Металлический

             — Хорошо ли Вам спалось? Кошмары не мучали Вас?              — К твоему разочарованию.              Утро разрезало новый день, измерив его глубину. Взгляд Себастьяна упал на чужую шею, и он заставил себя остановить свои мысли, ведь, обласканные недавним убийством, они не могли принести добра человеку.              Вспомнив все, чему научила его леди Элизабет, он пытался быть милым.              Поместье Фантомхайв, по причине вкусовых предпочтений своего хозяина, не располагало достойным сервизом для подачи кофе, поэтому Себастьян самовольно пополнил их коллекцию. Ранее, в четвертом часу утра он посетил известную в Европе Den Kongelige Porcelainsfabrik, которая была закрыта для посетителей из-за долгой ночи. Он выбрал сервиз на шесть персон, облитый черным золотом, две кофейных пары в классике цвета детской кости, и еще одну, особую, хранившуюся в складах, как антиквариат — привезенную с японских островов, обожженную платиной; после чего оставил оплату у кассы с запиской:              

C’est mon devoir de veiller à la sainteté de notre rencontre,

Changeant en pourpre de songes la douleur et la peine.

      И был таков.              — Г-г-господин Себастьян! Н-н, не волнуйтесь, я д д д, донесу!              — Неужели? — Себастьян поставил малый завтрак в постели в кухонный лифт, и поднял его на на этаж гостевых спален. Мэйлин вновь засуетилась у его плеча, подав голос, как клоп кусает белое тело в ночи.              — В-Вам надо будить юного господина!              — Это так, — Себастьян отряхнул друг о друга ладони, развернувшись к лестнице. — Именно поэтому тебе следует поспешить, чтобы не отстать от меня.              — Из-звините, но, Вы уверены? — Мэйлин семенила за ним следом, сложив руки на груди в взволнованном жесте. — Любая с-смутится, ес-сли…              Он вскинул бровь.              — Если?              — Если по про-б-б. По п-проб-б-буждению застанет д-д-двв-д, д, дво-рец… — несчастная горничная принялась икать, и Себастьян решил окончательно лишить ее чувств, сладостно обернувшись через плечо.              — Именно поэтому ты и нужна мне, Мэйлин, — ее сердце загрохотало, и он внутренне рассмеялся этому. — Разве присутствие дворецкого вместе с горничной нарушает положенный этикет?              — Кошмары не мучали Вас? — спросил Себастьян, заметив, что мисс Купер уже успела встать и умыться никем не согретой водою. Несколько влажных капель остались на ее шее. Себастьян остановил свою мысль, когда подумал, что ему стоило бы заплести ее прическу вместо Мэйлин. Едва ли это будет уместно.              Горничная принялась таскать в ванную кувшины, в то время как он сам забрал ночную грелку из-под одеял, высыпая дотлевшие угли в камин. Пахло сожженной бумагой, заставив его обо всем догадаться. Себастьян хмыкнул, ничего не сказав.       Мисс Купер вновь сидела за столом у окна, где вчера он ее оставил, словно эта ночь ее не изменила. Но он знал, что это было не так.              — К твоему разочарованию, — бесцветно ответила она, перелистнув страницу пустышки, которую вчера принес ей Танака. Себастьян улыбнулся, наполняя чашку кофе.              — Я мечтаю лишь о Вашем здоровье и здравии, — сознался он, склонившись над ней со спины и пробуя запах зудящей тревоги. — Прошу, попробуйте и скажите, как Вам.              Мисс Купер уронила взгляд в чашку, из которой дымился напиток.              — Это сорт из Триеста, — добавил Себастьян, разбавляя черный кофе сливками. — Сегодняшним утром прибыл в лондонский порт для семьи Симпсонов. Мне сказали: чем жирнее сливки, тем тоньше его послевкусие. А также сконы, — он достал из воздуха блюдце с теплой выпечкой, и комнату тут же наполнил аромат лимонной корицы. — Приготовлены по рецепту Ее Величества Королевы Виктории.              Он поднес блюдце с булочками к ее лицу.              — Попробуйте.              — Что ты делаешь?              Мисс Купер наконец подняла на него взгляд и теплый пар выпечки коснулся ее молочной щеки; вторая же до сих пор хранила другое прикосновение, но Себастьян полагал, что его след теперь не имел никакого веса.              За эти часы он успел многое узнать о машинах и запахе алюминия. Ему пришлось проделать филигранную работу, чтобы не сжечь тело полностью, а оставить его узнаваемым для семьи Ли. Полуночная работа с металлами раззадорила его, и под рассвет Себастьян нашел в себе любопытство выковать собственную деталь. Алюминиевые ножи были прочнее серебряных, но он не мог вернуться в поместье лишь с ними; забрав с собой целый столовый набор, он отпустил свою мысль дальше. И так — совершил визит в фарфоровые дома Европы.              Конечно, он не только забавлялся. В конце-концов, того не позволял ему его долг дворецкого. Господину нужно было лишь спросить своего слугу о том, не узнал ли он чего нового под покровом сей ночи, и Себастьян рассказал бы ему без утайки.              Верно, подумал он, созерцая чужой обожженный взгляд. Людям гораздо проще получить от него желаемое, чем они сами думают.              — Мне нужно знать Ваши вкусы, чтобы суметь услужить Вам, — ответил он лаконично, оставив перед ней порцию завтрака. Взгляд мисс Купер скользнул по его клыку.              — Я люблю утро в одиночестве.              — Вряд ли Вы справитесь с ним без горничной, — парировал Себастьян. — Или Вы научились самостоятельно затягивать платье?              — Касаемо этого, — она откинулась на спинку кресла, стараясь увеличить пространство между ними и отвела глаза: — Вчера ты говорил об услуге.              – О? — Ева наградила его быстрым злобным взглядом. Себастьян, усмехнувшись, поспешил взять себя в руки. — Я посчитал, что Вы решили оставить эту возможность за бортом.              — Мне нужны вещи из моей квартиры, — она решила никак не комментировать свою храбрость. — Все, что там есть. Одежда, белый провод, в шкафу…              — Безусловно, — лаконично перебил ее Себастьян, пропустив мимо ушей, как в ванной что-то разбилось. — Раз такова Ваша воля — попробуйте кофе, мисс Купер.              Она вновь посмотрела на чашку.              — Надеюсь, что он отравлен.              Тонкий локон волос прилип к ее влажной шее, и ему захотелось подцепить его пальцами. Ева медленно потянулась к чашке — проглатывая гордость, сделала глоток без пререканий. И все же, печально, что Мэйлин не умела плести прически.              — Вам нравится?              В лице ее ничего не поменялось.              — Изумительно, — более сухой похвалы его блюду Себастьян не слышал никогда в жизни. От этого он едко заметил:              — По Вам и не скажешь. Я буду стараться лучше и спрашивать чаще, — конечно же, он наградил ее улыбкой. — Скажите мне, что Вы любите.              Мисс Купер раздраженно опустила чашку на блюдце.              — Так ты согласен?              — Обязательно съешьте все перед завтраком, — Себастьян выпрямился и посмотрел на часы. Через минуту следовало будить юного господина. — Иначе Ваш новый ход будет столь же жалким, как предыдущий.              Она подавила оскорбление — сказала беззвучно обрывок слова.       Солнце прозвенело далеко за окном, сопровождая его уход. Дверь за дворецким закрылась, оставив в комнате лишь две души, и Ева спрятала зудящую злость за вздохом.              — Все в порядке, мисс? — услышав ее, из ванной показалась Мэйлин. Ева бросила кислый взгляд на еду. Должно быть, выражение ее лица было красноречивее любого ругательства, раз даже эта близорукая горничная его заметила.              — Ох, мисс, не переживайте! — сказала она в попытках ее подбодрить. — Господин Себастьян — изумительный повар, — прощебетала Мэйлин. — Уверена, что даже Ваше самое нелюбимое блюдо он приготовит так, что пальчики оближешь! — она сложила ладошки у лица и посмотрела на тарелку, как на шедевральную картину. — Ах, как аппетитно выглядит!              — Хочешь? — в голове созрел план, и Ева подвинула тарелку в сторону Мэйлин.              — М-мисс, как я могу!              — Я разрешаю. Мне нельзя есть хлеб, от него болит живот, — соврала она. — Дворецкий, эм… Он разозлится, если заберет не пустую…              — Мисс Купер, — входная дверь вдруг открылась без стука, заставив их обеих подпрыгнуть на месте. — Вместо Ваших вещей принести наряды графини? — улыбка его сияла ярче тысячи солнц, но в комнате стало холодно, будто настежь открыли окно.              Этот взгляд пугал ее.              Интересно, сможет ли она когда-нибудь избавиться от этого чувства? Ева отстраненно подумала об этом, медленно потянулась к выпечке, проглатывая последнее достоинство, запихнула пышку себе в рот.       Запах апельсиновой корицы ударил ей в голову. Прожевав тесто, Ева почувствовала сладкую начинку из цитрусов и вербены. Как и сказала горничная, эта дрянь была вкусной до омерзения.              — Чудно, — сказал он, наблюдая, как она отряхнула руку от сахарной пудры. Бросив красноречивый взгляд в сторону Мэйлин, Себастьян удалился во второй раз.       Начался новый день — ее очередь ранить его.              У Королевы Виктории было три слабости: отсутствие сторонников на политической арене, либерализм, и ее внук кайзер Вильгельм второй, который взошел на престол этим летом, а по прошествии пяти лет должен будет развязать первую мировую войну.              Граф Сиэль Фантомхайв был ее единственной ручной обезьянкой: глухой, слепой и немой ко злу. Листая книги вчерашней ночью, Еве не давало это покоя. Монарх, правящий державой неполный век, не мог возлагать все свои дела на ребенка — так она думала. Помимо Цепного Пса, Королева Виктория должна была рассчитывать на кого-то еще.              Часы сменяли друг друга — медленные и утомительные. Пусть Ева попросила пожилого дворецкого принести ей книги, это не помогло ей. Она надеялась, что сможет найти что-то ценное, выявить чужие слабости или места, куда надо давить. Но во всем, через что прошел ее взгляд, не было стоящей информации. С раздражением ей вспомнились слова другого дворецкого, который сказал, что секретов здесь не написано. Возможно, что это была не издевка, а честный и неблагородный факт того, что Еву попросту одурачили, подсунув пустышки.       Она устало потерла виски. Может, ей стоило сменить направление поисков. Тот же Сиэль рассказал бы ей куда больше, если бы Ева умела с ним разговаривать. С самого начала ей нужно было выбрать другую тактику и попытаться поладить с ним. Но, после сегодняшнего, это было невозможно. Они не были друзьями, не были коллегами или единомышленниками. Он видел в ней лишь инструмент, а она в нем — угрозу, спрятанную за маской маленького мальчишки.       Сдавшись над книгами, Купер решила лечь спать — ее усталость была столь тяжелой, что это внезапно показалось логичным решением. Она потушила свет и забралась под холодное чистое одеяло, краями приклеенное к простыням. Зарываясь в него поглубже, Купер постаралась отбросить все мысли — все эти бесконечные тяготы не сделали из нее кого-то другого; она все еще была человеком, ей нужен был сон и отдых.       Утомительным было время, когда разум, окутанный ночью, дрейфовал по бессоннице.              Пахло стылым морем. Тело устало и просило сон, но мысли копошились в ней, налегая друг на друга, как волны. Свежая постель не успокаивала, подушка под головой скрипела. Ева думала о минувшем дне, прокручивая снова и снова одни и те же картинки, и ничто не давало покоя. Пару раз она проваливалась в дрему, но через несколько минут вздрагивала, как от удара, и просыпалась. Тревожащая мысль, словно проворная птичка, гнездилась в ее душе, зарываясь все глубже и глубже.       У дворецкого не было повода навещать ее вечером. Сколько бы ни гадала, Купер не смогла отыскать ни одной стоящей причины. Тогда, чего она не могла никак заметить? Вздрогнув, будто взгляд его до сих пор был на ее коже, Ева перевернулась на другой бок.       Щека болела, но уже не от удара, а от мази, которая щипала, как легкий огонь. Такое существо, как Себастьян, не могло знать милосердия и желать ей добра. Для него большую выгоду принесло бы морить ее голодом, но вместо этого он побеспокоился принести ей горячий ужин. Ева не хотела есть то, чего касались его руки, но голод был сильнее, и еда насытила ее, как не насыщало ничто и никогда. С каждой ложкой она чувствовала, как энергия медленно возвращается в ее тело, напитывая и согревая, и понимала — это была его ей благосклонность.       Унизительное, ужасное чувство. Купер перевернулась обратно, стараясь устроиться поудобнее. Нужно выбираться из этого места как можно скорее. У нее все получится, если она будет думать головой и не поддаваться на чужие уловки. Граф и дворецкий были хитры, но они не были непобедимы.       Локон волос, которого он коснулся, выбился из-за уха и соскользнул на лицо. Ева почувствовала далекий аромат. Что-то знакомое, как игра арфы в ту ночь, когда горел Рим. Слабый вкусный запах, приятный, манящий. Предельно точный, словно убийство. Это была не мазь и не духи, а след от его рукава.              Нет, она не могла больше лежать и думать об этом.              — Мать Виктории вместе с советником Джоном Конроем занималась образованием дочери, была родом из немецкого княжества… — Ева нахмурилась, пытаясь прочитать надпись: — «Саксен-Кобург».              В Купер было достаточно смелости и упрямства, чтобы самой выйти из комнаты, и спустя долгое время найти двери фамильной библиотеки. Прогулка ее даже взбодрила, если те впечатления, которые она получила от ночного поместья, можно было так окрестить. Холод гулял по полу и шпарил ноги. Ева огляделась по сторонам, рассматривая неистовый масштаб помещения. От запаха бумаги и чернил в голове помутнело. С ужасом поняла она, какой нелепый план нарисовала себе в голове, по глупости надеясь, что сможет сама, без чьей либо помощи здесь разобраться. Потом вдруг заметила аккуратно сложенные стопки газет на столе.              Купер дотронулась пальцами до щеки. Это было унизительно, но, если разложить все их взаимодействия на счет, вырисовывалась логичная картина. Он предложил ей помощь, а Ева отказалась — за это Себастьян вышел из палатки, повернувшись спиной. Он скомпрометировал ее перед господином, и в качестве компенсации подал ужин и эту подсказку, чтобы завтрашний день…       Что за глупые мысли ей лезут в голову? Ева должна использовать все, чтобы выжить — и ни по каким счетам она не собирается платить.              — «Саксен-Кобург», известное как «Эрнестинское герцогство», поколениями растило будущих монархов Великой Англии, — прочитала она, превозмогая сон. — Оттуда же в Британию приплыл ее муж принц Альберт, — свеча почти догорала, как и ее выдержка с каждым днем была все слабее. — А? Дед, дядя, мать и муж — все немцы? — Купер зашелестела страницами, пытаясь вспомнить, что читала ранее. В глазах словно намазали мылом, и было сложно сфокусироваться на буквах. — Тут есть хоть один англичанин?              В газетах писали о Ганноверской династии, в народе — «семье германских волков», что сами себе откусили голову, и вместо вечного царствования подарили Британии парламентскую монархию. В нее входили шесть монархов, сменивших друг друга — шесть сыновей, и одна дочь, которыми пренебрегает политика, и кто вынуждены были властвовать с завязанными руками.       Но Королева Виктория отличалась от своих предков — она выбрала путь любимицы публики, и следовала ему со вкусом и точностью, словно под счет часов. Газеты были подобраны предельно точно и конкретно — в каждом выпуске был осколок того, что она искала. Краем мысли Еве даже показался унизительным такой пазл — его мог сложить кто угодно, даже ребенок. Но в глубине души она вздохнула с облегчением. Даже, если и с чужой помощью, но она наконец-то чувствовала почву, а не слепо стреляла в воздух, надеясь попасть.       Среди статей Ева нашла имена известных публике советников Ее Величества. Она выписала их в список: Лорд Мельбурн, маркиз Эдвард Мидфорд, принц Альберт, лорд Палмерстон, граф Бенджамин Дизраэли, граф Винсент Фантомхайв.       Может, ей не надо было так яро ненавидеть свою ограниченность, и попросить у него еще что-нибудь?       Нет, подумала она следом. Такими вещами не стоило увлекаться, даже если дворецкий сам сказал, что она вправе требовать услугу. Перечитав список, Ева задумчиво постучала ручкой. О ком-то из этих людей писали в некрологах, а кто-то просто канул в небытие. Означало ли это, что место советника Королевы сейчас занимал кто-то другой.              Но как ей узнать, кто именно был новой уверенностью Ее Величества в будущем дне? Все еще плохо понимала она, какие интриги плелись в Британии и чем были окрашены. Любой дурак знал самые известные в истории имена, но на уроках Ева не смотрела на доску и не слушала, что говорит учитель. Ее мысли все время были где-то еще.              Этого все еще слишком мало. Возможно, ей нужно было заглянуть еще дальше. Нужно будет как следует подумать над услугой, которую Купер ему загадает. Что-то неприметное, но нужное. Как тайна, которая уже была когда-то рассказана. Что-то далекое, не написанное чернилами, но след на бумаге — от его рукава.       Его рукава.              С громким хлопком Купер отбросила от себя никчемную газету. Она потерла лицо, пытаясь спрятать нарастающее смятение. Руки были холодными от сквозняков, а лоб горел от бушующего потока мыслей. Ей надо собраться. Ева не может сдаться, не может проиграть — не тогда, когда впервые за все это время подступила к разгадке своего положения. Она хотела верить, что тот телефонный звонок ей не привиделся, нет, она знала это. Ей нужно было лишь набраться терпения, разгадать и эту загадку.              Заправив волосы за ухо, Ева взглянула на гламурную обложку журнала «Титбитс». Тот смотрел на нее в ответ, не растеряв ни грамма краски даже в свете свечей. Да, этот пазл был довольно прост, что даже ребенок сложил бы его, но была все же в нем небольшая загвоздка.              «Лакомые сплетни каждый выпуск» — звонко гласил заголовок газеты, чьих выпусков в этой стопке было почти девяносто процентов.       Ева подавила в себе кислый взгляд. Ей больше нравился формат сухого «Таймс» или бескомпромиссного «Дейли Мейл». Журнальчик сплетен больше походил на шутку, хотя именно за подобными вещами то существо могло прятать истинную драгоценность. Почти в его стиле, если Купер вообще может судить об этом.              Полная недоверия, она подтянула журнал к себе ближе. Взгляд заскользил по буквам, читая содержание первого выпуска.       

«За этот пирог убивали двести лет назад»

      Ева неловко моргнула. Было бы глупо судить газету только по одному заголовку.       «За этим рецептом пирога все ведут охоту. Двести лет назад, при Оливере Кромвеле, в Англии даже запретили этот рецепт. Он решил, что такой вкусный пирог — от лукавого. Будьте предельно осторожны. Вам понадобится…»       Ева перелистнула страницу, окидывая взглядом другие статьи. В каждом выпуске должно быть что-то ценное.

