Jeder lebt sein Leben ganz allein

— Эй! Да, ты! А ну быстро отдай сюда! — Громкий вскрик проносится где-то над ухом и отдается мурашками вдоль спины, резко выдергивая из мыслей. Пауль съеживается, машинально прижимая темно-синий сверток к себе еще крепче, будто бы в попытке защитить от чужих глаз и тем более рук. Но все было уже решено, когда рука двенадцатилетнего пацана, на пару голов выше самого Хайко резко хватает младшего за плечо, разворачивая к себе лицом. Жизнь в приюте априори не могла быть простой для новичка, тем более, если ты младше, слабее и не имеешь за собой никакой подмоги в виде друзей, хотя тут дружба больше походила на подпольное «крышевание» или же небольшие банды. Пауль никогда не был слабым ребенком, он не отставал от сверстников ни в физическом, ни в умственном развитии, просто сила в подобных местах выражалась в совсем иных вещах. — Не отдам! — Мальчишка ошалело пробегает взглядом по будущим обидчикам, кожей чувствуя их ненависть. Двое десятилеток и один двенадцатилетка, окружили его прямо перед выходом под двор, так удачно загоняя под лестницу, где их делишки будут привлекать как можно меньше внимания. За последние две недели, а точнее одиннадцать дней он успел распрощаться со всеми немногочисленными вещами, что остались от его прежней, счастливой жизни с матерью, часть из которых он самолично раздал детям помладше, считая, что плюшевый медведь с глазом-пуговицей и вязаный свитер куда лучше послужат тем, у кого отродясь и шанса на такие мелочи не было. Но в этом свертке из темно-синего бархата было нечто, что было мальчику особенно дорого. Худощавые лопатки уперлись в шершавую поверхность стены сделанной из бордового кирпича, судя по всему еще в прошлом веке, а ткань синтетической футболки с длинным рукавом неприятно прилипла к спине от проступившего от страха пота. — Я посмотрю, ты еще не понял, что ты тут никто! Как появился, так и пропадешь, малявка! — Заводила, судя по всему, приходился главарем сей банды, так как был старше остальных. — Дитрих! Просто врежь ему, чтобы не выпендривался! — Из-за спины раздалось подначивание кого-то из десятилеток. И тут Хайко понял, что ему конец. Грузный кулак старшего мальчишки рассек воздух, возвышаясь для удара, Пауль зажмурился, стискивая драгоценность, что стала причиной этого конфликта, впиваясь короткими ногтями в мягкий бархат. Щека загорелась от боли, которая словно вспышка следом пронзила челюсть, импульсом отдаваясь по всему лицу. Парнишка не успел вскрикнуть, издав лишь всхлип, как хулиганы принялись полноценно выколачивать из новичка всю дурь, мощным ударом ноги в живот, повалив Хайко на пол. Все, что Пауль мог осознавать в тот момент — это боль и жгучая обида от происходящего. Ему всего восемь, мать скончалась меньше месяца назад, оставив его совсем одного в этом мире, а теперь его забивают ногами на грязном полу под лестницей. Ребенок, интуитивно группируясь, пытается свернуться, закрываясь руками и свертком от ног ребят постарше. — А ну свалите от сюда! Охренели что ли! — Хайко слышит чей-то посторонний голос, только потому, что после него обидчики останавливаются, словно по команде замирая. И это шанс на спасение, даже если они сейчас продолжат свое дело, еще можно успеть отползти к стене, а там попробовать встать и убежать, спрятаться где-нибудь в безопасности. Вокруг все кружится, то и дело, сливаясь в мутную пантомиму между незнакомыми мальчишками, чьи голоса отзвуками доносились сквозь пелену жара. Движения, даже самые минимальные приносят боль, от которой хочется кричать, но Пауль лишь беззвучно плачет, распахнув глаза, чтобы сфокусировать взгляд на чем-то или ком-то одном. А потом мир накрывает темной пеленой, картинка пропадает. Глаза закатываются, а тело сковывает тяжестью. *** Тепло. Это первое и самое приятное за последние недели ощущение, которое Паулю приходилось испытывать. Мальчик жмурится, сильнее смыкая веки, жмурится, вместо того, чтобы