Калейдоскоп

Рейлан привык к боли. Привык видеть её, терпеть, привык причинять. Она была неотъемлемой частью «я» с тех пор, как он осознал себя, а в последние девятьсот лет из-за проклятия и вовсе не покидала его. Но это было слишком. Просто — слишком. Обручи, предназначенные сдерживать остатки его сил, распадались довольно быстро (насколько можно было судить о времени в месте, где существовал только он сам), но это мало что решало. Спицы, пробивавшие щиколотки, запястья, шею и голову, постепенно исчезали, но раны, оставленные ими, всё так же горели огнём. Они не могли убить Рейлана, и ему было почти жаль, что это так. Почти. Всё остальное — распоротое бедро, сломанное крыло, отрезанный язык и ещё с десяток травм помельче — тоже никуда не делось. Но Рейлан считал бы себя самым счастливым существом в мире, если бы физическая боль была единственной, мучавшей его. Лучше думать о переломах и ранах, чем о списке имён звучащем в голове. Их оказалось много, слишком много для того, кто не умел забывать лица. Наммар, Тай, Элна, Кхтон, Рестайна, Найрунг… Десятки, сотни. И Герт. Герт наверняка решил, что любовник умер. Сам Рейлан мог чувствовать его, но подозревал, что в обратную сторону это не работает. Только не для того, кто никогда не отрывался от Аз, её сил и защиты. Рейлану хотелось кричать — ни один Перворожденный не останется прежним после такого, а тем более Герт, в котором любая потеря разжигала злой огонёк мстительной ненависти. Рейлану хотелось кричать, но вокруг не было воздуха. Только боль, терпеть которую он был не в силах. Любой воли, любой броне рано или поздно приходит конец, и этот момент приближался. Рейлан больше не мог сопротивляться, но сдаться тоже не мог. После всего, что он вынес? Нет, никогда. Надо было что-то делать, уже не так важно, что. Рейлан сосредоточился на своих ощущениях, благо вокруг не оставалось никаких отвлекающих факторов. Сопротивление будет сломлено, но нужно ли оно? Может ли отказ от борьбы стать победой? В конце концов, они с болью не были друг другу чужими. Если плывешь, надо доверять воде. Если летишь — ветру. Рейлан заставил себя подчинится чувству, которое разрывало его душу, пронзало мышцы, сдирало кожу и дробило кости. Рейлан стал болью. И боль стала им. Нечто могучее внутри отозвалось, приветствуя это чувство, развернулось, наконец-то отпущенное на свободу. Лёгкость. Мощь. Цельность. Рейлан встряхнулся. Это было невероятно. Боль, собственно, никуда не делась. Она была такой же жестокой, вот только власти над ним больше не имела. А вот он над ней — имел. Рейлан мог бы отключить это чувство, а мог бы отдаться ему, но не стал. Он словно боялся потерять новоприобретённую способность, хотя и понимал, что это невозможно. Сосна не станет семенем, впервые перелинявший птенец никогда больше не будет носить детский пух. Рейлану хотелось смеяться, вот только вокруг не было воздуха. Проклятие? Непроницаемые оболочки мира? Какая чушь. Они не сравнятся с его мощью. Раны затянулись легче, чем даже в юности. Облизав губы заново отросшим языком, он потянулся к внутренней оболочке Аз. Увы, вернуться прямо сейчас было плохой идеей. Его точно засекут и навалятся всей толпой, против которой никакая сила не поможет. По крайней мере пока. Нужно было время, чтобы освоиться с новыми способностями. Время и место, а тут не было ни того, ни другого. А ещё Рейлан чувствовал, что нельзя вернуться, если не ушёл. Не мог этого объяснить, но знал — если он хочет развиваться дальше, то сначала придётся пробить внешнюю оболочку, уйти в иные миры. Вот только там где-то сходил с ума Герт, и от этого абсолютно точно страдал не только он сам, но и окружающие. Сколько времени прошло в Аз? Стоит ли ждать, пока Герт сам или насильно попадёт сюда, или лучше кинуться на помощь? Сомневаясь, Рейлан прикоснулся к оболочке. Если, допустим… Реальность в привычной манере внесла свои коррективы. Оболочка прорвалась, и ещё что-то кроме Рейлана появилось в пространстве между. Имя этому было — ненависть.