      «Александр II сказал это, когда прибыл в Лондон…»

«Ирен Диас поделилась женским секретом, все леди в шоке».

«Отправьте это письмо десяти знакомым, иначе…»

«Ведьма, которую сожгли в инквизицию, предсказала ЭТО о ХХ веке!»

      В каждом выпуске. Что-то ценное.

«Вы не хотели знать это о своем подвале…»

«Десять настоек в домашних условиях»

«Сегодня умер Алистер Чембер…»

«Алистер Чембер опроверг слухи о своей смерти!»

«Кто идеальная пара для Дев? Узнайте…»

«Индейцы делают ЭТО, чтобы не болеть гриппом»

      В каждом.

«Фото домашних собачек. Милашки»

«Сегодня похороны Алистера! Весь Лондон скорбит о Виконте Друиде. Усталость виновна в случившемся»

      В ее голове заскрипели каменные плиты.       Это, определенно, была шутка, достойная автора.       Ева устало потерла глаза. Ей нужно поспать, а не искать в стоге сена невидимую иглу. В голове ее разразились торги с самой собой, по итогу которых Купер решила дочитать выпуск до конца, и если она действительно ничего не найдет на всех этих десяти страницах — она оставит свои попытки. С уверенным настроем Ева продолжила свое занятие. Но, отыскав наконец заветные слова, она даже почувствовала разочарование — так ей хотелось бросить все и лечь спать.

«Королева молодится»

      Итак: королева действительно была не молода. И оттого молодиться было ее единственным смыслом жизни и домашним занятием. Со жгучим стыдом притянула Ева к себе журнальчик поближе, и уткнулась в статью прямо над опросником по гороскопу.              Статья была посвящена разоблачению последнего романа Ее Величества, убеждая, что в этот раз пожилая вдова, позабыв об Альберте и приличиях, стала крутить роман с собственным слугой. Еве показалось, будто она читает очень неубедительный тредс в твиттере, в котором один пользователь разоблачал другого. Если подобный мусор мог попасть в ленту случайно, то неужели кто-то верил в подобную чушь настолько, что покупал газету?       Дочитав до конца, она выпрямилась и отложила газету в сторону. И… кхм, чем это должно ей помочь?       Да с чего Купер вообще решила, что это все не просто его очередная идиотская шутка? Очевидно же, что ему нет никакой выгоды в том, чтобы ей помогать. Наоборот, может он хочет только сильнее ее запутать! Стыд пылал в ней, и Ева боролась с кричащем желанием оглянуться по сторонам и удостовериться в том, что в комнате рядом с ней нет ни горничной, ни кого-то еще. Как она могла повестись… нет, она еще выдумала некий счет между ними, будто бы это существо было способно на муки совести. Нужно вернуть газеты на место, пока никто не заметил их пропажи, а если заметил? Тогда, это будет еще унизительнее, нужно оставить их, нет, нужно их сжечь к чертям.       Слабый, но долгий огонь — тот, который кормился крепким углем — мерцал в камине. Ева посмотрела на него, потом на газеты. Пересчитав количество выпусков, она раздраженно цыкнула.       В ночи лишь свеча освещала ей слова из чернил, и глаза болели.

«Стали известны имена всех мужчин, удостоившихся Победы»

      Во второй раз Купер чуть не прошла мимо, вовремя очнувшись. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы сопоставить великий английский язык. Победа? Это они так попытались справиться с цензурой?

«…Помимо принца, Она вела роман с аристократом, индийским ученым, и даже российским царем! Ее следующий выбор пал на простого конюха. Молодой мужчина по имени Дж. Б. везде сопровождает Ее, возносясь победителем в открытую. На кого падет Ее выбор в следующий раз?..»

      Разве Королева уже не слишком пожилая для таких штучек? Все же, люди в этом времени очень странные. Ева с нетерпением принялась листать выпуски дальше, надеясь найти сплетни и слухи, которые посвящены политике.       

«Викки заявила, что уедет жить в деревню».

«Отослала посла, чтобы крутить роман с конюхом».

«Королева Виктория приворожила простолюдина».

«Альберт перевернулся в гробу, узнав об этом…»

             Политика и сплетни? Это было ее, должно быть, самое глупое заблуждение.       Не в силах больше склоняться над столом, Ева переместилась с газетами в кровать, укрывшись ими куда лучше, чем накрахмаленным одеялом. C каждым прочитанным выпуском она съезжала по подушке все ниже, пока окончательно не забралась в глубину постели. Буквы мерцали перед глазами, как праздничный фейерверк, и с трудом складывались в слова. Одни глупые заголовки сменяли другие снова, и снова, и снова.       Голову словно забили мусором, и нельзя было отличить драгоценный камень от бутылочного стекла. Заря сознания догорала в Еве, когда в ворохе тонких дешевых страниц Купер наткнулась на строки, нарисованные на последней странице последнего выпуска. Будто след от чужой тайны, или рукава — брошенные кем-то фразы слов поселили в ее сердце сомнения.       

«Подруга милее Долга».

«Дорогой ласкатель лошадей одной высокопоставленной дамы был отвергнут и забыт, ведь даму видели ночью с другой».

      Эта статья была самой короткой, будто обрывок разговора, который обронил случайный прохожий. Словно поймав чей-то секрет, Ева перечитала оставленное сообщение. Но не успела из него ничего вычленить, ведь усталость накрыла ее раньше и была всемогущей.       Нужно будет сжечь эти идиотские газеты утром, подумала она напоследок, проваливаясь в беспокойный сон.              

