слишком близко. И от машины. Тсуна знал, что идти не следует, но если бы не Каге-чан — он всё равно пошёл бы. А от страшного дяди с плохими намерениями (Тсуна знал, что он хотел сделать недоброе, но котят увидеть хотелось) Тсуна защитился сам, когда закричал по совету Каге-чан.       А однажды, после того как Тсуне впервые начали сниться плохие сны, Каге-чан начала наколдовывать на его потолке звёздное небо. Такое, какого в городе не увидишь, потому что, как объяснила Каге-чан, в городе слишком светло, а звёзды светят слабее и поэтому их не видно. Что поэтому же звёзд не видно днём. А ещё Каге-чан рассказывала такие сказки, каких не знала мама. Тсуна засыпал под колдовским звёздным небом, слушая сказки, и кошмары ему больше не снились.       Каге-чан была рядом столько, сколько Тсунаёши себя помнил. Когда он засыпал — она была рядом с ним. Когда он просыпался — она была рядом с ним. Только иногда Каге-чан пряталась у него за спиной, или под диваном, или под кроватью, или уходила в другую комнату. Но она по прежнему была рядом. Тсуна знал, что Каге-чан могла уйти в любой момент, но верил, что она останется рядом, потому что должна защищать его. Потому что она сама так сказала.       И когда, после отъезда дедушки Тимотео, босса того дяди, который был папой Тсуны, Каге-чан вдруг пропала, в её пропаже он обвинил именно их. Потому что маленький Савада Тсунаёши знал, что Каге-чан ни за что не ушла бы, не предупредив его. Потому что Тсуна знал, что в пропаже Каге-чан виноват, даже больше папы, дедушка Тимотео. «Они спрятали Каге-чан где-то рядом, — думал Тсуна, пытаясь отыскать подругу. — Но я обязательно найду её!»       Тсуна не понимал, откуда он чётко знает те или иные вещи. Что не следует идти туда, что этот человек задумал недоброе, что сейчас ему говорят правду, а сейчас — нет. Он только знал что этому чувству следует верить. Потому что так сказала Каге-чан, а она ему не врала и желала только добра. Это тоже говорило то самое чувство.       Поэтому Тсуна чётко знал, что Каге-чан где-то рядом. Он просто почему-то не может её найти.       Но время шло, а Каге-чан найти всё не получалось. И то удивительное чувство стало пропадать. Тсуна больше не мог определить куда не следует идти, не мог больше отличить человека с плохими намерениями и перестал понимать когда ему лгут.       Он стал постоянно падать и ему стало трудно заниматься. Даже в кругу сверстников на игровой площадке, куда его изредка выводила мама, Тсуна больше не чувствовал себя уверенно. Появлялось всё больше и больше непонятных вещей, а объяснить их было некому. Объяснения мамы Тсуна почти не понимал, а Каге-чан не было рядом.       Время шло, Тсуна искал Каге-чан всё реже.       А потом Савада Тсунаёши пошёл в первый класс младшей школы и ему стало не до друзей.

***

      За прошедшие с того рокового дня годы я так и не смогла ничего не сделать с тем, что сотворил мерзкий старик с Тсуной. С того дня малыш так и не смог больше увидеть меня — ни во сне, ни наяву. А пойдя в первый класс младшей школы и вовсе забыл о моём существовании.       Но уйти я так и не решилась.       Да, я осталась одна. Снова, в своеобразном вакууме, как тогда. Но я обещала Тсуне что буду защищать его. И я защищу его так, как смогу, даже став не более, чем его тенью.       Просто теперь это стало немного сложнее. И что-то подсказывало мне, что действовать в открытую (относительно) нельзя.