наоборот открыть глаза, тем самым пытаясь сохранить это чувство покоя и защищенности еще хотя бы на пару минут. — Эй… ты чего там? Очнулся? — Тихий шепот, звучит совсем близко, кажется, если вытянуть руку он сможет дотронуться до его обладателя, но почему-то даже мысли о том, чтобы шевелиться навевают страх вновь ощутить боль. — Да… — Хайко отвечает шепотом, точно так же сохраняя эту таинственность, прежде чем открыть сначала один свой глаз, а только затем уже — второй. Перед его взглядом оказывается общая комната, где его самого поселили вместе с остальными детьми, железный каркас двухэтажной кровати с потрескавшейся краской над головой, судя по всему — он лежит на нижней кровати, а значит — это не его спальное место. В ногах у него, ближе к левому краю кровати сидит тот, с кем он и начал разговор. По бокам, вдоль каркаса верхней кровати были закреплены простыни, которые свисая вниз, закрывали обитателей нижней койки от прочих глаз. Слабый свет от карманного фонарика с противоположной стороны кровати освещал тьму, неприятно слепя его. — Я думал, что они тебя совсем прибили… хорошо, что ты жив! — Пауль свел брови над переносицей, попытавшись приподняться на локтях, но тут же, ощутил, как на самом деле его хорошенько отделали, от чего зашипел, опустившись обратно на подушку. — Лучше не двигайся, а то ты всхлипами привлечешь еще больше внимания, — Темный силуэт до этого наблюдавший за пострадавшим с другого края кровати двинулся, подползая ближе к подушке, перед глазами Хайко оказался парнишка, настороженно поднесший палец к своим губам, жестом прося не шуметь. — Я Рихард, — Он протянул ему ладонь, а после совсем по простому улыбнулся, так, как друзья улыбаются друг другу при встрече. Пауль до сих пор находясь в ступоре, напугано дернулся, плотнее вжимаясь в подушку, для ребенка перенесшего столько недетских событий за столь короткий срок доверие к миру стремительно упало, как и ко всем обитателям этого самого мира. — Не бойся, мне от тебя ничего не надо, — Рихард как-то обиженно пожал плечами и убрал руку в карман сильно поношенных джинсов. Хайко еще не привыкший к детдомовскому правилу «не смотри в глаза — не провоцируй», тайком посматривал на парня, что явно был старше его самого. Темные, отросшие пряди, спадали на лоб, но тут же, были поправлены длинными, тонкими пальцами подростка, смотревшего на него в ответ, без той агрессии, что он наблюдал в каждом встречном здесь, а с какой-то тревогой что ли. — Я Пауль…- Тихо, еле слышно выдавил он из себя, ощутимо севшим голосом. Горло неприятно жгло, а пить хотелось так, будто Хайко одной только солью питался последние пару лет. Но тут дрожь второй раз за день прокатилась вдоль спины, ужасом сотрясая ребенка, испуганно уставившегося на нового знакомого. Пауль приоткрыл рот, набирая воздуха в легкие, но вместо слов, вытянул руку из плена одеяла, слепо постукивая по поверхности кровати, в каком-то приступе паники, даже боль приносимая движениями сейчас не могла отвлечь его. — Моя…- Начал шепотом мальчик, но его поиски были прерваны Рихардом. Подросток ударил себя по лбу, глухо выругавшись, и наклонился к полу, дабы выудить из-под кровати драгоценность недавно спасённого ребенка. — Тихо… тихо, вот… держи, — Он положил на колени Хайко темно-синий мешочек, который моментально был притянут своим хозяином и наспех открыт. Пауль запустил дрожащую ладошку внутрь, переводя дыхание, по щекам его хлынули слезы, крупными каплями скатываясь вниз, куда-то на грязно-белый пододеяльник. Ребенок, наконец, достал из плена ткани нечто прямоугольное, оказавшееся книгой. Коричневая обложка, твердого переплета старой книги, хорошо сохранилась, а вдоль корешка осталась лишь пара царапин от происшествий из прошлых лет. Рихард сидел неподвижно, заворожено наблюдая за этой картиной, прищурив глаза, любопытство взяло верх, и парень смог прочесть на обложке выцветшие от времени буквы: Харпер Ли «Убить пересмешника».