***

             В зале царил мертвый февраль. Начищенная до блеска и никем не тронутая, в свете дня белела столовая утварь: острые приборы и серебряные подсвечники — незажженные и украшенные бутонами белых роз. Сколько раз за последние дни Купер была в этой комнате, но не хотела ничего больше, чем сбежать из особняка. Охраняемое не человеком, поместье жило своей жизнью, оттеняя людской дух от чужеродного, и ей казалось, что половицы в доме скрипели, но по коридорам никто не ходил.              Граф Фантомхайв почему-то опаздывал. Ее черное платье, которое Ева надевала на Рождество, наконец-то очистили от крови, и Мэйлин помогла ей одеться. Слуга проводила ее до столовой, и сразу же удалилась. Ева коротала минуты в одиночестве. От скуки она покручивала в руках стакан с водой, пытаясь найти в этом жесте хоть какое-то развлечение. В глухой тишине это было сложно не заметить, но все же Купер не поняла это сразу. Ей понадобилось время, чтобы за послевкусием от сладкого завтрака разобрать ноту горечи.       У нее было дурное предчувствие.       Как грибные споры во влаге, оно медленно зрело в ней. Ева не могла объяснить, но что-то было не так. Она пыталась нащупать источник этого ощущения, но дно ее сердца было покрыто илом. Тугой и пустынный, он не поддавался ее рукам, нужно было нырять глубже. Стакан с водой холодил ее пальцы. В нем не отображался дневной свет.       Раздавшийся хлопок двери заставил Купер подпрыгнуть на месте.              — Прочти, — в отличие от нее самой Сиэль был предельно бодр и свеж. Какая-то эмоция уже зарядила его под завязку, и она мимоходом подумала, что еще нет и девяти утра.              Не глядя он бросил конверт перед Евой, и опустился на свое место. Сиэль отломил японский омлет с шалфеем и сунул его себе в рот. Ему, как злому голодному котенку, понадобилось меньше минуты, чтобы опустошить тарелку, и едва дворецкий поставил ему чай с молоком, граф выпил напиток залпом.              — Прекрасно, — процедил он. — Конечно. Прекрасно, — Ева медленно моргнула, сбитая с толку чужим раздражением. Это все было слишком быстро для нее.              — Что думаете делать, мой господин? — бесцветно спросил дворецкий, сервируя фисташковый мусс. Ее взгляд заторможенно упал на написанное, распознав в бумаге чье-то изысканное письмо.       Мой мальчик.              — Разве я могу что-либо, кроме как подчиниться? — сказал Сиэль искусственно безразлично. — Еще не хватало, чтобы мою реакцию расценили как измену родине. Ведь так это обычно бывает?              Зачем-то, сказав эти слова, он бросил на Еву многозначительный взгляд. Ничего не ответив, Купер прочитала письмо.       Это были особенные слова. Написанные рукой, которая управляла судьбами, они источали от себя нечто непостижимое. В ее сердце поднялось необъяснимое благоговение — так быстро и уверенно, что Еве показалось, будто это произошло против ее настоящей воли.                     «…Тебе ли не знать, как скуден праздник Рождества, когда встречаешь его вдали от семьи. Хоть мои дорогие отпрыски пребывают в благости, они вольны не делить ее с их любящей бабушкой.              Но грех страданий — это не то, что я пожинаю. Я помню обо всех моих детях, и желаю покоя всем. Потому, я дарую тебе отдых. Все незаконченные дела, что я поручила тебе, более не должны тебя беспокоить.              Наслаждайся новым годом, дитя мое».                     — …Что это значит? — не найдя никакого смысла в словах, Ева подняла растерянный взгляд на графа.              — Ты не понимаешь? — не глядя на нее, Сиэль педантично поедал десерт. — Ее Величество снимает с меня расследование о Лайонел Барлоу.              Ева неуклюже моргнула, будто ответил Сиэль ей на другом языке.              — Но… почему?              Он съел ложку мусса.              — Откуда мне знать.              — Тогда, какие предположения? — Ева нахмурилась, ожидая ответа. Граф высокомерно хмыкнул.              — Неисповедимая воля монарха.       Не найдя, что ответить, Ева вновь уставилась на письмо. Разве все это время граф не пытался… используя разные методы, в том числе и ее саму…       Все эти последние дни, ее усилия и старания прошли зря? Или, вернее, вообще все, что объединяло ее и Сиэля?       Это все происходило с ней из-за Лайонел Барлоу. Вернее, эти двое происходили с ней потому, что Королева отдала Цепному щенку приказ. Мысли о том, что все было напрасно, были достаточно горькими, но осознание, что у Евы забрали единственный рычаг влияния на Сиэля отрезвляло похлеще инъекции адреналина.       — Кто бы мог подумать, что в нашей игре победителем окажется Королева, — язвительный голос дворецкого вывел ее из раздумий, и Ева подняла на графа тяжелый взгляд.              — Она не победила, — Сиэль стукнул днищем чашки о блюдце. — Это была ваша игра, к которой Ее Величество не имеет никакого отношения. Приплетая Корону к своим грязным махинациям, ты оскорбляешь ее честь, и только.              Себастьян склонил голову:              — Помилуйте, мой лорд.              — Ее игра гораздо крупнее вашей, — продолжал Сиэль. — И, конечно, сколько бы я ни ломал голову, пока что я не могу ее понять. Что ж, — Ева наблюдала, как он смиренно и справедливо сдался, откидываясь на спинку кресла. — Это поручение все равно было самым нелепым. Не моего ума дело, что она решит дальше, — заключил он и промокнул лицо платком, заканчивая трапезу за пару минут.              Купер вновь перечитала написанное. В этом письме Королева назвала себя «бабушкой» — была ли она такой для Сиэля, или говорила о своем настоящем внуке? Ева вздохнула. Пусть за последние сутки ее доверху наполнили английские буквы, вопросов становилось лишь больше. Она потерла глаза, пытаясь справиться со злостью в душе и переваривая все, что Сиэль на нее вылил.              Как вдруг поняла, что это был ее шанс.              Что-то подкралось к ней, заставив работать разум быстрее. Задержав дыхание, Ева оглядела столовую. Все вокруг выглядело как раньше, будто никто, кроме нее, не заметил эту искрометную мысль. Но все было очень логично, весьма логично.       Наконец-то она могла слезть с крючка.       Раз Лайонел Барлоу Сиэлю больше не нужна, значит, и «Ванесса Айвз» ему больше без надобности. Конечно, ее личная тайна была куда внушительней любых приказов, но у Евы хотя бы появился предлог, чтобы покинуть это место. Ей не нравилось фамильное поместье — роскошное и холодное, оно дышало в ее затылок. Молчаливые стены были похожи на склеп, двери которого заперли с другой стороны, а Ева осталась внутри.              И причина ненастья, конечно, была ясна. Она стояла у плеча своего юного господина.              Вопрос в том, как ей отсюда выбраться. Несмотря на это письмо, ее положение все еще было предельно затруднительным. Ева стиснула зубы, подкрадываясь к неприятному осознанию. Сиэль не отпустит ее, если не будет ее контролировать или — ей доверять. Последнего, конечно, никогда не случится, но иллюзию первого она может попытаться создать.              Купер потянулась к чашке с кофе, ведь после утреннего завтрака у нее не было выдержки съесть что-то еще. Она сделала глоток, и горячий напиток обнял ее горло сладкой ванилью. Помимо недоверчивости Сиэля, была еще одна проблема. Ей нельзя было врать.              Она могла бы наплести что угодно в три короба, но дворецкий почувствует это, как чувствовал все ее предыдущие нелепые попытки ко лжи. Тогда, как ей следует поступить? Купер скосила взгляд на письмо — витиеватые буквы, печать монарха, чернила, в которых, если присмотреться, мерцало серебро или ртуть. Возможно, чтобы выбраться невредимой, ей стоило сделать то, в чем она хороша.              — Покажи мне другие письма, — сказала Ева.       На ее реплику Сиэль никак не отреагировал, будто знал, что она выдаст что-то подобное.              — Почему ты думаешь, что есть другие? — только спросил он, собираясь выпить третью чашку чая.              — Это очевидно, — Ева сложила письмо пополам. Если он хотел уличить ее в глупости, Сиэлю стоило задавать другие вопросы. — Ты ведь не понимаешь, зачем она это сделала? Так давай выясним, — сказала Купер, поднимаясь из-за стола.              — Не вставай, — пресек ее Сиэль, подняв чашку ко рту и тем самым показывая, что он еще не закончил. Ева раздраженно дернула бровью.              Ей нужно найти с ним общий язык — напомнила она себе — показать открытость и участие. Со скрипом она опустилась обратно, шелестя юбками. Сложив руки на коленях так прилежно, как только могла, Ева выдавила из себя самое благодушное выражение лица и принялась ждать, пока он согласится.       Глянув на нее, Сиэль громко фыркнул.              — Как тебе помогут другие письма? — спросил он, явно намереваясь болтать с ней еще минут десять-пятнадцать.              — Увидишь.              — Хм-м.       Конечно, Сиэль не собирался уступать ей так просто, особенно после всего, что между ними произошло. Он постучал по щеке пальцем, ожидая от Купер еще чего-нибудь.              — Я не смогу объяснить, — сказала Ева, когда молчание их затянулось. — Просто пойдем, и я покажу тебе.              — И что мне за это будет? — Купер кисло прищурилась.              — Почет и бесконечное уважение, — ответила она. — Или ты хочешь именную медаль?              Сиэль закатил глаза.              Ему потребовалось выпить еще целую чашку чая с мадленами, прежде чем он соизволил открыть двери в свой кабинет — Ева только могла удивиться чужому хорошему аппетиту. Сколько раз за последнее время она напомнила себе о том, что Сиэль — «просто сложный подросток» — она уже не знала.              Фигура дворецкого раздвинула шторы, и блеск холодного солнца попал в комнату. Вслед за Сиэлем, Ева прошла внутрь. Кабинет был, пожалуй, одной из самых приятных комнат, что она видела в особняке, заключила Купер, рассматривая убранство. Мебель из красного клена, дорогой английский ковер, несколько картин, претендующих на всемирную известность, оттенок глубоких размышлений и чернил. Что-то в окружении невольно вызывало уважение, будто бы в поместье был еще один, незримый обитатель — тот, кто однажды облагородил эту комнату, создав ее такой, какой она была.       Глава семьи Фантомхайв.              Сиэль открыл ящик шкафа, доставая все полученные от Королевы письма, которые бережно хранил. Задержавшись на его движениях, Ева задумалась, насколько граф был похож на своего отца. Кажется, вчера, листая газеты, она видела его на фотографии, но Купер не была уверена.              — Это все, что есть? — спросила она, подходя к столу.       — Себастьян принесет остальное, — ответил граф.              Она оглядела кабинет, пытаясь найти место, где ей можно разместиться. Мимолетно она подумала о том, что Сиэль наверняка был похож на своего отца больше, чем она — на своего.       В любом случае, сейчас это было неважно. Ева осмотрела большой рабочий стол, доверху аккуратно заставленный бумагами. Рядом разместилось несколько пресс-папье: милая фигурка с оленем, фарфоровая роспись в зимних узорах, большой стеклянный шар и мраморное, самое большое и старое пресс-папье на вид. Письменные принадлежности Сиэля хранились в шкатулке со стеклянной крышкой — это были толстые упитые ручки с острыми перьями, которые надо было самостоятельно заправлять чернилами. По краям стола громоздились финансовые книги, и рядом была раскрыта тонкая плоская тетрадь, в котором она успела выцепить глазом пару заметок: судя по всему, эта вещь раньше заменяла людям цветные стикеры. Во всех этих предметах прослеживался истинный характер Сиэля — глядя на них, было особенно видно, как много усилий он прилагает каждый день, чтобы стать тем, кем он хотел быть.       — Что? — спросил граф, заметив, как Ева внимательно рассматривает его рабочее место. С этой стороной Сиэля Купер была не знакома. Она протянула руку и без спроса открыла верхний ящик стола. — Эй!       Оказавшись рядом с ней с мгновение ока, Сиэль захлопнул ящик.       — Хватит лазать там, где тебя не просят, — сказал он, раздраженный тем, что понял, как Ева, конечно, успела увидеть содержимое ящика. Маленький пистолет и конфеты компании Фантом — что еще там могло лежать, кроме этого.       Купер усмехнулась. Отодвинув нагроможденные стопки бумаг в сторону, она расчистила себе место на чужом рабочем столе.              — Ну конечно, зачем спрашивать, — хмыкнул Сиэль, поднимая слетевший со стола лист.              Открыв первое письмо и откинув посторонние мысли прочь, Ева прочитала содержимое. В написанном она распознала приказ поймать Пиллингтона. Купер потянулась к следующему, но Сиэль вдруг ее остановил.              — Это личное, — отрезал он, забрав черный конверт, перевязанный белой лентой. — К расследованию никак не относится. Читай, если хочешь, все остальные.              Она проглотила тяжелый вздох, смиренно соглашаясь. Ей нужна была вся информация, чтобы докопаться до истины, но какая разница, действительно.              Вскрывать конверты, которые уже были однажды разрезаны, не было ни капли похоже на взлом пользователя. Как ни странно, это было чем-то другим, более личным. Держать чужие слова в руках не тоже самое, что смотреть на них через экран. Печать Королевской семьи ощущалась шершавой под пальцами. Бумага обладала своим запахом, а чернила иногда оставляли туманные пятнышки на пальце. Заметив след от чернил, Ева отвлеклась на мгновение, перед тем как увидела перед собой написанные стихи.              Странно.              «Эта поэма была подарена мне как нечто, что дозволено видеть только иному народу. И я пожелала узнать, мой мальчик, какого ты мнения о прочитанном как и о том, почему подобные люди преисполнены веры в меня».              Рональд тоже был поэтом, она помнила. Неуверенным взором Ева перечитала стихи, проглотила растерянность. Ей потребовалась секундная заминка, чтобы снова сосредоточиться.       Время текло медленно, а она усидчиво погружалась в письма одно за другим, сортируя их по разным группам. Письма о расследованиях, формальные поздравления, праздный интерес философией, рецепт ирландских скон — переписка Ее Величества Королевы Виктории и графа Сиэля Фантомхайва была весьма разносторонней. Несколько раз, подобно сегодняшнему письму, Королева рассказывала о своих детях — летом случился настоящий скандал, и, минуя разговор о цветочной ярмарке в Челси, Ее Величество причитала — ах, если бы все ее внуки были такими, как Сиэль.              Наделенный красотой детства, праведный раб империи.              — Это поручение отличается от остальных, — сказала Ева, вернувшись к первому письму о Лайонел Барлоу. — Если не считать ирландских булок, Королева впервые спрашивает твое мнение. Почему?              Немного подумав, Сиэль сказал:              — Потому что она сомневается.              — Но какое ей дело до других людей? — спросила Ева.       В этом и заключалась странность. Такой человек, как Виктория, должна быть неотвратимо далека от народа — особенно от того народа, кто вьет свои подпольные махинации близ трущоб за не работающей линией метро.       — Она пишет, что получила поэму в подарок, значит, между ними велась переписка, или Барлоу совершила визит, — Купер подняла взгляд от письма. — Скорее всего, Королева ищет новых союзников, учитывая разлад с ее внуком.              Сиэль нахмурился.              — Внуком?              — Ты забыл? Этим летом ее внук стал кайзером Германии.              Граф удивленно моргнул.              — Германской Империи?              — Принято считать, что у Ее Величества теплые отношения со своими потомками, — появившись в их рассуждениях, словно всегда являлся их частью, оставил комментарий Себастьян.       Могли ли отношения называться «теплыми», если между странами не было никакого союза? — хотела сказать Ева, но вдруг осеклась. Она подняла взгляд на дворецкого — на слугу, который в очередной раз слишком легко вмешался в их разговор, пренебрегая своим положением. И ведь такое уже случалось. Для чего он оставил ей те газеты? После того, как принес ей ужин — как пришел к ней вчерашнем вечером.              Зачем он пришел к ней.              — Это не правда, — медленно проговорила она, все еще чувствуя большое сомнение — правильный ли она выбрала путь? Ей нельзя было врать, но нужно было усыпить их бдительность. Общие секреты — или их разоблачение — обычно сплочают людей, напомнила себе Купер. — Исходя из того, что написано здесь. Королева поделилась, что в ссоре со своим внуком — только если она не называет себя «бабушкой», имея в виду тебя, Сиэль. И потом, я не помню, чтобы…              А. Ева не помнила из истории ничего. Затылок вдруг кольнула боль, но тут же исчезла.              — …Скорее всего, Лайонел Барлоу пытается стать ее новым союзником, — проглатывая заминку, предположила она. — Вы сказали, что не смогли ее поймать, потому что не нашли?              — Ее не было ни в лаборатории, ни в своей квартире или у знакомых, — кивнул Себастьян. — Я также проверил порт и вокзал. Но ее след оборвался в центре Лондона.              Ева помнила, что он был быстр. Скорее всего, силен он был в той же мере. Только если он не предал своего господина, в ту ночь дворецкий действительно не нашел Лайонел Барлоу лишь по одной причине — место, где она пряталась, было у всех на виду.              В таком случае, оставалась одна теория.              — …Возможно, сейчас она во дворце Королевы.              Услышав ее слова, Сиэль подавился слюной.              — Ты точно в своем уме? Хоть понимаешь, что значит «дворец Королевы»?              — Думаю, ей удалось убедить Ее Величество, — помолчав, Ева добавила: — Или она в тюрьме.              Она либо мертва, либо прошла испытание, и два письма перед Евой — одно, полное сомнений, и второе, беспрекословное и уверенное, хранили в себе этот секрет.              — Но зачем Королеве именно Лайонел Барлоу? — Сиэль задал вопрос, который и саму ее мучил.              — Не знаю.              Наверняка, это был предумышленный ход, только Ева не могла понять, в какую сторону тот был направлен. Разве у Великобритании были проблемы, которые могла решить эта женщина? Англичане, наоборот, считали себя лучшей кровью на планете, в других народах видя лишь подходящие для завоевания территории.              Как бы Ева ни старалась, она не могла вспомнить ни одного исторического события. Кажется, с этим внуком Виктории было что-то не так, но она забыла. Он развяжет войну?              Даты от нее ускользали.              — Возможно, у Лайонел есть то, чего нет у Королевы, — озвучила Купер самое смелое предположение. — Ты сам сказал, что она из Германии. Вся ваша императорская семья — тоже немцы. Может, Ее Величество ищет сторонников в родном государстве?              — У Лайонел Барлоу нет связей в немецком правительстве, — Сиэль покачал головой. — По крайней мере, Себастьян ничего не нашел. Только, если он не решил соврать мне, — граф покосился в сторону своего слуги.              — Вы же знаете, на что направлена моя воля, господин.              Интересно, почему он был с ними, а не выполнял ее просьбу? Он же не планирует привести ее вещи через год? Ева взглянула на него исподлобья.              — Возможно, Лайонел заключила некую сделку? — вдруг подумал Сиэль, отвлекая ее от раздумий. Осознав, что рассматривает дворецкого слишком долго, она поспешила отвести взгляд. — Она ведь занимается медициной.              Ева кивнула, пряча свои сомнения внутри себя.              Был и другой вариант. Виктория отозвала свой приказ, потому что граф Фантомхайв потерял ее милость. Если это так, в своем побеге Еве стоило действовать быстрее. Неизвестно, сколько времени Сиэль будет тянуть с тем, чтобы сыграть свой козырь, но Купер была уверена — рано или поздно он преподнесет ее, как трофей, Королеве. Вопрос лишь в том, когда именно он это сделает.              Сейчас просто было не подходящее время. Вчера его решение не было милосердием. Этот ребенок, ума которого хватало для того, чтобы управлять монстром, лишь просчитывал момент, чтобы сыграть ценную карту. Не более.              — Посмотрим, сможет ли она открыть свою больницу, как и хотела, — пробормотала она, поставив точку в их логических домыслах. — Такое мероприятие невозможно провернуть без спонсорства. Это и будет ответ на наш вопрос.              Ева опустила взгляд на разложенные перед ней письма. Взгляд ее уперся в строчки, написанные словно другими чернилами: гуще тех, что были выжаты из смолы.       Черная млечность рассвета мы пьем тебя ночью       Мы пьем тебя утром, и пьем на закате тебя.              Рональд Нокс откуда-то знал о демонах, вдруг вспомнилось ей. В памяти зашевелилось — его гостиная и камень, подпирающий сломанную дверь. Что-то не давало Еве покоя.              — Позвольте узнать, — их обоих привлек голос слуги — мелодичный и бесстрастный, однако она заметила в нем нечто третье. — Что Вы собираетесь делать теперь?              Не было понятно, кому именно Себастьян задал этот вопрос. Его взгляд был спрятан за поклоном, и Купер не хотела его ворошить. Смог ли он распознать, что она начала свой следующий ход. Ожидает ли ее побега. К сожалению, ответ скорее был утвердительным.              Но был способ выкрутиться, не прибегая ко лжи. За последние дни Ева успела выучить, что правда вводит в заблуждение гораздо эффективнее. Ей стоило повторить за ним, использовать его метод.              Поэтому она сама ответила на вопрос:              — Мне нужно кое-что проверить, — сказала она уверенно. И, словно с этим нет никаких проблем, добавила: — Я поеду в Лондон.              Нельзя скрывать свои намерения — они оба должны читать ее, как открытую книгу.              — И как тебя посетила эта удивительная идея? — Сиэль прищурился, но за его настороженностью Ева прочитала интерес.              — Хочу поговорить кое с кем, — ответила она как можно увереннее. И это была правда. То имя, которое они нашли в документах семьи Ли, носило известную ей фамилию, и, если Еве не показалось в тот вечер в Бульдоге, это могло пролить свет на тень под названием: кто такая Лайонел Барлоу.              — Зачем? — спросил Сиэль. — Раз Ее Величество отозвала свой приказ, значит, Лайонел Барлоу не представляет для государства угрозы. Как эта история касается тебя?              Самым прямым способом, может быть? Ева проглотила раздражение — то горячим песком скользнуло по горлу и скрылось в глубинах сердца.              — Она была первой, кто дал мне работу, — ей нужно следить за словами, говорить только правду. — Если бы не доктор Барлоу, я бы не смогла выжить здесь. Но я так и не узнала, чем она занималась. Зачем нужны были люди в катакомбах.              — У тебя было столько шансов, — вставил Сиэль. Ева задержала взгляд на горе писем.              — Да, ты прав, — она немного помолчала. — Викторию Барлоу тоже тревожила. Но та не устранила ее. Почему-то, — парировала Купер, поднимая глаза на Сиэля. — Она ждала больше трех месяцев, ничего не предпринимая.              — И чем какая-то взбалмошная женщина может быть полезна Короне?              В отличие от Сиэля, у Лайонел Барлоу не было титула, не было денег и мужа — не было влияния. Должно быть, оттого граф не предполагал у нее наличие других преимуществ.              — Возможно, своей смелостью, — вряд ли Ее Величество сама нашла Лайонел Барлоу. Почти что на девяносто процентов Ева была уверена, что та женщина писала Виктории первой.              Графа ее доводы не убедили. И ей пришлось разжевать ему, вновь напомнив себе о том, что Сиэль был «прежде всего — трудным подростком».              — Я понимаю, что ты сильный и неуязвимый, — начала Купер как можно осторожнее, — но, с ее стороны выходит, что Королева полагается на ребенка. Вся ее теневая сила сосредоточена на тебе одном. Ты сам-то веришь в это? — она вроде как постаралась, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, чтобы не задеть юношеские чувства. — Ей нужны сторонники. Не думаю, что в этих вопросах она сохраняет верность кому-то одному.              — Смелость и безрассудство, — кивнул дворецкий с вечной улыбкой, — обычно идут подле друг друга.              — Значит, ты полагаешь, что имеешь основание продолжить это расследование вопреки воле монарха? — Сиэль окинул ее цепким взглядом, критики в котором было больше, чем в трактате Канта.              — В отличие от тебя, я не получала никакого приказа, и могу сама выбирать, что мне делать, — помедлив, Ева добавила: — К слову о свободе.              Повисла пауза. Ева ожидала, что граф вспылит от такой открытой инсинуации — сам он атаковал подобным исподтишка. Но лицо Сиэля приняло отстраненный вид. Он о чем-то бегло задумался, видимо, как следует прожевав ее слова.              — Лорд Мельбурн, принц Альберт, лорд Палмерстон, — стала перечислять Ева, чувствуя, как аргументы подкрепляют ее уверенность. — Бенджамин Дизраэли, Винсент Фантомхайв. Это те, кто сохранял верность Короне до своей смерти. Никого из них сейчас нет в живых. Судя по газетам, во дворце у Виктории остались только слуги. Даже ее индийский советник уехал обратно на родину, — само собой, имена могли быть засекречены. В таком случае, Сиэль должен был знать их. И поправить ее, опровергнув ее доводы. Была ли эта хитрость достаточно увесистой для него? — Или кроме тебя есть кто-то еще, кто слепо склоняет перед ней голову?              Ева попробовала уколоть еще раз, и снова отчего-то граф не повелся. Сиэль усмехнулся, сделав какие-то свои выводы.              — Надо же, моя библиотека сделала тебя такой умной.              Она стиснула зубы. Конечно, Ева не хотела, чтобы дворецкий слышал об этом — он и без того знал много доводов, которые могли унизить ее. Тем не менее, на его бесстрастном лице проступило любопытство. Себастьян покосился на своего господина, удивленный тем, что и сам граф тоже обо всем знал.              — А, — сказал Сиэль притворно-буднично, заметив его красноречивый взгляд. — Ты же не знаешь.              Дворецкий вежливо улыбнулся.              — О чем, господин?              Ева подняла взгляд в потолок.              — Хм-м, — протянул Сиэль невинно. — О чем же я?       Да, люстра над ее головой действительно была интересной.       Она не хотела, чтобы кто-либо знал о той встрече, об их разговоре, но Сиэлю — что сейчас, что тогда ночью — не было до ее мнения никакого дела. Одетый в ночную рубашку и со свечой в руке, он выглядел куда более невозмутимо, чем в парадном костюме днем.              Итак, этой ночью они идиотским образом столкнулись в коридоре.              – Ты не спишь? — задали они вопрос в унисон, заметив друг друга во тьме. Холод бродил по дому и шпарил ноги. От этого поместья Еве было не по себе.              Ей понадобилась большая смелость, чтобы со свечой в руке выйти из спальни — возможно, втайне от себя она даже надеялась встретить кого-то из слуг, кто мог бы проводить ее — и от того плутала по коридорам, все время оборачиваясь. Долгое, долгое время, и все было тщетно.              