***

      Девять лет.       Девять. Грёбанных. Лет.       За которые мы с малышом Тсунаёши успели вдоволь настрадаться буквально от всего, начиная с соседской шавки и заканчивая одноклассниками. Но, думаю, лучше обо всём по порядку.       Нана, по совету Емитсу, так и не отправила Тсуну в детский сад, чем очень меня разозлила. Настолько, что если раньше я закрывала глаза на абсолютно любые её поступки, которые не считала правильными, то теперь у меня это делать просто не получалось. В действиях Наны мне не нравилось практически ничего. Ни её решение не отдавать Тсуну в садик, ни её излишняя мягкость к нему, ни её методы воспитания. В особенности меня бесила её слепая вера и потакание Емитсу.       Я признавала, что из-за невозможности общаться с Тсуной, мой характер ужасно испортился. Я не отрицала, что была весьма предвзята. Но я не собиралась что-либо делать с этим. Не было ни моральных сил, ни желания. Особенно глядя на результат всего.       Особенно после того как я поняла что все те эмоции, вся та физическая и душевная боль, что чувствовал он, передаётся и мне, в одностороннем порядке. Я злилась, бесилась, ненавидела и строила планы мести, но когда от бессилия опускал руки малыш, то же вынужденно делала и я. Если ему становилось плевать, то у меня просто не получалось побороть все те усталость и смирение, что волнами, накрывающими с головой, накатывали на меня передаваясь от мальчишки.       Частично спасти от этого могла только собственная Воля, заставляющая наблюдать и пытаться искать первопричины всего.       Раньше я не обращала внимания, насколько часто Тсуну выводили гулять на детскую игровую площадку. После потери связи с ним как-то неожиданно оказалось что такие прогулки были редки. Потому что в основном Тсуна выходил за пределы дома в компании матери только в магазин. Было понятно, почему малыш не остаётся дома один, но вот причина по которой Нана водила своего сына на игровую площадку столь редко оставалась неясной. Тсуна был, грубо говоря, заперт в четырёх стенах, не общался со сверстниками и, разумеется, для такого неуверенного и робкого ребёнка это имело не самые приятные последствия.       От общения с людьми отвыкаешь очень быстро. И когда Тсунаёши пошёл в первый раз в первый класс (начальной школы), у него просто не получилось завести друзей. Потому что он не знал, как это делается. Не решался заговорить первым, слишком много заикался когда обращались к нему. И, разумеется, падал на ровном месте, споткнувшись о собственные ноги. Не то чтобы это происходило часто, но в сравнении с другими детьми…       Очень скоро у Тсуны появилось его первое школьное прозвище — Неуклюжий Тсуна.       Малыш приходил домой расстроенный, а Нана только охала и ахала. Я долго не могла понять почему всё происходит именно так. Потом до меня дошло.       Нана вовсе не дура. Но у неё абсолютно отсутствует воля к решению тех проблем, которые она не может решить походя, самым простым способом. Ей легче не видеть их. Даже не сделать вид, что не видит, а именно не видеть. Потому что так проще.       Даже если дело касается любимого и единственного сына.       К сожалению, именно эта черта характера стала преобладающей после прихода Тимотео. Если раньше малыш был упорным и ни за что не отступался, то сейчас если что-то не получалось у него сразу, долго пытаться решить проблему он не мог, бросая дело на пол пути.       С уроками дело обстояло с одной стороны лучше, а с другой хуже. Потому что если у Тсунаёши что-то получалось, то получалось легко. Ему не очень давалась математика, зато он хорошо разбирался в естественных и гуманитарных предметах. В начальной школе. До того момента, как его начинал спрашивать учитель. Потому что после этого Тсуна начинал мямлить, теряться, путался в показаниях и забывал абсолютно всё, что только мог, порой выдавая совершеннейшую ахинею, над которой не мог не посмеяться весь класс и учитель. Если бы с самооценкой у малыша на тот момент всё было нормально и он не стеснялся так сильно, то вполне мог бы просто посмеяться и не обращать на это так много внимания. Откровенно говоря, такой ситуации бы вообще не возникло.       Но Тсунаёши был стеснительным и неуверенным в себе, а потому вскоре его оценки за тесты, ранее бывшие вполне неплохими, начали снижаться.       К концу младшей школы его прозвище из «Неуклюжего Тсуны» трансформировалось в «Неудачника Тсуну», а сам он окончательно разочаровался как в себе, так и в своей жизни. Я бы хотела помочь ему, но именно здесь была бессильна.