Но хозяина поместья не тревожила ни темнота, ни холод. Взъерошенный Сиэль знал здесь каждый угол и выглядел так, будто до сих пор спал крепким сном, но проснулся если не по случайности, то по нужде. Проморгавшись и хмыкнув, он пошел дальше, обходя ее стороной.              Ева обернулась.              — Куда ты?              Но Сиэль ничего не ответил. Он свернул на лестницу, принимаясь спускаться куда-то ниже первого этажа.              Она бросила взгляд на одну из картин на стене — жаль, что портреты не спали, а безмолвно следили за ней. Сиэль был предпоследним, кого она хотела бы встретить сейчас. Послевкусие их недавней ссоры еще коптилось на языке. Но у нее не было карты, и она была без понятия, где искать библиотеку. Поэтому Ева поспешила следом, пока огонек его свечи окончательно не погас во мраке.              Его шаги по ступеням тихо стучали эхом. Ступив вниз, ей показалось, что она спускается в глубокий черный пищевод, и Купер поспешила остановить свои мысли. Впереди были не катакомбы — там шел человек с такой же свечой, как у нее в руке, человек, несший свет.              Она нагнала его взлохмаченную макушку.              — Чего тебе? — заметив ее появление, Сиэль ожидаемо фыркнул.              — Ты тут хорошо ориентируешься? — спросила Ева, оглядев низкие потолки.              — А ты как думаешь. Я прожил в поместье всю свою жизнь, — было ей ответом. — Почему ты не спишь? — спросил Сиэль следом, сворачивая в каменный коридор. Сквозняк куда-то отступил, и повеяло слабым теплом. Не желая отвечать на его вопрос, Ева пожала плечами.              — А ты почему?              — Иди, куда шла, — сказал граф. Потом остановился, обернулся на нее с хмурым видом. — Ты глухая?              Купер вдруг заметила то, чего сразу не распознала во мраке. Его второй глаз не был прикрыт повязкой и едва мерцал в полутьме. Вспомнив квартиру Рональда Нокса, Ева поспешила отвести взгляд.              — Я ищу библиотеку, — нехотя выдавила она из себя.              Получив от нее хоть какой-то ответ, Сиэль двинулся дальше. Минув дверной проем, он оглядел повязшую в темноте кухню.              — Знаешь, где она? — продолжила Ева.              — Еще спроси, знаю ли я, где мой кабинет.              Заметив на кухонном столе нечто, накрытое тканью, Сиэль поспешил к нему. Мяться в проходе, когда из коридора со всех сторон подступала тьма, ей претило, и Купер поспешила следом за графом. Но, стоило Еве лишь сделать шаг, она тут же услышала:              — На твоем месте я был бы осторожнее. Здесь могут быть ловушки, — буднично сказал Сиэль, даже не оборачиваясь. Он поставил свечу в подсвечнике на стол и привстал на носочки, оценивая неизвестный объект.              Ева не поверила своим ушам.              — Ловушки?              — Кажется, мой повар в прошлом служил где-то в джунглях, — Сиэль задумался, приложив кончик пальца к подбородку, и флегматично добавил: — Или в пустыне? Точно не знаю, но в убийстве нарушителей ему нет равных.              Ева с опаской покосилась по сторонам. Дверь в кладовую, полки, стол в центре комнаты. Небольшая коптильня и гигантская черная печь, к которой был приделан большой железный механизм — она не смогла понять, для чего, но выглядело это устрашающе. Воображение против воли рисовало картины. Это место походило на то, где могут скрываться ловушки.              — Как ты знаешь, люди могут вернуться с фронта, но фронт из них никуда не денешь, — сказал Сиэль, флегматично пожав плечами. Затем потянулся, привстав на цыпочки, и аккуратно снял белую ткань, открывая взору шоколадный торт под стеклянным колпаком — тот самый, кусочек которого был подан ему за обедом.              — Так ты решил поесть сладкое? — Ева окинула десерт скептичным взглядом, медленно шагая в центр кухни, как по минному полю. Она решила ступать по той плитке, по которой, как ей показалось, прошел граф. Сиэль презрительно хмыкнул:              — Я — хозяин этого дома.              И не поспоришь, подумала она, наблюдая за тем, как он аккуратно взял стеклянную конструкцию с тортом и переставил ее на обеденный стол. Сиэль огляделся по сторонам в поисках посуды. Ева решила попробовать еще раз:              — Скажи, где библиотека.              — И зачем мне это делать? — хмыкнул он, найдя в сушке несколько столовых приборов. — И почему здесь одни ложки? — пробухтел Сиэль под нос, вороша приборы. Потом обернулся на нее. — Найди мне блюдце.              — Ты сказал, здесь есть ловушки, — граф уставился на нее так, что в его втором глазу что-то заблестело.              — Ты поверила?              Этот его взгляд, словно он смотрел на самое глупое создание на земле, за сегодняшний день она видела слишком часто. Ева закатила глаза.              — Попроси своего дворецкого, — съерничала она. Тут же Еве показалось, что за ее спиной кто-то стоит, и она обернулась быстрее, чем успела себя остановить. Но там было пусто.              — Я звал его, — вдруг ответил Сиэль, не заметив ее испуга. Он вертел в руках ложку, придирчиво осматривая ее. — Себастьян не отвечает.              Купер уставилась на него, сбитая с толку. Немного погодя он добавил:              — Так бывает, когда его нет рядом.              — Он не в поместье? — Ева вновь бросила взгляд на большую черную печь, только сейчас замечая в глубине мерцание тлеющих углей, словно их ело нечто, что было сильнее огня.              — Он иногда уходит. Редко, — Сиэль прищурился.              При свечах его родной глаз был почти черным, как глубокий зимний океан. Во втором что-то едва горело. Локон волос выбился из челки и упал на него, скрыв лишь наполовину. Знал ли Сиэль, что она его видела, или забыл о том, но любопытство было сильнее страха. Ева осмелилась заглянуть в него.              Ничего от Сиэля в нем не было. Словно разбавленная мгла — карикатурная, понятная человеческому зрению — там было что-то, что нельзя было назвать ни мертвым, ни живым. И слишком явным, неприлично очевидным было то, кому принадлежал этот символ.              Стоял густой воздух, характерный для помещения, в котором целыми днями работали печь и плита.               — …Куда? — спросила она, проглатывая сумеречное чувство тошноты. То, что мерцало в его глазу, притягивало взгляд, и хотелось это рассматривать. Интересно, что это означало. Связь? Принадлежность?              — Почем мне знать? — Сиэль пожал плечами, и челка качнулась сильнее, скрывая глаз почти целиком. — Не произошло ничего, требующего его призыва. Последнее, чего бы я хотел сейчас — это слушать его нытье.              И он уверенным шагом приблизился к торту.              — Достань мне блюдце, — повторил Сиэль, аккуратно снимая стеклянный колпак с десерта. Ева мимолетно задумалась, что в таком обрамлении некоторые монстры хранили розы, и те увядали.              — Зачем тебе блюдце? — когда Сиэль вновь посмотрел на нее, как на дуру, ей захотелось извалять его лицо в торте. — Ешь так. Ты ведь «хозяин этого дома», — сказала Купер, складывая на груди руки. Конечно, это не был вызов, хотя на самом деле это был именно он.              Все возмущение графа уместилось в одной немой паузе. Он показал ей ложку — единственное орудие, что было в его руке.              — Сейчас же ночь, — Ева пожала плечами. — Все так делают.              Но его было нелегко убедить. Он строго переспросил:              — «Как» делают и кто — «все»?              Ева вскинула брови. Она не знала, что ответить. Разве это не естественно? Пока родители спят, дети пробираются к холодильнику и едят все, что успеют найти. И, пусть дворецкий не был его родителем, она не поверит, что Сиэль так никогда не делал.              Купер тяжело вздохнула и забрала ложку из чужих рук.              — Вот так, — сказала она и погрузила ложку прямо в центр торта, отламывая себе кусочек. — Берут и едят, — и показательно съела сладкий кусок.       Насыщенный шоколад, будто мгновение назад росший под солнцем Южной Америки, заполнил ее рот острым вкусом. По плечам забежали мурашки от того, насколько торт был невозможен.              — Ты просто дикарка. Не могла все сделать по правилам? — Сиэль одарил ее убийственным взглядом, оскорбленный тем, что Ева оскорбила торт.              — Строго говоря, правила запрещают есть сладкое ночью. И дети должны спать, а не шастать, — проглотив кусок, прохладно ответила она. — Нарушаешь одно — нарушай все остальные.              — Просто бессмыслица, — пусть граф покачал головой, он снова взглянул на торт, посередине которого красовался след чужого вторжения. Глаза у него блестели, как у любого ребенка при виде десерта.              — Ну а ты попробуй, — сказала Ева, протягивая ему ложку.              — Ну и гадость! Ты же ей ела. Совсем мозги растеряла? — зашипел Сиэль, отпрыгнув на добрых полметра.              — Какой ты брезгливый для того, кто живет в девятнадцатом веке, — Ева хмыкнула, и отломила еще кусочек. Вкус был слишком ярким, но ей хотелось попробовать снова. Все равно дворецкого не было рядом, поэтому она подумала, что может немного ослабить бдительность.       У торта был ужасно вкусный, сладкий вкус. Насыщенный влажный корж, глубокий шоколад с перцем, что-то другое, третье, идеально дополняющее его. Если очень постараться, можно было представить, будто она ест какую-то химозную дрянь из тех, что Скотт воровал в магазине. Взбитые сливки или мороженое. Жир-печенье, вафли, батончики.       Отец не запрещал им не спать по ночам, потому что считал, что они сами должны нести за себя ответственность и справляться с последствиями своих решений. Он не запрещал есть фаст-фуд, но давал деньги только за подработки, и надо было вставать с петухами, бегать, выполнять его армейские поручения. Если кто-нибудь из школы увидел бы их со Скоттом, подумал, что они чокнутые, а не крутые. Даже смешно становилось оттого, как раньше такое ее волновало.              Слишком часто она стала вспоминать школьные годы, подумала вдруг Ева, с флегматичным лицом наблюдая за Сиэлем. Тот добыл себе новую ложку и рассматривал торт, словно кубик Рубика. Все-таки, постоянная компания кого-то его возраста не могла не наталкивать на ностальгию.              — Не понимаю, какой в этом смысл, — он нахмурился, все не решаясь, как подступиться.              — Я съем весь торт, пока ты капризничаешь, — поторопила его Ева, крутя в руках ложку.              — Библиотека — третья дверь слева по лестнице. Иди, куда шла, — Сиэль пихнул ее, протиснувшись между столом и Евой, и повернулся к желанному десерту. Он уверенно занес перед собой ложку, но замер на мгновение. Потом, наконец, превозмог себя.              Опустившись на скамью напротив, она устало наблюдала за ним.              — Ну что? — спросила Ева. — Как ощущения?              — Вкус такой же, — буркнул граф с полным ртом, но глаза у него были по пять центов. — В этом нет никакого смысла.              — В этом есть смысл. Но раз ты не видишь разницы, придется довериться, — Ева задумчиво отломила еще кусочек, но вместо того, чтобы попробовать, принялась крошить его. Строго говоря, он сказал ей, где библиотека, и Купер могла идти.              — Я никому не доверяю, — ответил Сиэль то, что уже говорил ей, и Ева запомнила.              На них обоих влияла ночь. Она обнимала их и дышала в ухо, заставляя отпускать поводья бдительности. Иначе не объяснишь, почему она так остро отреагировала на эту чужую реплику. Она подумала о том, что никакое доверие не было между ними возможно, и все же — они оба сидели здесь и делили друг с другом эту странную беседу.              Душевные разговоры — это последнее, в чем Ева была сильна. Им не было смысла обсуждать такие темы — не тогда, когда они только и делали, что собачились и пытались друг друга использовать. Даже если бы их отношения были нейтральными, или на долю положительными, Сиэль все еще оставался аристократом, а Ева безродной. Для него. Для нее: Сиэль все еще был ребенком — не тем, на кого стоит выливать все то, что внутри.              — Не доверяешь, потому что не хочешь, или некому? — против воли вырвалось из нее, но Купер не стала себя останавливать. Она и сама часто об этом думала. Что значит близость, доверие, уважение. Любовь. Когда Ева осталась одна, у нее не было ничего, кроме интернета и самой себя. Ей было пятнадцать — не сильно старше Сиэля. Утомительно долго и быстро тянулись дни, и она должна была делать что-то, похожее на жизнь. Может быть, это было существование. Она всегда считала, что ей некому доверять, ведь у нее нет друзей и семьи. Она попыталась создать все заново: новый социум, правила, привычки, люди. Потерпела неудачи, попыталась еще раз.              Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Девятнадцать, двадцать, двадцать один.              Время всегда идет слишком быстро и медленно. Ты не можешь остановить его или за ним поспеть. Старые раны затягиваются, но шрамы болят. Когда их трогаешь, по коже проносится электрический разряд, и рана немеет. Если постараться, можно даже почувствовать, как глубоко внутри ничего не срослось.              Ева пыталась создать все заново, но терпела неудачи, пока в какой-то момент не услышала, что в ранах прошлого дремлют чудовища — не решила надеть отцовское пальто и вернуться в давно покинутый семейный дом.              Добраться до него ей было не суждено.              Купер вздрогнула, будто просыпаясь. Сиэль долго молчал, и ей уже показалось, что она не произнесла своего вопроса вслух, как вдруг он ответил:              — Первое.              — Хорошо, — Ева крутила ложку в своей руке, лениво зацепила ей краешек торта. Контролировать свою жизнь, самому принимать решения, а не барахтаться в ледяном море было тем, к чему она всегда стремилась. — Это хорошо.              Возможно, однажды Сиэль передумает. Он не сможет прожить счастливую жизнь в компании одного демона, ему нужны люди.              — А что насчет тебя? — услышав его голос, Купер подняла на него взгляд. — Ты ведь такая же. Я не прав?              Такая же. Нет. Ей не стоило слепо верить другим — таких, как она, называют неисправимыми идиотками. Еве не стоило доверять Скотту, и все же, она это сделала. И, даже сейчас, когда прошло столько лет, и она больше не была тем ребенком, где-то глубоко внутри нее все равно сидело это чувство. Ева скрывала его и хотела удушить, но оно скулило внутри нее. Крик о помощи и надежда. Даже сейчас, когда прошло столько лет, и она больше не была тем ребенком, крошечная часть Евы хотела довериться другим людям — хотела, чтобы и Сиэль открыл ей свое сердце.              Она постоянно боялась.              — А что, похоже на то? — уколола Купер.              Слишком быстро она повелась на эти откровенные речи, ей стоило держать себя в руках. Сиэль спрашивал не потому, что хотел ее понять, а потому что искал бреши в ее защите. Ей нельзя было забывать об этом.              — У тебя есть Лайонел Барлоу. Ты могла бы довериться ей. И скрыть это от меня, — сказал он.              — Твой дворецкий запрещает лгать, как ты помнишь, — хмыкнула Ева. У нее есть Лайонел Барлоу? — Давно ты не говорил таких глупостей.              — Значит, тебе некому доверять? — наконец догадавшись, произнес вслух Сиэль.              Помедлив, она цокнула языком.              — Детям явно надо спать по ночам.              — Мне приснился кошмар.              В воздухе повисла пауза — слабее и холоднее свечи. Ева оторвалась от торта, и подняла на него рассеянный взгляд.              — А?              — Мне приснился кошмар, — сказал он тише. Ей вновь показалось, что кто-то стоит у нее за спиной, но Ева заставила себя сидеть неподвижно, ведь знала, что там был лишь дверной проем, утопающий в темноте. Пламя свечей стояло ровно, и воск под огнем плавился, превращаясь в капли.              — И часто тебе…              — Постоянно.              Его ответ оставил в ней неприятный осадок. Внутри родилось что-то неприятное, острое, намного сильнее, чем Ева могла ожидать. Что это за внезапное откровение? Он делился с ней своей уязвимостью? Но в этом не было смысла, они были никем друг для друга. Если Сиэль хотел выявить ее слабости, чтобы использовать, ему не стоило опускаться так низко. Не стоило давить на жалость и делать такое лицо.       Делать такое лицо — будто ему нужен разговор с другим человеком.       Ева не знала, что ответить. Внутри поднялась такая буря, что заболело сердце. Он же не мог взаправду — после всего, что произошло — вот так ей открыться? Не мог, ведь сам минуту назад сказал, что он никому не доверяет.       Сиэль должен был понимать, что есть черта, которую не стоит переступать. Он был одинок, как и Ева, но он сам выбрал этот путь — сам выбрал стать ее врагом, а не кем-то другим.              — Ожидаемо, — услышав ее ответ, взгляд Сиэля потемнел. Море покрылось льдами, пряча в глубине холодную черноту. В ней всколыхнулась вина, но Ева быстро ее удушила. Если бы Сиэль хотел быть ее другом, он бы давно им стал.              Каждый человек видел кошмары. В этом не было ничего особенного.              — Я в библиотеку.              Какая дружба, подумала она, поднимаясь из-за стола и оставляя мальчишку одного со своим тортом. В их мире все очень просто. И если Сиэль подумал, что Ева поведется на его ложь — он ошибся.                     Оттого она не понимала, почему у него сейчас было такое хорошее настроение.              Нет, оно было лишь мимолетно.              Ева смотрела на люстру и кожей чувствовала, как происходит в нем эта перемена. Будто бы только вспомнив, чем закончился их ночной разговор, Сиэль закрылся и зачерствел. Может быть, этой ночью она упустила свой шанс примириться с ним? — пронеслось в ее мыслях.              Если бы такое было возможно.              — Значит, по ночам ты пренебрегаешь своими обязанностями? — Сиэль решил перевести внимание на Себастьяна. Неприятное, липкое чувство поднялось в Еве, подумав об этой ночи, и в груди заболело. Это было похоже на стыд и вину. — Даже не буду спрашивать, где ты был.              — О, но Вы можете спросить, и я отвечу Вам.              В его голосе показалось нечто — оно коснулось обоих людских сердец, настаивая на том, чтобы на него обратили внимание. Упрямая точность, уверенность словно убийство. Дворецкий хотел, чтобы его господин приказал ему озвучить продолжение.              — …Поговорим об этом позже, — Ева подумала, что Сиэль тоже заметил это. А может, ей показалось. Но, не ведясь на провокацию — или подарок — граф решил закончить их разговор.              — Как угодно Вашей воле, — лаконично ответил Себастьян.              Его взгляд упал на Купер, и в улыбке проступило что-то, чего до этого не было. Пауза затянулась.              — Что?              Себастьян чуть склонил голову, смазливо улыбаясь.              — Хотел сообщить Вам, что Ваша скромная просьба выполнена. Все, что Вы просили доставить в поместье, ожидает в Вашей комнате.       Ева уставилась на него во все глаза. Но ведь он все это время был с ними, когда он успел? Неужели она чего-то не заметила? Разве Сиэль как-то не упоминал, что ехать от поместья до Лондона почти четыре часа?       Насколько же он был силен и вынослив.       Себастьян все стоял и улыбался. Сиэль подозрительно взглянул на него, однако спросил у Купер:              — О чем это он?              — …Об одежде, — Ева смотрела на дворецкого, борясь с ощущением, что сейчас покажется его истинное лицо. — Я не хочу ходить в платьях.              — Не знаю ни одной дамы, которая не хотела бы носить платья, — хмыкнул граф, за что получил по лбу:              — А ты знаешь много дам?       Она попыталась спрятаться за своей колкостью, списав все переживания на больное воображение. Ева не хотела представлять масштабы демонической силы, потому что даже секундная мысль об этом кружила голову. Может, она ошиблась, и Лондон был гораздо ближе. В любом случае, сейчас это было неважно — решила она.       Но ее небрежность была тут же замечена. Утро разрезало новый день, измерив его глубину. В комнате млел заваренный свет от солнца.              — Между тем, это Ваше.              Себастьян поклонился ей, протянув в руке нечто, и когда Купер обратила на это внимание, внутри стало тихо.              Еще один след прошлого, о котором она забыла. Плохо спрятанный шрам на теле, и боль вместе с ним. Ева замерла, разглядывая вещь в чужой руке снова и снова. Мягкая в белом свете дня, пластмассовая карточка, а на ней — ее фотография, имя, дата рождения.       До сих пор Купер не была уверена, что дворецкий знал об их существовании. Но теперь все стало на свои места. Вот, что выдало ее тайну. Дата на водительских правах.              — От таких вещей надо избавляться, если хочешь замести следы, — Сиэль сложил руки на груди, разглядывая карточку так, будто узнал ее. Ева протянула руку, забрала документ, не коснувшись чужой перчатки, и теперь уже не могла не согласиться с графом.              Это действительно было ее удостоверение. Странно было видеть его теперь, когда последние дни перевернули все вверх дном. Но вот, оно перед ней, и ее фотография, на которой ей шестнадцать, сделанная пять лет назад. Овал лица мягче, а волосы сильно короче. Надо постричься, они отросли так, что их надо все время прятать под ворот, иначе все норовили дотронуться до нее.              — Хорошо, — Ева потянула себя из своих мыслей, подняла голову. Нужно было проглотить и это, будто ничего не произошло. Гладкий пластик непривычно ощущался под пальцами.       Зачем она вообще сдала на права, если отца уже не было рядом, пронеслось в ее мыслях. Ева уже устала от глупых надежд, которыми постоянно тешила себя — они нагоняли ее задним числом, и приходилось встречаться с ними лицом к лицу в самый неподходящий момент, как сейчас. Если призрак, с которым Сиэль встречался снова и снова, обитал в его кабинете, то ее прятался между напечатанных букв. Экзамен на получение прав должен был стать ее первым профессиональным испытанием на пути взрослой жизни, как посвящение во внешний мир — ожидание его сухой гордости.       Он сам учил ее водить, рассказывал все о машинах. Это было единственное его увлечение, которое отец делил с ней. Он не был любителем жизни: ему нравились лишь голливудские фильмы, автомобили и рыбалка, но Ева никогда не ездила с ним ловить рыбу, ни разу за всю ее жизнь.       Висок кольнула боль, но тут же исчезла.              — Сколько ехать до Лондона? — спрятав документы в рукав платья, спросила она у Сиэля. Но место господина ответил дворецкий:              — Достаточно, чтобы утомиться в одиночестве, — Он тонко улыбнулся, сложив за спиной руки.       Купер подавила тяжелый вздох.       — Я могу идти? — она снова посмотрела на графа. Сиэль хмыкнул в ответ:       — А ты можешь?       — Просто скажи, как мне дойти до комнаты, — Ева провела рукой по юбке, намекая на то, что хочет переодеться как можно скорее.       — Твой топографический кретинизм меня действительно поражает, — сказал Сиэль, и Купер закатила глаза. — Не думаю, что я в настроении отправляться в поездку сегодня, — добавил он с напускно-задумчивым видом. — Мы отправимся завтра. Или послезавтра? — Сиэль приложил палец к подбородку.       — Я могу поехать одна, — сказала Ева, разминая пальцами висок, который неожиданно заболел — пусть боль перестала, послевкусие осталось.       — А ты можешь?       Она стиснула зубы.       — Угадай с пяти раз.       — Я думаю, что нет, — ответил Сиэль, и добавил: — К слову о свободе.       — Какой же ты вредный, когда объешься сладкого. Осторожнее, как бы не начался диабет, — съерничала Ева.       — А ты не можешь и дня прожить, не огрызаясь в ответ, — хмыкнул граф.       — Я могу, — тут же отразила Купер. — Ты за кого меня принимаешь?       Сиэль вскинул бровь.       — Можешь?       Как же ее достал этот маленький щенок.       — Могу.       — Не верю.       — Поспорим? — процедила Ева.       — Давай, — легко согласился граф и протянул руку. — Значит, поедем в Лондон сегодня, — сказал он, когда Ева пожала его маленькую ладошку. Отлично, подумала она, как же легко он повелся. — Посмотрим, как ты справишься.       — Посмотрим, как ты справишься, — вернула ему реплику Купер. — На что спорим?       — Это нелепый спор, — сказал Сиэль, — так что пусть будет на щелбан.       — Отлично, — ответила Ева со всем злорадством, что было в ее душе, пусть и хотела поспорить на что-то более увесистое.       — Отлично, — вернул ей реплику граф и сказал: — Если ты проиграешь, вместо меня даст щелбан Себастьян.       — Что?! — рядом с ними появился дворецкий, разминая плечо.       — И как всегда мне выпала честь защищать моего господина, — приторно вздохнул он.       — Нет уж, это не… — Ева хотела воззвать к справедливости, как вдруг Сиэль сжал ее руку со всей своей юношеской дури и потянул вниз, из-за чего Купер согнулась. Оказавшись лицом с ним на одном уровне, Ева увидела в его взгляде огненную, сильную решимость.       — Уже поздно, — сказал Сиэль, и на их лица легла тень дворецкого: — Идиотка.       — Ах ты!.. — Ева прикусила язык, когда Себастьян разбил их руки.       — Ты дура, — сказал Сиэль, стоило только их спору начаться. — Идиотка, тупее тебя я никого не встречал. Ты жалкая трусиха, мне грустно смотреть на тебя, все, что ты делаешь — нелепо.       — Эм…       — Жаль, что в прошлое попала именно такая нерасторопная бестактная непроходимая пустоголовая тупица. Я вообще не понимаю, как тебя до сих пор не сожгли на костре.       — Стой, ты…       — Мне даже жаль тебя, потому что другой ты уже не станешь, — не унимался Сиэль. — Это настоящий талант — родиться такой бестолочью.       Краем уха Ева услышала, как дворецкий смеется в ладонь, отвернувшись от них. В голове у нее загудели каменные плиты.       Это, определенно, была шутка, достойная автора.       — Понятно, спасибо, — сказала Купер с таким же лицом, как вчера ночью читала Титбитс.       — Ты неисправимая тупица, — продолжал Сиэль.       — Я поняла.       — Идиотка, — повторил он.       — Поняла я.       — Кретинка.       — Ок.       — Хочешь что-то сказать? — спросил он со всем высокомерием, которое хранил весь его род. О, она много чего хотела сказать. Но Ева как в рот воды набрала. Она не понимала, что на него нашло. Это ей так воздавалось за их ночной разговор? Но из них двоих Сиэль первый начал собачиться, она вела себя прилично.       Ева проглотила и это, стойко не дрогнув и ничего не сказав. И пообещала себе, что она выиграет их пари, а когда оно закончится, она устроит ему такую прожарку, которую не испытает этот чертенок даже в аду. И щелбан ее будет намного хуже демонического.       Маленький невыносимый ублюдок.       — Как мне. дойти. до комнаты, — процедила Купер сквозь зубы.       Главное, что Сиэль согласился ехать сегодня. Никаких завтра или послезавтра. Остальное она вытерпит — а идиот здесь он, если считает, что Ева снова проиграет ему.       Когда дверь кабинета закрылась за ней, Купер на секунду застыла. Она вытащила из рукава документы, вновь осмотрела их. И почему ей показалось, что автомобили — это было единственное увлечение отца, которое она разделяла с ним?       Нет, Ева ездила с ним на рыбалку, кажется. Кажется, в детстве. Кажется.              

***

                    Если окунуться носом в ткань и прислушаться, в свитере различался запах Лондона. Сильный хлеб на рукаве, дымовая труба за горлом. Шаги по Келли-роу, и взгляд из окна. Каждый день был предыдущим, как монотонный цокот копыт по мостовой.       Платье Ева отодрала от себя с отвращением, как старую тряпку. Жаль, что ее родные вещи, которые он ей доставил, пахли этим городом, а не тем, где когда-то она жила.       Мягкая ткань горла обняла ее лицо, и Ева ненадолго прикрыла глаза. Надев свитер, ей стало намного теплее, чем последние дни. Даже показалось, что она сможет справиться с сегодняшним днем.       Придя в себя, Купер оглядела свои скудные сокровища — помимо комплекта одежды, дворецкий принес ей права и зарядное устройство.       Это было все, на что распространялась его «скромная услуга». К своему неутешению она заключила, что он был воистину жаден. От этих вещей почти не было толку — в поместье было не добраться до электричества и не зарядить телефон, а документы принесли ей только прилюдное унижение. Еще больше ее волновало другое — раз дворецкий нашел ее тайник, что он сделал с ее деньгами. Еве оставалось только надеяться, что ее заначка все еще лежит в пекарне на втором этаже.       «Скромная услуга», прокрутила она у себя в голове. Потом накинула пальто, спрятала в карман провод.       После пурги земля — лист пергамента с письменами птичьих, заячьих, лисьих лап.       Угрюмой кляксой тянулся по нему след от колес — черный, как копоть. Впереди появился Лондон — пока не городом, но дымной мглой на небе. С каждым стуком сердца он был ближе, и Ева терпела желание подорваться и броситься в его улицы, чтобы сбежать.       Окно было утомленным от инея и пара, мутным, его приходилось все время протирать. Их мотало из стороны в сторону, словно кильку в бочках с медовым уксусом, пока они ехали по неровной проселочной дороге. Солнце скользило по бесплодным полям зимы, изредка встречался на пути перелесок.       Конечно, они не могли отпустить ее в одиночестве. Глупо было надеяться на обратное, но Купер почему-то надеялась. Скромная услуга, думала Ева, отвернувшись от них к окну. Приказ.       Желание.              Как и обещал ей вчера, сегодня Сиэль действительно занялся работой, даже если его кабинет сменился на подколодный экипаж. Он, конечно, не мог в таком виде заполнять документы, но ему ничего не мешало изучить статус дел, пользуясь своим личным голосовым помощником. Себастьян докладывал о том, что было на повестке дня. Ева слушала их разговор, соблюдая монашеское молчание, так как решила, что это будет лучшая стратегия для того, чтобы выиграть их спор.       Разговор этих двоих затрагивал темы, познаний в которых у нее самой почти не было. Например, одну из ирригационных систем, докладывал дворецкий, может ждать наводнение из-за погодных условий, даже несмотря на то, что зимой они были законсервированы. Выслушав, Сиэль отдал несколько приказов — что стоит сделать, чьи силы задействовать и сколько заплатить подрядчикам для решения этой проблемы. Ева только удивлялась, как он мог быть так уверен в том, что он прав.       Дворецкий продолжал: овца одного крестьянина окотилась сегодня ночью, гораздо раньше срока, и все детеныши родились мертвыми. Жена пастуха утверждает, что это дурной знак, и просит передать их господину, чтобы и он был настороже.       Сиэль ответил: до тех пор, пока это не мор, не стоит беспокоиться. Отправь семье пастуха столько кувшинов вина, сколько родилось ягнят, и скажи, что им не стоит верить в дурные знаки.       Дворецкий продолжал: приход западной деревни открыл дополнительный сбор пожертвований…       Когда все вопросы о графских угодьях закончились, он переключился на компанию Фантом. Путь их был неблизкий, и разбавляли общее уныние только эти беседы. Иногда Сиэль уходил глубоко в раздумья настолько, что замолкал на несколько минут. Но чаще, намного чаще, Ева чувствовала на себе его колючий взгляд.       Ей не нравилось постоянно замечать это, но маленький злой граф хотя бы отвлекал Купер от другого, более важного. Из-за своего статуса, уступающего Сиэлю Фантомхайву, Ева и дворецкий делили одну скамью.       Кэб был ужасно тесным, ужасно тесным. Ей все время казалось, что их плечи вот вот столкнутся, и Ева пыталась втопить себя в окно, но это было невозможно.       — Вы не были в Лондоне всего пару дней, но за это время успели получить с дюжины приглашений.       Будучи прерванный Короной и не успев представить графу всю утреннюю почту, Себастьян продолжил это занятие, когда вопросы о бизнесе исчерпали себя. Его мягкий голос был достаточно громким, и в таком маленьком пространстве его нельзя было игнорировать.       — Должен заметить, что Ваша победа в кулинарном конкурсе заставила других посчитать, что Вы наконец отказались от своего амплуа мизантропа.       — То, что я не трачу свое время на бестолковые гулянки, не значит, что я мизантроп.       Нет ничего приятного в том, когда дети ловят тебя на трусости. Но Ева держалась за свою, как за веревку, и собиралась отпустить ее только через свой труп. Их ночной разговор не был чем-то большим, чем его попыткой выведать ее слабости. Она будет той, кто одержит победу в их споре.       — И о чем же их вести? — Сиэль безынтересно посмотрел на тонну писем в руках дворецкого. Оценив их объем, он устало вздохнул, словно ему требовался перерыв.       — Предполагаю, Вам хотят предложить пару сделок.       — В лучшем случае.              — Бесспорно, Вы правы, — открывая конверт, дворецкий коснулся локтем ее плеча. Ева пропустила вдох, почувствовав, как по всему телу пошли ядовитые мурашки. — Господин Агни предлагает лишь новости. Он пишет, что принц возвращается в Бенгалию сразу же после Нового года. Они будут держать в памяти земли Англии и ее жителей, — прочитав письмо за долю секунды, изложил его суть Себастьян.       — Будет славно, если они останутся в Лондоне, — подумав, сказал Сиэль.              Дворецкий сверкнул улыбкой:              — Ой ли.              — Скорее всего, им негде жить, — граф подпер кулаком щеку, флегматично уставившись в окно. Рабочие задворки Лондона были убогими, и в грязи улиц глазу нечего было ловить. — Придется расщедриться на новогодний подарок.       Выждав какое-то время, Ева медленно убрала руку, разъединяя их прикосновение: она не сделала этого сразу, чтобы ее смятение не был так очевидно.              Себастьян понимающе закивал.              — А, — сказал он, пряча письмо обратно в прошпаренный специями конверт. — Собираетесь заняться благотворительностью?              Эту колкость граф оценил, как шутку.              — Скорее — налаживаю международные отношения.              Дворецкий хмыкнул, откладывая прочитанное письмо в сторону. И легким движением руки опустил конверт аккурат на ее колени, едва задев пальцами.              Ева встрепенулась.              — Далее: Солсбери приглашает благородных господ на курение сигар первого января, — не обращая ни на что внимание, читал Себастьян. — Пусть мероприятие выбивается из Вашей рутины, приятельские отношения с политиком каждому пойдут на пользу.              — Среди моих игровых фигур нет вакантного места, — стоило Сиэлю ответить, как крепко запакованное второе письмо легло туда же, куда и первое.              — За сим. Мишель Люмье, некая новичок в оперном сезоне, подарила Вам билет на Amores. Она незаметная пташка, но ищет благодетелей среди вышестоящих, — закончив читать, дворецкий поднял глаза. — Судя по всему, прелестница не знает, сколько Вам лет.              Сиэль усмехнулся, рассматривая один билет, который протянул ему слуга.              — Настолько незаметная, что ее не хватило на билетную пару?              — «Переноси и крепись, себя оправдает страданье», — ответил Себастьян, отправляя конверт туда, где ему было место.              Ева отняла кулак от щеки, выпрямляясь. Грунтовая дорога сменилась мостовой, и экипаж подпрыгнул на камнях. Письма чуть не свалились, но остались лежать на ее коленях поверх пальто. Она глупо смотрела на них, не понимая, что происходит. Дворецкий сидел на скамье рядом с ней, оттого решил сделать из нее предмет мебели?              — Что ты делаешь?              Ей пришлось подать голос, хотя всю поездку она упорно избегала проявлять любые признаки жизни. Себастьян сахарно усмехнулся.              — Ах, я решил, Вы всегда проявляете интерес к чужой почте, — сказал он, отметая мысль, что Ева стала для него полкой. На языке все еще лежал вкус апельсиновых сконов. Это существо было поистине невозможно.       Она уже открыла рот, чтобы ответить, как поймала взгляд Сиэля.       «А ты не можешь и дня прожить, не огрызаясь в ответ».       «Я могу».       …Блять.              — Мило, что ты не препятствуешь, — сквозь зубы Ева выдавила что-то, напоминающее вежливый ответ, и поспешила убрать письма с колен. Стоило ей зашевелиться, как граф издал звук, полный разочарования.              — Выходит, даже в будущем узнают чужие секреты, читая личную переписку, — хмыкнул Сиэль, смерив ее взглядом, полным презрения. — Жаль, что прогресс не смог придумать ничего нового.       Делившая с ним последние дни, Ева увидела, что презрение это было показушным, и это ей не понравилось даже больше, чем будь оно истинным.              — Назовем это так.       — «Это» — «как»? — вновь придрался к ее словам граф. — Изъясняйся точнее, — он покрутил трость в руке, потом уточнил: — Ты ведь не отсталая?       О, она не поведется так просто, подумала Купер, пока на языке ужом вертелись ответные колкости.       — А. Значит, все-таки, — протянул он, услышав в ответ молчание.              — Вчера мы заключили, что мисс Купер похожа на питомца, — перебив их, Себастьян спросил у своего господина с невинной улыбкой: — Вы так не считаете?              Услышав это, Сиэль уставился на нее с непроницаемым выражением лица. Еве показалось, что она так вчера смотрела на Титбитс.              — Просто игнорируй, — Ева накрыла лицо ладонью, почувствовав жгучий стыд.              — Посудите сами: Вы заняты работой, однако питомец требует его выгулять, — Себастьян поднял палец вверх. — Это то, чем Вы сейчас занимаетесь.              — Что за- м-ммм, — Купер поджала губы, съезжая по скамейке чуть ниже от стыда и бессилия. Терпеть, ей надо терпеть.       Сиэль почесал подбородок.              — Теперь я начинаю понимать. Никогда не хотел себе еще одного питомца, но раз уж так вышло, — он вдруг наклонился к ней и, протянув руку, сказал: — Лапу.              Она отняла руку от лица, не выдержав. Они уставились в ответ, предвидя, как Ева сгоряча проиграет их спор. И были правы, ведь она хотела сказать сейчас столько всего.       Купер медленно прищурилась.       — Я умею лишь проявлять интерес к чужой почте, — процедила она самым вежливым тоном, на который только была способна.              — Значит, питомец еще не знает команд? — усмехаясь, предположил Себастьян.              Ева потянулась к конверту в руках дворецкого и, забрав его, вскрыла письмо сама.              — Тебя приглашают, — прочитала Ева, так яростно развернув бумагу, что едва не порезалась. — Двадцать девятого декабря. Это сегодня, — она нахмурилась, — «Поддержать мирную демонстрацию»?              — От кого телеграмма? — услышав вопрос, Купер попыталась найти имя, зашелестела бумагой.              — Тут не написано, — ответила она, поднимая взгляд.              Сиэль напрягся, и в глазу его мелькнул новый отблеск — темная сосредоточенная волна.              — И где же проходит эта «мирная демонстрация»? — ее внимание задержалось на этой перемене, произошедшей в нем, из-за чего Ева не сразу услышала, что он спросил. Поймав строку с адресом, она заметила, как живот лизнуло плохое предчувствие.              — В Сити… — воздух зазвенел, и повозка вдруг резко затормозила.       Дурное письмо выскользнуло у нее из рук. Растерявшись, Купер влетела бы лицом в скамью перед ней, но ее вовремя поймали под локоть. Она замерла прямо перед острым углом скамьи. Это теплое прикосновение Ева узнала не глядя.              — Как Вы заметили, я действительно стараюсь вести себя мило, — шепнул он ей на ухо, легким движением подтягивая ее обратно.       Ева застыла. Дело ли было в том, как сильно он сжал ее плечо, пусть и не больно; или же оттого, что она чуть не коснулась своим коленом чужого. Но эта близость почему-то ее напугала.              — Рад, что и сегодня Вы наблюдательны.              Она подняла на него глаза, прослушав все то, что он ей сказал — голос его утек мимо, как вода, лизнув ее тень. Но Себастьян больше на нее не смотрел, будто и вовсе не обращался к ней. Он дважды постучал по потолку кэба, однако повозка не двинулась.              — Кажется, что-то произошло на дороге, — Ева поспешила сесть ровнее, отведя рассеянный взгляд на окно. Левая рука горела от чужой хватки, пусть ее больше никто не держал. Шум людей снаружи стал громче, привлекая внимание всех в повозке. Выждав мгновение, дворецкий поднялся и вышел наружу.              Воспользовавшись заминкой, Сиэль одарил ее очередным едким взглядом. Ева не сразу его заметила, словно что-то ее отвлекало. Она чувствовала, как быстро стучит ее сердце. Почему она испугалась так сильно, ведь ничего не произошло.       Интересно, мог ли дворецкий вселять страх насильно. Или вдруг он умел управлять эмоциями? Это бы объяснило дурное предчувствие, которое снова в ней появилось.              — Ты… — Купер подумала, что стоит спросить напрямую, но Сиэль ее перебил.              — Ты просто жалкая.              А?              — Дальше кэб не проедет. Лошади боятся толпы, — сказал Себастьян, появившись в дверях. — Нам придется сойти.              Сиэль раздраженно цыкнул.              — Тебе точно надо в Ист-Энд? — переспросил он, явно не в восторге оттого, что вместо работы занимается другими делами. Ева вернула ему его взгляд. Как она и говорила, она бы прекрасно справилась в одиночестве.              Так и не дождавшись ответа, недовольный граф поднялся со скамьи, выбираясь наружу. Дворецкий протянул руку, помогая им выйти, но Ева решила проигнорировать.              Она выбралась из повозки, и звуки улицы, до этого скрытые кэбом, вошли в нее, и дышать стало сложнее. В зимние праздники Лондон пах по другому, в зимнем небе горела звезда на востоке. Ева засмотрелась.              — Мать говорит Христу: Ты мой сын или мой, — читал бездомный на площади: — Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой?              Как ступлю на порог,       Не поняв, не решив:       Ты мой сын или Бог?       То есть, мертв или жив?              Только Ева ступила на подножку, как ее руку поймала чужая ладонь.              — Мисс Купер, — ладонь была теплой, и вмиг согрела ее руку. Из-за того, что Ева стояла на подножке, они были одного роста. — Самый лучший способ узнать чужие секреты — это душевный разговор.              Подул мороз, и щеки ее покраснели. Глаза его — яркие от зимнего дня — были похожи на расплавленный сладкий янтарь. Против воли, Ева задержала дыхание. Себастьян был ужасно красив. Все в его облике притягивало к себе человека, манило отдать свои мысли и чувства и умереть.              Идеальное орудие для убийства.              Бесплодное зимнее солнце мелькнуло в отражении крыши. Было странно смотреть ему в глаза на равных — Ева почувствовала, будто это сближает их, и она поспешила спуститься на мостовую.              — Как ступлю на порог, Не поняв, не решив: Ты мой сын или Бог? То есть, мертв или жив?              — Здесь всегда так в праздники? — спросила Купер, пытаясь собраться с мыслями. Народ лился во все стороны, огибая их кэб, как поток бурной реки. Лошади нервничали, и тревога их прицепилась к Еве, как животный инстинкт. Немного помолчав, Сиэль ответил:              — Нет.              — Мать говорит Христу: Ты мой сын или…              — Куда они идут? — Ева поймала взгляд графа: в этом свете его глаза были чистыми, как колокольный звон.              — Если я не ошибаюсь, в той стороне находится Сити, — сказал Сиэль, указывая туда, где пропадал поток. — В любом случае, идти пешком не так долго, — добавил он, крутанув трость и двинувшись вперед. Ева пошла следом.              Дурное предчувствие не отпускало ее. Также, как тогда, в столовой, что-то было не так. Пар клубился изо рта. В такую погоду одного пальто было недостаточно, и Купер подняла воротник, пытаясь спрятать шею от холода.              — Держись ближе, — сказал ей Сиэль.              — Ты прибит к кресту, как я пойду домой? — пройдя мимо бездомного, дворецкий бросил ему пятак.              — Как ступлю на порог,              Они шагали в толпе, и она тяжело дышала. Ева подняла взгляд на небо.              — Не поняв, не решив,              Синее, бескрайнее, редкое для их острова.              — Ты мой сын или…              Она чуть не врезалась в спину дворецкого, вовремя затормозив. Толпа людей медленно смыкалась вокруг, и они шли, повторяя ее темп.              — Пока мы играли в игры, Лондон успел сойти с ума? — наступив в лужу грязи, пробухтел недовольный Сиэль.              — О, мой господин, этот город всегда был сумасшедшим, — ускользающе улыбнулся дворецкий.              Уверенные, что Ева идет за ними, они оба шагали вперед не оборачиваясь. Тревога следовала рядом безмолвно и неощутимо. Как перед прыжком, Ева застыла дыханием.              Возможно, это был ее шанс.              Извозчик высадил их около моста. Как только они перейдут Темзу, их встретят трущобы — идеальное, пусть и очевидное место для побега. Что, если она рискнет. Ева замедлила шаг, решив взять легкое расстояние и проверив, последует ли за этим какая-то реакция.       В худшем случае она может сделать вид, что снова играет с ними. А в лучшем ей удастся уйти незамеченной. Если Лайонел Барлоу смогла, то почему бы и Еве не попробовать? Шаг этих двоих был столь уверен и чист. Они оба были связаны друг с другом — это было заметно незримым глазом — но они не были связаны с ней.              Небо над головой было глубокое, как колодец. Проснувшись в заре, на востоке горела звезда.       Потом исчезла на одно крошечное мгновение.              Что-то снова кольнуло в висок, как острым ножом. Ева споткнулась, чуть не упав. Люди несли друг друга вперед, и было сложно убавить шаг и отстать от общего ритма. Она приложила ладонь к виску, стараясь растереть это навязчивое дребезжание.       Чувствуя, что ей недостает воздуха, Купер попыталась протиснуться к краю. Она ступила на круглую брусчатку, поздно замечая, что у моста был низкий парапет.              Ветер с реки ошпарил лицо, смыкая под ногами ледяные темные воды. Темза текла, расплавляя редкие льды, и Еве показалось, что, если кто-то толкнет ее в спину…              Почему у моста такие низкие ограждения?              На том конце реки можно было расслышать музыку. Прохожие громко спорили и смеялись, но Купер не слышала этого. Темза шла быстро, и волны ее могли бы облизать подол ее платья, если бы это было вчера. Да что с ней происходило. Неужели она так сильно испугалась того, что могла влететь лицом в скамью?       Держась за висок, стараясь унять глубокое дребезжание, Ева смотрела на черную воду. Потом почувствовала, что кто-то взял ее за плечо.              — …Ева?              Что-то зашелестело в ней — давний глубокий день, из тех, что она прожила еще в детстве. В тот миг все, казалось, замерло, как и сейчас. Купер вспомнила пустой школьный коридор. Он был длинным и темным, как вода в реке перед ее глазами. Глубокие тени свисали со стен, и не было слышно ни шагов, ни живых разговоров.       Несколько мгновений Купер дышала сухим воздухом помещения, а не улицы. Снаружи моросил дождь, свет еще не включили. Ей нужно бежать — вдруг вспомнила она, и отшатнулась.       Тот, кто разговаривал с ней, умолк, и Ева только сейчас поняла, что не слышала чужие слова. Холод вскружил голову, и синее небо было выше, чем обычно.       Что это с ней?              — …Я следую кое-куда, — Ева проморгалась, пытаясь унять головокружение. Начала их разговора она не услышала. — Ты должна знать это место. «Белая Лошадь».              Ошпаренный морозом, Томас Хадсон выхватил ее из толпы, как рыбу не нересте.              — Соблаговоли составить компанию, — он тяжело дышал, словно заметил Еву издалека. Шарф его растрепался, а из-под пальто выглядывал винного цвета костюм. — Увидев тебя, я понял, что не смогу прийти туда один.              — Я занята, — вырвалось из нее, прежде чем Ева успела себя остановить. Это был ее шанс покинуть графа с дворецким, не вызывая подозрения, но она не успела об этом подумать. Другое чувство в ней было быстрее.       Томас взял ее под руку, будто бы все уже было предрешено.              — Я угощу тебя, чем захочешь, — он улыбнулся, но за приветливостью Ева различила мелькнувшую угрозу. — Это близко, но придется немного пройтись, — он стал вести ее против толпы, уводя с моста, и Ева обернулась через плечо. Графа с дворецким нигде не было видно.       Сердцебиение ее медленно возвращалось в норму, и Ева только сейчас заметила, что оно было не в порядке. Наверное, подобное чувство дезориентации испытывали те, кто стоял на краю, боясь высоты. Она не помнила за собой таких фобий, но за последние дни случилось столько много всего, что Ева решила не обращать на это внимание.              Украдкой она взглянула на чужой профиль. Удивительнее для нее сейчас была их встреча с Томасом Хадсоном.              Она не видела этого человека достаточно долго, чтобы успеть позабыть о нем. Их последний разговор, протекающий в солнечном ноябрьском дне, оставил после себя смутные впечатления. Ева могла сказать, что этот юноша ей не нравился, но дворецкий и граф не нравились ей куда больше, поэтому ей пришлось выбрать из двух зол наименьшее. Она осмотрела его с ног до головы. Томас Хадсон был все таким же, как Ева помнила. Слишком громкий голос и елозящий взгляд.              Идти сквозь толпу было сложно, но он крепко держал ее за руку. Попытавшись успокоить его, Купер сказала:              — Я искала тебя.              Пусть она приехала в Лондон, чтобы найти Хуго Вессера, если задуматься, Томас Хадсон был даже лучшим вариантом. Этот аристократичный щегол, который вечно вился около Лайонел Барлоу, должен был знать ее тайны.              — Все четыре дня? Уж не в реке ты меня высматривала? — Томас удивленно на нее посмотрел. — Но ничего.       Действительно, этот город был сумасшедшим. Он постоянно сводил Еву с теми, с кем она хотела бы никогда не встречаться. Томас улыбнулся, крепко держа Купер за локоть.              — Сегодня повезло нам обоим.              — И зачем было прятаться под мост?              — Ах, кажется, я переборщил, — Себастьян проигнорировал, как граф пнул его в бок. Сиэль злобно цыкнул, наблюдая чужую едкую улыбку.              — Вы заметили, молодой господин? — спросил он вмиг серьезнее. — Это был Томас Хадсон, сын Канцлера казначейства.              Дворецкий поставил его, и Сиэль отряхнулся. Слуга услужливо подал ему трость, но пользы от нее было мало. Сиэль взял дворецкого за рукав. Стоять на тонкой балке над бурной рекой было предпоследним, что он хотел. Последним же — позорно поскользнуться.              — Да, — он прочистил горло, — я узнал его.              — Что прикажете делать? — Темза текла прямо под ними — стремительный ледяной поток. Себастьян поднял взор наверх, будто прислушивался. — Кажется, то действо, куда направляются эти люди, скоро раскроет себя.              Сильный ветер ударил рядом, и Сиэль поежился.              — Отправимся вслед за толпой. В конце-концов, я получил приглашение. Нет нужды следить за ними, если позже ты все равно сможешь ее найти, — ответил он, потом взглянул на слугу. — Ты ведь сможешь? — уточнил он, вскинув изящную бровь.       Но в подобном вопросе не было надобности. Дворецкий поклонился, прижав руку к сердцу.              — Бесспорно.              