***

      Тринадцатилетний Савада Тсунаёши был разочарован. В себе, в своей жизни и… много в чём ещё. У него не было друзей, девочка, в которую он был влюблён ещё с младшей школы ему не светила, у него были ужасные оценки и плохо со спортом.       Возможно, кто-нибудь другой на его месте при переходе из младшей в среднюю школу понадеялся бы на то, что удастся начать жизнь с условно чистого листа, но сам Тсуна себя не обнадёживал. Большая часть детей, с которыми он учился в младшей школе, теперь училась в том же учебном заведении, что и он. Так что первым, что появилось на «условно чистом листе» было его прозвище — Неудачник Тсуна. После такого надеяться на что-то было, как считал сам Савада, попросту глупо.       Он бы, возможно, и вовсе перестал ходить в школу, став хиккикомори, но с ним в одном классе училась Сасагава Киоко. Та самая, в которую он был влюблён с младшей школы. Где-то с третьего или четвёртого класса, если быть более точным.       Когда Тсуна, в свой первый день в новом классе в средней школе сидел, слушая как по очереди представляются его новые (и старые) одноклассники, и думал о том, чтобы больше никогда не выходить из дома, мысль о том, что он может этим расстроить мать, лишь промелькнула в его мозгу, не задержавшись. Почему-то Савада был уверен — даже если мама слегка расстроится, то ничего всё равно не изменится. Никто из них не попытается ничего изменить. Он никуда не пойдёт, а она только немного поворчит.       Про то, что она могла в таком случае позвонить отцу, — и уж он-то бы принял меры, — Тсуна не думал. Он искренне считал отца пропавшим без вести, возможно — мёртвым. И вообще старался не вспоминать про него. Почему-то воспоминания об отце отдавали застарелой, совершенно неясной обидой и злостью.       Поэтому сейчас не выспавшийся, — ему снова казалось, что за ним кто-то наблюдает, так что уснуть получилось отнюдь не сразу — Савада Тсунаёши шёл в школу вовсе не из нежелания расстраивать мать, а потому что хотел увидеть Сасагаву Киоко.       От раздавшегося внезапно мяуканья Тсуна даже не дёрнулся. Привык.       На заборе, рядом с которым он проходил, сидела пушистая дымчато-серая кошка с голубыми глазами. — Привет, Кемури-чан*, — улыбнулся Тсуна, подходя ближе чтобы погладить доверчиво потянувшуюся к нему кошку. — Снова будешь провожать меня в школу и защищать от собак?       Кошка мурлыкнула и ткнулась мордочкой в его ладонь. Какая кличка была у неё на самом деле Тсуна не знал, вместо этого придумав новую, на которую она прекрасно отзывалась. По какой-то причине Кемури вот уже несколько лет всюду, где это было возможно, следовала за Савадой, словно тот был её хозяином, или как если бы у него в карманах было полно кошачьей мяты.       Каждое утро, на протяжении последних трёх лет, Кемури встречала Тсуну на заборе неподалёку от его дома и следовала за ним вплоть до проезжей части перед школьными воротами. И точно так же она встречала его после школы и провожала до дома. По какой-то неясной причине одноклассники в упор не замечали кошку, но Тсуну это не волновало. Скорее даже радовало.       Потому что он вовсе не хотел, чтобы над ним начали издеваться ещё и за то, что у него есть «сторожевая кошка», которая провожает его до школы и дома, и защищает от собак. В том числе от мелкой соседской шавки, которую сам Тсуна, из-за своей кинофобии, боялся почти панически. Сама мелкая чихуа-хуа была до жути громкой и злобной и, по какой-то причине, очень невзлюбившей Саваду, из-за чего каждый раз, когда выпадала такая возможность, старалась его покусать. На редкость безалаберные хозяева псины периодически умудрялись оставлять калитку открытой, что в подавляющем большинстве случаев не сулило ничего хорошего.       Правда, с появлением Кемури данная проблема перестала быть актуальной. Кошка, как ей и положено по канону, ненавидела собак в целом и соседскую чихуа-хуа в частности. Зато любила Тсуну, с нехарактерной для кошек преданностью таскаясь за ним хвостиком и защищая от всего, от чего могла.       В список тех, кому могла навалять кошка, к стойкому когнитивному диссонансу Савады Тсунаёши, вошли также и хулиганы.       Эта история вообще вышла на редкость абсурдной, из-за чего Тсуна предпочитал делать вид что ничего необычного там не было. Потому что когда, после предложения старшеклассников отдать им его обед, на заводилу сначала налетает кошка, а потом все четверо, ни с того, ни с сего с воплями удирают — воспринимать это адекватно довольно сложно. Особенно с учётом того, что больше Савада тех хулиганов не видел.       О том, что кошка, вообще-то, не совсем кошка, ни Тсуна, ни хулиганы, ни наблюдатели не знали. А о том, что хулиганы вынуждено переехали в другой город именно из-за наблюдателей, как и о самом существовании последних, знала только кошка. — Ладно, пора идти, иначе Хибари-сан снова меня побьёт за опоздание, — вздохнул Тсуна, усаживая кошку к себе на плечо.       Со временем Савада Тсунаёши обзавёлся привычкой высказывать всё наболевшее Кемури, не обращая внимания на её видовую принадлежность. Потому что кошка всегда молча и очень внимательно, словно понимала каждое слово, слушала его.

***

      Ни Тсуна, ни наблюдатели, — число которых к этому моменту существенно сократилось — не заметили того, кто прибыл в Японию совсем недавно.       Итальянец недовольно хмыкнул, прислушиваясь к словоизлияниям мальчишки. Выбалтывает всю свою жизнь кошке, ну надо же.       Он покрутил в руках рекламную листовку, ехидно ухмыльнулся и, совершенно неожиданно, встретился взглядом с кошкой. — Люди Емицу ни на что негодны, — пробурчал себе под нос итальянец.       Определённо — эта кошка ему не нравилась.