***

                    Белая лошадь все еще была белой, и Наполеон восседал на ней, пришпорив подняться на дыбы. Мускулы ее тела, как волны в погоду, просачивались сквозь кожу и шерсть. Картина была такой же, как Ева помнила. Но, в отличие от того далекого сентябрьского дня, когда она пробиралась через столы с играющими мужчинами и курящими женщинами, сейчас в бильярдном клубе — кроме нее и Томаса Хадсона — больше не было              Никого.       — Ванесса.       Ева не сразу поняла, что ее зовут. Она смотрела на всадника войны, потом обернулась.              — Что стало с теми картинами? — спросила она, все еще чувствуя внутри отголосок той ноющей боли. Уколов висок ножом, она отступила, оставив после себя неприятный звон.              Не спешив отвечать, Томас прошел к благородно раскинутым диванам. Купер заметила несколько слуг по углам — опущенные лица их выглядели, как маски.              — О чем ты? — промычал он с улыбкой.              — О Ван Гоге, — призналась она о том, что вспомнила, и удивилась, откуда явилось в ее сознание нечто столь незначительное. То была их вторая встреча, а также тот вечер, когда дворецкий представился ей. — Его картины еще у тебя?              — Ох и не знаю. Не помню такого имени, — Томас опустился на диван, широким жестом закинув ногу на ногу. — А что? — спросил он, взмахом руки приглашая ее расположиться напротив. — Тебя это интересует?              Кажется, шумная улица застряла в ней. Никак не получалось собраться.       — …Едва ли.              Оставив картину за спиной, Ева прошла сквозь зал. Как только она опустилась напротив Томаса, бесшумный слуга поклонился им и принял заказ, не издав ни одного звука. Томас приказал подать вино и лобстера в кляре, а также шоколадный фондан.              — А теперь рассказывай, — Ева проводила ушедшего слугу взглядом, гадая, мог ли в его теле прятаться кто-то другой. Навряд ли подобное было возможно. Слишком человеческая осанка и поступь шагов.              Потом она заметила, что Томас чего-то от нее ожидает.              — Что именно?              Он поддался вперед, уперев локти в колени, и спросил с громкой улыбкой:              — Куда пропала Лайонел?              Невидимая пыль летала в воздухе. Ева удивленно моргнула, пытаясь проснуться от своих мыслей. Наполеон на лошади — тот, кто был старой легендой истории для нее, но вчерашнем днем для всех остальных — смотрел в ее спину. Она глупо ответила:              — Я собиралась спросить у тебя?              На лице Томаса отобразились какие-то эмоции — Еве понадобилось время, чтобы распознать в них недоумение. Черт. Что она только что сказала? — пронеслось в ее голове.              А что он спросил у нее?              Как так вышло, что они вообще разговаривали?              Она хотела сбежать — напомнила себе Ева — вернее, она хотела попытаться сбежать, между этими явлениями есть разница. Вырваться из того удушающего поместья, из гроба чужой судьбы. Как Сиэль Фантомхайв мог терпеть это существо каждый день? Граф был всесильным, или же мертв внутри — кем угодно он мог быть, но Ева не была этим. Именно поэтому она ухватилась за возможность в лице Томаса Хадсона, решила сделать свой ход. Он не обязательно должен быть направлен на Сиэля или Себастьяна, чтобы повлиять на них. Их не будет злить ее самовольство, оно, скорее, их веселит. Неподчинения они не прощают, но, если Ева будет достаточно убедительной, и они будут думать, что она предана им…              Предана своей слабости перед ними.              — Я собиралась спросить у тебя, — ответила Купер, чувствуя, как возвращается в реальность, и от этого ощущая себя чуть увереннее. Эта случайная встреча полезна не только для нее, но и для Сиэля.              Томас зависнул, а потом рассмеялся.              — Ну и бредятина. Презабавно, — у него был громкий смех, который резал по уху. Выдохнув, он объяснил: — С самого Рождества от нее никаких вестей. Но если мне не изменяет память, ты видела ее последней из всех нас.              Из «нас». Интересно, о ком он.              — Вы вместе ходили в тот притон, верно? — произнес Томас небрежно, и Ева не упустила возможность вернуть ему его тон.              — Боюсь, не припомню, — ответила она, поймав его едкий взгляд.              — Милочка, тебе бы быть посговорчивей.              — Уже угрожаешь? Мы здесь всего пару минут, — парировала Ева, наблюдая за чужими движениями. К их столику возвращался официант, несший на подносе бокалы. — Нам только вино успели подать, — руки слуги сервировали стол, и были нерасторопнее чужих идеальных движений. Она забрала свой бокал в тот же миг, когда его ножка успела коснуться столика. — Может дождешься лобстера?              Что ее так отвлекало.              — Я не из терпеливых людей, — пусть его тон был резким, Томаса чуть позабавили ее реплики. Он откинулся на спинку дивана. — Это все бредни для слюнтяев, у которых нет силы забрать свое себе. Но ты вряд ли сумеешь понять мою мысль, мисс «я хватаюсь за любую возможность», — он сверкнул улыбкой из-под бокала. — Я ведь правильно произнес твое имя?              Сын Канцлера казначейства. Когда они только встретились, Ева смутно представляла истинное значение его положения. Но после вчерашней ночи — в особенности — ей стало известно, что, имея некоторых союзников, Ее Величество Королева Виктория также имела врагов.              Если ее догадки верны, и Барлоу действительно находилась у Королевы, Томасу не стоило знать об этом — если он, конечно, об этом уже не знал. Но это было тем, что знать он хотел, поэтому владение такой информацией прибавляло Еве влияния. Ей лишь надо было придумать, что забрать у Томаса взамен. Больше всего сейчас она нуждалась в новом крепком союзнике. Ева потратила много времени впустую, поставив на Сиэля Фантомхайва, и не заметила, как это привело ее к опасности куда большей, чем загадка людей в катакомбах. Время стремительно утекало, и ей нужно было принять решение, как быть дальше. Использовать Томаса Хадсона — это был если не хороший, то хотя бы какой-то вариант.              Но ее догадки о Лайонел могли быть ошибочными. И, потом, — следом подумала Купер — рассуждая так, на чьей стороне она находилась? На стороне Лайонел Барлоу? Она сомневалась в этом.              — Разве не интереснее быть друзьями? — продолжила Ева, решив проигнорировать, что: увиливать, потакать и врать — это не то, что она умела; не то, как она поступала.              — Чтобы стать моим другом, боюсь, надо родиться в определенных домах, — ответил Томас с усмешкой, замечая ее ложь. — У меня есть список фамилий, правда, он вряд ли тебе поможет.              Только сейчас до нее, кажется, начало доходить, насколько безысходно ее положение.              — Тебе от меня что-то надо? — продолжал он, почувствовав ее растерянность, которую было не скрыть за прямой осанкой. — Тех моих денег, что ты проиграла, тебе было мало?              — Но разве то, что я подарила тебе взамен, не стоит дороже? — раздраженно ответила Купер. Это было все, на что она способна сейчас — лишь отражать чужие ходы, как пин-понг? Ей нужно было выдавить из себя стратегию, а не это.              Что ее отвлекало.              — Та «услуга», которую должна была тебе Лайонел Барлоу, — напомнила Ева. — Не говоря уже о том, что «Его Высочество Сын Канцлера» запамятовал, как его ставка в покер вернулась ему с процентами.              Своим выигрышем Ева поставила Лайонел Барлоу в невыгодное положение, или эта женщина поставила себя в него сама? У обоих версий был один исход, и заключался он в том, что Томас Хадсон теперь имел прямую власть над Лайонел Барлоу. Его имя в документах на владение больницей было слишком жирным для обычной услуги. Скорее, равноценно желанию.              — Проценты стоили моего ожидания, — ответил Томас.              — А ты торопился? — Ева вновь покрутила бокал, так и не притронувшись к вину. — Раз ты знал о том, что спешишь, должен был просто не поддаваться азарту.              — Лошадь была причудливой, пришлось на нее поставить.              — Так ты лудоман?              Томас хохотнул.              — Сочту за комплимент.              — Но это оскорбление, — ответила Ева.              Повисла пауза.              В ней было особенно слышно слугу, который подал лобстера в кляре вместе с закусками. Томас медленно покачивал вино в своем бокале, не отрывая от Евы взгляда. Он осушил бокал одним глотком, небрежным, но аристократичным жестом веля официанту наполнить повторно. Все в нем: его виде, движениях, жестах, выдавало мальчишку, который заигрался жизнью.       Ева крутила бокал за ножку, и остро чувствовала, как нервничает. Почему-то у нее не получалось собраться даже перед таким мелким врагом, словно она растеряла всю хватку в ведении переговоров. Купер казалось, что за последние дни она наоборот в этом поднаторела — все-таки, в ее послужном списке теперь красовалось несколько сделок с демоном. Даже если по итогу она проиграла, они были заключены.       Собираясь воспользоваться трещиной в отношениях Томаса и Лайонел Барлоу, кому Ева служила в этот момент?              — И чем я могу разжалобить твой сварливый нрав? — спросил Том, устав от молчания.              — Самый лучший способ узнать чужие секреты — это душевный разговор, — что-то едва зашелестело в ней, стоило это сказать. Не обращая внимания, Ева продолжила: — Кажется, у нас обоих есть что-то, что мы хотим знать.              Будто отмахиваясь от ее предложения, Томас потянулся к столовым приборам.              — Хочешь использовать меня? — спросил он, принимаясь потрошить лобстера.              — Можешь назвать это обменом подарками, — Ева наблюдала за его руками — он явно знал, как это надо есть. Томас задумался.              — Видишь ли, я не доверяю тебе, — он отправил в рот первый кусок мяса, и только после этого раскрыл салфетку и укрыл ей колено. — Лайонел Барлоу приютила тебя, потому что ее умилили похоронные пуговицы на твоей блузке. Бедняжка с улицы захотела стать кем-то. Если ты не немая невесточка с большим приданым, мне от тебя ничего не надо.              — Твои действия противоречат твоим словам, — Ева хмыкнула: насколько его слова звучали неубедительно, даже раздражать начинало. — Или ты привел меня сюда, чтобы сделать предложение?              Томас усмехнулся, хрустя лобстером. Он царапнул вилкой зубы.              — И что же ты хочешь узнать?              Даже если он знал о людях в катакомбах и эксперименте, который над ними ставился — что было маловероятно — он ничего не расскажет. Но Еве что-то подсказывало, что Лайонел Барлоу вряд ли посвятила его в эту свою слабость.              — Давай поговорим о том, что мы однажды уже обсуждали, — она решила не ходить вокруг да около. — Ты сказал, что больница Лайонел на самом деле принадлежит тебе.              — Не патент, а здание, — поправил Томас, охотно вступая в разговор. — Papa подарил мне денежки на летний особнячок. Что сказать, пришлось пойти на жертвы.              — Открыть такое предприятие — это непросто.              В его глазах мелькнуло лукавство — словно Томас раскусил ее игру и теперь подыгрывал:              — Именно поэтому все так затягивается, — сказал он с напускным сожалением. — Сколь бы ни была умна Лайонел, не уверен, что у нее есть понимание, как управлять таким бизнесом. Она больше по части людских сердец.              — Пусть она не принадлежит тому списку фамилий, ей все же удалось стать твоим другом, — Ева крутила бокал в своей руке, — И другом других людей.              Томас следил за ее рукой — за красной глубокой жидкостью.              — Дружить за спиной — не красиво.              — Я не ревную, если ты об этом, — моргнув, он отмахнулся и с безмятежным видом продолжил поглощать лобстера.              — Даже если этот друг сильнее тебя?              Вчерашние книги напомнили Еве кое о чем. У Королевы Виктории было врагов гораздо больше, чем партий в стране — как и у инфанта Канцлера Томаса Хадсона-младшего.              — Забавные профанации, — было любопытно наблюдать, как маска на его лице трескалась, но его едкий взгляд разбавлял эту забаву. — Но это невозможно, — ответил Томас. — Видишь ли, Лайонел всего лишь очередная мисс «я хватаюсь за любую возможность». У нее нет ни денег, ни статуса, ни родителей или мужа, а значит — нет влияния, — он отложил свои приборы и поправил галстук. — Она, бесспорно, хитра и коварна, именно поэтому, в отличие от других подобных мисс, она здесь, в Вест-Энде, а не на улице. Но, как бы она ни была хороша собой, и для нее найдется потолок.              Томас оттянул галстук, ослабляя узел ленивым жестом.              — Вопрос лишь в том, чем он будет. Полом моего подвала? Прихожей, или гостиной. Лайонел Барлоу пытается пробраться в мой кабинет, но, увы, — он усмехнулся, как безупречный оратор, довольный своей речью, — он на втором этаже. Как и спальня.              — Лайонел сейчас выше, чем на втором этаже.              Взгляд его потемнел, и Ева разглядела в нем мелочную ненависть — словно ему было омерзительно даже сидеть с ней за одним столом. Она качнула бокал в последний раз, поставив его на стол.              — Там, где и остальные, — Купер потянулась к блюдом, отламывая кусок в свою тарелку. Зачерпнула ложкой побольше соуса. — Те, до кого вы оба пытались дотянуться. Пока ты ел лобстера, она опередила тебя.              Она шлепнула соус на мясо, и тот испортил тарелку некрасивым пятном.              — Ты удивлен? — спросила Ева, продолжая свое занятие.              — Откуда ты это знаешь?              — Ты спросил, куда она пропала, — она пожала плечами. — Я лишь отвечаю.              — Разве ты пришла сюда не затем, чтобы узнать это от меня?              Эта несостыковка в ее собственных словах не напугала ее, хотя заставила руку на мгновение замереть. Ева поймала чужой настороженный взгляд.              — Мне лишь было интересно, знаешь ли ты об этом.              Интересно, на кого она сейчас походила. Ей почему-то казалось, что она повторяет за кем-то, и что-то в этом чувстве ее отвлекало.              Его безупречное безразличие.              — Хочешь продать подороже какие-то дешевые сплетни? — усмешка Томаса исказилась вниз, словно отзеркаленная. Он следил за тем, как Купер размазывала еду по тарелке.              — Можешь не верить мне, — ответила Ева. — Но только, как мне кажется, ты никогда не посещал то место, куда добралась она? И со своим дорогим papa ты не в ладах, — Титбитс были на удивление ловкой газетой, собирая с пола каждый упавший слух. — Ты единственный из всех отпрысков политиков учился не в Оксфорде, а заграницей, и часто ездишь туда до сих пор.              По лицу Томаса было видно, как это его оскорбляет. Он сжал зубы так сильно, что проступили желваки — это было единственным, что выдавало ту бурю, что в нем бушевала.              — Я налаживаю международные связи, — процедил он. Ева надавила вилкой, расколов мясо лобстера пополам.              — Правда?              — Что ты знаешь обо мне, никчемная…              Он не успел сказать то, что хотел. Что-то отвлекло его, заставив замолчать — что-то за ее спиной. Отрываясь от тарелки, Ева подняла голову.              Было странно видеть то, как лицо человека искажается за мгновение. Будто излом в воздухе, или что-то, разрезанное ножом. Увидев это, Купер вдруг почувствовала, как в ее плечи уперлось лезвие, заставляя следовать чужому примеру. Это снова было предчувствие.              Злость Томаса стремительно сменилась на ослепительную улыбку. Сверкая ярче тысячи солнц, она была адресована кому-то.              Ева замерла с вилкой в руке.              — Моя дорогая, ослепительная, роскошная! — Томас взметнулся с дивана и раскрыл руки для объятия. — Наконец-то ты здесь! Мы уже заскучали.              Аромат женских духов и блестящей шубы коснулся ее щеки, и через миг Купер накрыла тень. Обогнув стол, Томас подхватил ее в обещанное объятие, и Ева увидела подол чужого платья. Она сбросила шубу, сказав:              — Ты как всегда мил в выражениях, друг мой.              — Сколько лет, сколько зим, — Томас поцеловал ее руку с громким чмоком. — Я уже стал переживать, что увижу тебя лишь в новом году или не встречу вовсе.              — Ты так сильно скучал по мне?              — Само собой, конечно, всенепременно. По тебе и моим деньгам у тебя, — сказал он, и она рассмеялась. Заколка, упитая камнями, сверкала в ее остуженных улицей волосах.              Это действительно была она.              Та женщина, из-за которой все это происходило. Из-за которой с Евой случилось все в этом городе.       Из-за которой Пиллингтон похищал людей. Из-за которой те двое нашли ее. По чьей вине она встретила зло лицом к лицу, и последние часы Еве казалось, что что-то не так — что оно скоро ее поглотит.       Ее сердце накрыло что-то темное и крепко сжало, словно чужая ладонь.       Сильная, черная злость.              — И ты хотела скрыть от нас такую новость? — Томас держал ее руки в своих, не отпуская. В голове стучал пульс, и Ева не вслушивалась в чужие слова. Это была она — та, кто выглядела, как ни в чем не бывало. Здесь, в этом месте. — Это же замечательно. Мои поздравления, доктор Барлоу.              — Интересно, — Лайонел улыбалась своему другу куда прекраснее смазливой улыбки, которую мог изобразить Томас. Она не смотрела на Еву, словно и не замечала ее, — С чем же мой милый друг меня поздравляет?              Томас засиял, обнажая то, что бурлило в нем, и сказал торжественно:              — С твоим дебютом при королевском дворе.              Удивление оглушило Еву, стоило ей услышать это. Томас оторвался от Лайонел и крикнул официантам, всплеснув рукой:              — Поднимем же бокалы.              Его улыбка сияла ярче тысячи солнц: ярче злости горела в ней только его золотая ложка во рту. Отмерев, Купер проглотила тугой ком. Она не понимала. Это не имело никакого смысла. Ева давно заметила эту трещину в их отношениях, и была уверена, что Томас не станет разбрасываться такой ценной информацией — что он сыграет этот козырь позже, в лучшем виде, но вместо этого…              — А?..              Все недоумение, которое вспыхнуло в Еве, вылилось наружу в этом нелепом и уязвимом звуке. Но произнесла его не она. Будто повторяя ее дыхание, словно между ними было какое-то родство, это была доктор Барлоу.              — Ах, Лайонел, как нечестно с твоей стороны! — расхохотался сын канцлера, похлопав ее по плечу. — Я тебя обыскался, а у тебя, оказывается, все схвачено.              Стараясь держать себя в руках, улыбка ее едва дрогнула.              — С чего же ты решил, мой дорогой Томас… — начала было Барлоу, но он ее перебил.              — Твоя ассистентка мне все рассказала, — его острый взгляд взметнулся на нее, и Ева почуяла в нем отражение самой себя. Как он догадался так быстро? — встрепенулась в ее мыслях. И зачем слету себя выдал, ведь Купер могла ошибаться. Эта женщина точно сейчас посмеется над Томасом — так же размашисто и горделиво, как смеется он. Сделает снисходительное лицо и спросит, кто и зачем выдумал подобную чушь.       Ева ждала, когда это произойдет, и мгновения тянулись, как вечность, перемолотая в станке. Лайонел Барлоу, помедлив, опустила на ее взгляд.              Потом сказала два слова.              — Мисс Айвз?              Что-то заскрежетало у нее в животе, стоило Еве услышать свое имя. В светлом зале «Белой Лошади» глаза Лайонел Барлоу были цвета зимнего леса. Прошла секунда, прежде чем Ева заметила, как в них всколыхнулось что-то. И Барлоу потянулась к ней.              Холодные пальцы с длинными ногтями сжали ее подбородок. Лайонел склонилась над ней, испепеляя взглядом. Чужое смятение — настолько плотное, что дышать в нем было невозможно, обрушилось на нее горячей густой волной.              Стало жарко. Ева схватила ее за кисть, крепко сжимая, и в любой момент готовясь отодрать от себя чужую руку. Будто почувствовав удар, в крови вскипел адреналин. Лайонел открыла рот, собираясь что-то сказать. Ева ждала, пока что-нибудь произойдет, но Барлоу не говорила ни слова.       Неужели она все-таки права? — подумала Купер. Это объясняло взгляд этой женщины, которая словно хотела содрать с Евы шкуру. В нем было много разных чувств, но ненависть проступала отчетливее всего остального — и разве Лайонел Барлоу есть, за что ее ненавидеть, кроме как не за это.       Мимолетное удовлетворение поднялось в ее горле.              Так Ева была права.              — Мое бедное создание, — ногти царапнули ее подбородок. Этот голос что-то пробил в ней, и Купер вновь почувствовала холодное лезвие между лопаток. Она сжала чужую кисть сильнее, наконец отстраняя от себя чужую руку. Пусть Лайонел Барлоу и не хотела, но отпустила, оставив за собой лишь белую царапину. В ушах стучал пульс, но не помешал расслышать: — Что с твоим лицом?       Во рту было сухо, и голос ее звучал криво, когда Ева ответила:       — Недопонимание.       Один только ее голос привел Лайонел Барлоу в ярость — та исказила ее красоту, и даже блестящая заколка больше не обманывала ее облик. Что было причиной ее злости? Лайонел Барлоу не понимала, где и в какой момент оступилась? Ева видела это — видела, как та ищет в ней ответ. Она не ожидала встретить свою ассистентку — должно быть, так же, как и не ждала потерять ее в рождественскую ночь. Для той, кто стремилась все контролировать, Лайонел Барлоу упускала слишком многое — потому что чужие сердца и жизни, должно быть, мог контролировать только не человек?       Чувствуя подступающий азарт, Купер выдавила из себя подобие улыбки в ответ. Еву ужасно интересовало, что Лайонел Барлоу здесь делала.       — Не отвлекайся по пустякам, когда у нас такие новости, — перебил их Томас, привлекая к себе внимание. — Я предлагаю праздновать весь оставшийся день, — он забрал у слуги бутылку шампанского и стал сам откручивать мюзле. — Оставим разговоры о делах до нового года. Маккой и герцог уже в курсе? Я разошлю всем телеграмму. Стоит устроить прием, ты согласна?       — Ты, как всегда, спешишь, как скорый стрелок, — сказала Лайонел Барлоу, все также всматриваясь в нее. Ева мысленно хмыкнула. В двух вещах они были с этой женщиной солидарны — в своей неприязни к Томасу Хадсону и чувству, что испытывали друг к другу.       — Не сомневайся, голубушка, — его наигранный голос похолодел, и это, наконец, привлекло внимание Лайонел Барлоу. — Я расскажу всем.       — Вот как, — она блекло изобразила участливость.       — Присаживайся уже наконец, и рассказывай все в самых ярких подробностях.       Купер заметила, как дернулась ее бровь. Она была явно не в восторге от чужих приказов. Но мудрость была сильнее гордости. Улыбнувшись Томасу, Лайонел опустилась на диван рядом с Евой.              — Так что же ты делаешь в Белой Лошади, Лайонел? — Томас открыл шампанское, громко выстрелив пробкой. Небрежным жестом он разлил его по бокалам. — У тебя встреча? Неужели с кем-то важным? Кажется, я скоро начну ревновать.              Барлоу издала то ли смешок, то ли скрип, испытывая лишь разочарование от этих бесталанных шуток.              — Но больше всего другого я хочу знать, как тебе это удалось? — продолжал Томас, все разливая шампанское и не обращая на нее внимания. — Это о тебе недавно писали в газете? Женская дружба нынче в моде куда более, чем любовники?              — Мой дорогой Томас, — Лайонел Барлоу нацепила на себя, без сомнений, самую блистательную маску из всех, что были у нее в арсенале. Увидев это, в животе у Евы заскребли мурашки. — Много ли ты знаешь о королевстве, что кормит тебя и твои желания?       Она окинула их стол пренебрежительным взглядом.       — Я бы поспорил с тобой: один из моих главных активов находится в Австро-Венгерской монархии, — вставил Том играючи, однако не был услышан.       — О, я не сомневаюсь, что ты велик и непобедим. Должно быть, ты съел своего брата в утробе, чтобы стать таким талантливым дэнди, — Барлоу хитро прищурилась, одаривая его взглядом, на который способны только матери, когда дите вызывает у них презрение.       — Мое имя означает «близнец» с арамейского, — бросив взгляд на Еву, объяснил Томас. — Оттого доктор Барлоу так шутит. Ненавижу близнецов, — не дрогнув, добавил он.       — Само собой, — улыбнулась Лайонел. — Тебя отвращает любой, кто может встать у тебя на пути, при том, что на нем в очереди стоят практически все на земле.       — Scire locum tuum, — Ева заметила, как в его мимике что-то дрогнуло. — «Знай свое место». И будешь счастлив.       — Знание, — согласилась Лайонел, — Как однажды сказала моя милая ассистентка, — она небрежно взмахнула рукой в сторону Евы, продолжая не удостаивать ее взглядом, — это — единственное ценное, что у нас есть.       Ее злость на Купер, которую она ничем не скрывала, веселила и нервировала. Ева подумала, что у нее самой есть куда больше причин ненавидеть эту женщину. Одно ее лицо вызывало в ней бурю чувств — глубоких, ярких и гнусных. Она не знала, чего всеми этими махинациями добивается Лайонел Барлоу, зачем ей нужна Королева и чего она так страстно желает, но, рассматривая ее профиль, понимала все лучше и лучше, что частью этого становиться она не намерена.       — Иногда, чтобы заглянуть в будущее, надо как следует изворошить прошлое, — рассказывала Лайонел Барлоу, не обращая внимания на ее взгляд. — Многое из того, что люди привыкли называть тайнами, уже было раскрыто миру до нашего появления.       Ее слова упали в глубокий колодец сердца, как капля яда. Действительно, подумала Ева, снова почувствовав, как что-то ее отвлекало. Самый лучший способ узнать секреты — это душевный разговор.       — Англия — страна куда более разрозненная, чем мы привыкли видеть ее в газетах, — голос Лайонел звучал вкрадчиво, как сильный вкус. — На такой сырой почве хорошо растут лишь болота и интриги. Навыкам управления монархи учились у своих предшественников. Ты сразу вспомнишь их имена, Томас. Конечно, если прилежно учился в школе, — в прищуре глаз Барлоу мелькнула острая шпилька. — Но в книгах почти не пишут о том, какой вклад вложили в Англетерру ее Королевы.       Капля яда была похожа на чужую горячую руку. В Еве гудело такое чувство, будто Лайонел Барлоу рассказывает свой собственный секрет, и из-за этого Еве показалось, будто бы эта женщина может знать ее тайны. Маяние и бессонница, попытка спрятаться за книгой, когда локон волос обнимал след его рукава. Она разве не слышала эту историю раньше?              — Не было бы той Британии, которую ты знаешь, если бы не претерпела она поражения, а осталась довольствоваться богатством, которыми кормили ее соседи, — Ева поспешила спрятать локон волос за ухо, надеясь, что выглядит непринужденно или хотя бы нормально. Воспоминание подняло в ней стыд. — Много имен кануло в небытие, но одно — то, что повторяется каждую сотню лет, мне известно.       — Каждую сотню лет — это много, не находишь? — хмыкнул Том, который скучал от этого рассказа.       — Едва ли этого достаточно, чтобы государство созрело, — отозвалась Барлоу.       Она отпила вина и достала свой бархатный мешочек, в котором носила табак.       — Алиенора Вудстокская, — ее взгляд на мгновение задержался на Еве, — семя жизни Алиеноры Аквитанской, одна из тех детей, что рождались каждую сотню лет в английской утробе под этим именем, — будто вдохнув в себя это имя, Лайонел Барлоу с трепетом произнесла его: — Аli Aenor, Другая Энора.       — Будучи своею же тенью своей же великой матери — она не могла не знать о том, что существует судьба, и выжжена она на чреве каждого человека. Быть ребенком блистательного родителя всегда испытание, особенно, когда блеск его настигает тебя и спустя пять поколений. Каждая девочка, которую нарекли Алиенорой, знала, что должна затмить свою мать Алиенору, как однажды она затмила свою мать, — рассказывала Барлоу. — Но в мире столетней войны вся честь досталась мужчинам.       — Потрясающая история, — сказал Томас. — Мне правда нравится. Тебе стоит открыть клуб словесности.       Не слушая его колкости, Лайонел продолжала:       — Зная об этом, она понимала, что нужен подвиг куда более великий и страшный, чем удачный брак. Внемля столетней войне, в которой Англия стала проигрывать, Алиенора родила судьбу своей дочери. Она нарекла ее Ифигенией Аквинской, — в улыбке Барлоу мелькнуло что-то, чего Ева не поняла. — Тем самым попросив у Бога жертву и заставив Его дать ее.       Ее руки наполняли папиросу табаком, скручивали медленно и внимательно, будто руководили чужой судьбой. Было ли такое вообще возможно? Ева медленно выдохнула, чувствуя странную тяжесть в голове. Несмотря на их разговор с Томасом, на встречу с этой женщиной, на цепкие пальцы Лайонел на ее подбородке и эту историю, которая утягивала за собой, Купер все еще       Что-то отвлекало.              — Но кому, как не матери остается самое сложное, — возможно ли руководить чужой судьбой, изменять ее? Глубокое сомнение сидело внутри, высокомерный скепсис, который считал, что это не было возможно. Человеку было неподвластно подобное. Человеку. — Болотную почву этого острова напитала кровь Ифигении. В тот же год ветра снова подули, и Англия стала растить себя, как ребенка, рожденного заново.              Человеку было неподвластно подобное.       — Боюсь, я не понял ни единого слова, — Ева вздрогнула, просыпаясь от собственных мыслей.       — Ах, милый, ты как всегда недалек, словно дитя, — отмахнулась Лайонел Барлоу. — Хотя, сможет ли мужчина когда-либо понять, что чувствует мать, убив своего ребенка?       Купер тяжело проморгалась, чувствуя, как к ней вновь подступает мигрень. В последние дни это происходило особенно часто, подумала она с непонятной тревогой.       — Некоторые победы достаются нам поражениями, — Барлоу закурила, и от нее потянулся плотный дым. — Не проиграй мы одну войну, не смогли бы оторвать носа от обеденного стола и посмотреть по сторонам, и обуздать колонии, которые кормят Англию по сей день. И ценой скольких жизней дался нам наш триумф. Но, без сомнений, сейчас во всем мире сильней и уверенней нас нет никого, — в ее улыбке проступила мимолетная гордость за Англию. — Однако, чтобы так было всегда, временами нужно претерпевать испытания, равносильные проигрышу.       — Разве Англия может себе это позволить? — подала голос Ева. Барлоу обернулась на нее, посмотрев впервые за весь разговор. — «Проигрыш».       — …Не может, как мы считаем, — немного помолчав, сказала она. — И это означает, что нам нужно «нечто аналогичное».       Говоря «нам», интересно, кого она имела в виду.       — «Нечто аналогичное» — повторил Томас. — И чем же это измерить?       — Моралью и честью, я полагаю, — улыбнулась Лайонел.       — Как мило. Очевидно — деньгами, — парировал он, откидываясь на спинку дивана и расстегивая пуговицу на жилете.       «Нечто аналогичное», думала Купер. Нечто, равноценное услуге, или желанию.              — Жертвами.       Она подняла взгляд на Лайонел, чувствуя, как голова тяжелеет.       — Жертвы стоят дороже денег, ведь ими можно укрощать то, на что нам не хватит золота, — сказала Барлоу, внимательно наблюдая за Евой. В ее глазах мелькнуло что-то, но истинный смысл этих слов Купер не поняла. Не поняла, насколько он был масштабен. — В трагедии Еврипида Ифигения не умирает, но обращается ланью. Чудно, не правда ли?       Лайонел Барлоу всегда говорила «чудно», когда ей что-то не нравилось. Та, кто стремилась все подчинить себе, не могла вынести жертву, что вышла из-под контроля, поняла Ева.       — Выходит, она изменила свою судьбу?              Но доктору Барлоу придется смириться, подумала она следом. Человеку подобное провернуть было не под силу. Властвовать над кем-то целиком и полностью невозможно. Эта мысль тревожила ее, и заставляла сердце биться чаще, и Купер не могла понять, почему.       Барлоу подняла со стола бокал, лениво повертела его в руке.       — А изменила ли?       Стать ланью — это не стать жертвой. Стать ланью — это стать жертвой. Родиться дочерью затмевающей матери и принять имя Жертвы — принять судьбу быть убитой ради высокой цели.       — Кто ее определяет? — Ева стиснула зубы, почувствовав, как в висок снова кольнуло — через две секунды это прошло, как маленькая волна.       — О чем ты, дорогая?       — Высшая цель, достойная жертв. Кто определяет ее высоту? — спросила Купер. — Глупо считать, что ты предвидишь будущее и знаешь, что лучше для каждого.       Кому, как не ей, подобное говорить.       — Лучшее для страны не означает лучшее для всех, кто ее населяет, — рассуждала Барлоу спокойно. — Это, моя дорогая, заблуждение.       Кажется, ей нужно прилечь или выпить воды. Все из-за того, что Ева почти не спала, поэтому голова так сильно болит.       — Но некоторые вещи быстрее нас, и потому руководят нами, — взгляд Лайонел был глубоко задумчив, словно день перед грозой, в котором дышат тяжелые тени — душистая, острая трава.       Вдох, выдох. Нужно заканчивать разговор, или выйти в уборную — ей нужна передышка.       — Так вот, я наконец-то отвечу на твой вопрос, милый Томас, — сказала Лайонел громче, оставив в стороне свою историю. — Я здесь ради вас. И не делай вид, будто ты не знал моего ответа. Ведь я сама пригласила тебя на эту встречу.       Разоблаченный, Томас поднял руки в виноватом жесте.       — Я подумал, разыграть Ванессу будет забавно.       — Это было забавно? — спросила Барлоу. Потом густо затянулась.       Так значит, они условились об этой встрече заранее, поняла Ева. Тем страннее то, что и Томас, и Купер пытались вытащить друг из друга что-то, пока не пришла виновница торжества. Она уже сбилась со счету, сколько неудачных игр было сегодня сыграно.       Вдох, выдох. Ева тяжело дышала, пытаясь усмирить головную боль.              — На следующей неделе состоится открытие больницы, — Лайонел Барлоу привлекла ее внимание жестом руки. — Не планируй ничего на праздники, у нас много работы.              — Много работы, которую поручила Ее Величество? — спросил Томас, подстрекая. Ничего не ответив, Лайонел затянулась сигаретой и одарила его долгим взглядом.              — Мы начинаем третьего января, — сказала она Еве. Вдох, думала она, выдох. — Ты должна помнить адрес больницы — то поместье, которое мы посещали. Я буду ждать тебя там.              — Постойте, — поспешила перебить ее Купер. Она не была уверена, правильно ли поступает, но должна была объяснить все честно. — Но я хочу уехать из Лондона.              Сигарета тлела в руке мундштуке Лайонел Барлоу. Чуть не подавившись, Томас вытаращил глаза.              — И с чего ты… — начал было он, потом нервно хохотнул.              — Этот город мне не подходит, — должно быть, это звучало ужасно ничтожно для них, так что Купер пришлось выдавить из себя продолжение: — Возникли… сложности с жильем. И я не приношу большую ценность работе. К тому же, Вы исчезли, — сказала она, украдкой взглянув на Лайонел. Это должно было объяснить ее мотивацию, ведь любой работник уйдет, когда работодатель пропал. — Поэтому я…              — Ты не можешь уехать.              Сигарета все еще тлела в воздухе. Еве показалось, что кто-то стоит у нее за спиной. Безлюдье студило душу.              — …Раз тебе нигде не мил дом, — женщина затянулась, — переезжай ко мне, — голос ее стал ниже. — У меня вдоволь места.              Внутри зашевелился нервный смешок. Ева натянула вежливую улыбку.       — Вы очень смешно шутите…       Она так старательно пыталась выбраться из одного гроба не для того, чтобы ложиться в другой. Жить вместе с Лайонел означало самолично запереть себя в клетку и выбросить ключ в глубину моря.       — Как я могу стеснять Вас.              — А мне нравится эта идея, — сказала Лайонел так, будто бы ее только осенило. — Несмотря на то, что мы давно знаем друг друга, мы с тобой совсем не близки. Нет. Мы безвозвратно далеки друг от друга.       С каждым новым словом тошнота в Еве поднималась все выше, будто ей пытались продать то, что ей навредит.       — Правильно ли это тогда, когда мы делим на двоих столь важные дела?              — Ты так изящна в выражениях, что я чувствую себя гостем на свадьбе, — от плоской шутки Томаса Хадсона Купер стало стыдно. Но Лайонел с легкостью отмахнулась от этой реплики.              — Мужчины, как обычно, не удивляют, — сказала она, даже не посмотрев в его сторону. — Как можно шутить о свадьбе, когда я чувствую к тебе нечто иное. Должно быть, именно это чувство испытывают учителя или матери. «Как было бы здорово разделить нечто вдвоем».              — Сравнения с матерью… не лучший выбор после вашей истории, — волна мигрени слова на нее навалилась, заставив Еву запнуться. — Вы должны понять меня правильно. Я…       — Но я неправильно тебя понимаю, — ответила Лайонел Барлоу. — Зачем тебе уезжать из Лондона? Особенно в праздники. Поверь мне, Англия для тебя сейчас будет лучшим выбором. Для каждого, — добавила она, посмотрев на Томаса Хадсона.       Чужая настойчивость сильно нервировала.       — И все же, я могу решать сама, — ответила Ева. В ее голосе прорезалось неприкрытое напряжение, и это заставило Лайонел смягчиться.       Она разочарованно вздохнула.       — Конечно, милая, — сказала она. — Но ведь старшие знают лучше. Я тоже была юна, как ты, и, поверь мне, еще более ветрена. Мне не хватало того, кто будет меня наставлять.       Ева поджала губы.       — Мне такой не нужен.       — Он нужен всем, — пресекла ее Лайонел, стряхивая пепел в бокал шампанского. — Мы можем поспорить об этом за ужином. Я обещаю, что у меня получится переубедить тебя. Так что?       Она улыбнулась так, будто бы все уже решено.       Одинокая капля яда, попавшая в колодец ее сердца, растворялась в воде, смешивая ее с собою. Ева попыталась собраться, чтобы выдавить из себя отказ, но не могла связать слов. Мыслей было слишком много, они жужжали в ней.              — Мы не виделись всего несколько дней, а ты кажешься другим человеком, — вдруг сказала Лайонел. Да что эта женщина могла знать — подумала Купер. — Нет, дело не в этом, — Барлоу внимательно всматривалась в нее. — Тебе пришлось многое претерпеть? Даже если ты не захочешь делиться, знай же, что я во всем поддержу тебя. Кем буду я, если не сделаю этого?              Желая, чтобы Ева прочувствовала ее слова всей душой, Лайонел утешительно коснулась ее плеча.              — Моя милая Ванесса.       По плечу скользнули мурашки. Опять это слово.              Они все зовут ее не-ее-именем.       Мисс Купер.       Принцесса.       Доктор Айвз.       Ванесса.       Моя милая Ванесса.       Душа моя.              …       В висок вдруг кольнуло болью.              — Молчание — знак согласия, — руки у Лайонел Барлоу были холодные, холодные — даже сквозь свитер. Увлеченная холодом чужой ладони, Ева не успела ничего сказать. Ей больше нравились теплые руки, подумала она. Теплые, крепкие движения. Нет, ее несет не туда.              Лайонел позвала слугу и приказала записать адрес.              — Приезжай третьего января. Извини, милая, но я не смогу принять тебя раньше, — ей надо на свежий воздух, надо уходить. — Но я жду с нетерпением, — вырвав листок из-под руки официанта, она протянула Еве свой адрес. Забрав его, Купер попыталась сфокусироваться на написанном, но буквы не складывались в слова.              — Раз вы закончили миловаться, мисс Айвз стоит нас покинуть, — прервал их Томас, и Ева тут же забыла об адресе. Он объяснил с издевкой в голосе: — Должен ли я извиниться, но те, кто топчутся в прихожей, на праздник не приглашены.              Прекрасно понимая, что ее прогоняют, потому что хотят обсудить цель их встречи, Ева не стала задерживаться. В зале было слишком душно, и она больше не желала ничего, кроме как оказаться на улице. Не помня, зачем вообще пошла вслед за Томасом, Купер поднялась на ноги, с облегчением принимая пальто из рук слуги.              Она хотела, чтобы он помог ей с побегом, кажется. Или, чтобы он рассказал ей секрет Лайонел, и она могла быть полезной Сиэлю?              — Ванесса, — Ева уже накинула пальто, как прикосновение к ее запястью заставило ее замереть на месте. — Совсем забыла.              Барлоу остановила ее, и кисть заныла от холода ее руки. Купер обернулась, увидев черную коробочку размером с блокнот. Нет, она не хочет жить с этой женщиной, подумала она. Ее руки слишком холодные, они выворачивают душу наружу.              — Я так и не вручила тебе подарок на Рождество. Возьми, — сказала Лайонел, протянув ей коробочку. — Он из дорогой ткани. Каждая леди должна иметь при себе такой.       Ева взяла подарок и попыталась прочитать адрес, когда поняла, что держала в руке коробочку, на которой не было ничего написано. Лайонел посмотрела на нее с любовью, добавив:       — Открой же скорее.              Повинуясь чужой воле, Купер открыла подарок и увидела платок внутри. Чуть блестящая ткань, сильный древесный аромат — его никак нельзя было назвать женским. Но Ева этого не заметила.              Ей почему-то не хотелось брать его.              — Мне нечего дать Вам взамен, — попыталась она отказаться.              — Ничего страшного, — отмахнулась Барлоу. — Достаточно будет того, что ты исполнишь обещанное.              Ева что-то обещала ей? Кажется, встречу за ужином. Но она собиралась покинуть Лондон, ей нужно бежать, пока это еще возможно.              — Спасибо за Вашу щедрость, — она взяла платок, и положила в карман, смяв его в кулак и оставив коробочку на столе.              — Я жду тебя третьего января, — напомнила Лайонел. — Жду с нетерпением. Запомни: если ты не приедешь, я буду считать, что ты умерла.              Эти слова заставили Еву вздрогнуть. Разум ее словно застрял в перезагрузке, пытаясь понять, что сейчас происходило. Они говорили о жертвах, Лайонел Барлоу злилась на нее. А что было потом?       С каких пор голова болит так сильно, что ей хочется разрыдаться?       — …Я приеду, — бросила Ева, не в силах больше терпеть тремор в сердце. Она шагнула назад, вдруг увидев стол, за которым они сидели, и этих людей словно со стороны. Лайонел провожала ее взглядом, из-за которого сердце бежало быстрее. Ей нужно уходить отсюда, нужно бежать.              Ей нужно на улицу, на свежий воздух.              Ева чуть не выдрала входную дверь с корнем, распахнув ее настежь. Она выскочила на заледеневшее крыльцо «Белой Лошади», и холод принял ее. Наполеон на своем коне остался внутри, где и все остальные — те, кто душили ее и наполняли голову бессвязным зудом. Ева тяжело отдышалась, согнувшись и уперев руки в колени. Зуд в сознании медленно утихал. Вокруг была зима, улица. Мимо проехала одинокая повозка. Через время та свернула за угол, и стало тихо.              Ей так показалось, и Купер наслаждалась этой тишиной.              Дыхание ее постепенно выровнялось. Держась за перилла, она спустилась с крыльца и побрела по улице. Волны головной боли то охватывали, то отпускали, как море в отлив. Солнце, когда-то горевшее в вершине неба, теперь клонилось к закату. Морозный воздух залез под пальто. Звезд в небе было не видно.              Ева обернулась через плечо.

      Jessica Moss — Enduring Oceans

                   — Ты чего? — спросил Скотт, подхватив с пола рюкзак. Ева смотрела в другой конец коридора. Он был пустым, свет еще не зажгли, а дождь собирался снаружи, заливаясь из окна сумраком. — Сейчас начнется урок, — сказал он, заставляя ее отмереть. Ева взглянула на брата. — Давай быстрее.              Газовый ветер выл глубоко наверху. Еще днем звезда на Востоке горела, но сейчас ее не было видно. Ева остановилась в центре пустынной улицы, слушая тишину. Не было слышно ни шагов, ни живых разговоров. Волны головной боли кружили, охватывая и отступая. Безлюдье студило душу.       За спиной ее была только пустая улица.              Мир безумствовал за пределами школы, но был далек от них. Скотт зашел в класс, и она, помедлив, поспешила следом. Он был прав, им нельзя опаздывать. Следующим уроком была история.       Ева не любила этот предмет. Резкое воспоминание встало перед ней, не позволяя от него отвернуться. Рассматривая улицу ей казалось, будто бы она смотрит в школьный коридор — и это было сейчас самое важное — мгновения перед тем, как начнется урок.       Учитель истории все время ругал ее и придирался к каждому слову. Он был дотошным до тошноты. Эта черта нравилась всем в ее классе, кроме нее. Девочки мечтали остаться на дополнительные. Ева никогда этого не понимала. Ей был неинтересен этот предмет, и она часто писала в тетради программный код, или прятала канцелярский нож в своем пенале, почему-то все время боясь им воспользоваться.       В конце квартала можно было разглядеть зеленую дверь «Белой Лошади». Из редких труб на крышах поднимался дым. Тишина стояла, будто это был не Лондон. Газовый ветер выл глубоко наверху.              Верно. Учитель истории никогда не ругал ее, ни за одну двойку. Он относился к Еве слишком хорошо.              Заставив себя отмереть, Ева пошла дальше. Ей нужно найти безопасное место, чтобы перевести дух. В голове гудел хаос, и она никак не могла сосредоточиться на том, что окружает ее. Куда она шла, Ева не знала. Мысли наполняли ее без разбору — бесконтрольные, глубокие и безумно быстрые. Запомни, сказала Лайонел Барлоу. Если ты не приедешь, я буду считать, что ты умерла.              Я буду считать.              Усилием воли она заставляла себя думать о том, что происходит сейчас. Нужно было добраться до пекарни и забрать спрятанные деньги. Нет, ей нужно было выждать и зарядить телефон. Ева не понимала, что происходит с ней, чем это объясняется — но в таком состоянии ей лучше не пытаться сбежать. У нее не получится. Разве побег был возможен.              Он мог найти ее, где угодно. Пусть взор дворецкого был обращен на своего господина, он знал ее мысли, Ева чуяла это. На мосту подул ветер, парапет был низкий, и черная река текла, не замерзая. Им нужно было идти, скоро начнется урок. Многое из того, что принято считать тайнами, уже было открыто миру до нашего появления. Например, сегодня, сказал учитель,              — Я расскажу вам чужую тайну, чтобы вы не скучали.              Алиенора Аквинская — последняя из Алиенор. После ее смерти дочерей перестали называть этим именем, ведь она совершила то, что в народе принято называть низменным грехом.              Пытаясь спрятаться от ветра, Ева подняла воротник пальто, глубже зарываясь в его нутро. Жертвы стоят дороже денег, думала она, ведь ими можно укрощать то, на что нам не хватит золота. В трагедии Еврипида Ифигения не умирает, но обращается ланью. Чудно, не правда ли?              Купер дернула плечами, ощутив невозможный холод. Ей нужно было думать о том, что происходит сейчас — она пыталась вытащить себя на поверхность усилием воли. Ей нужно в пекарню зарядить телефон, чтобы покинуть Лондон; нужно вернуться к Сиэлю, рассказать ему все, что она узнала. Нужно слушаться Лайонел, нужно стать союзником Тома Хадсона. Ей нужно сделать это, чтобы спастись. Чтобы спастись, что нужно ей сделать.              Мост сменился грязью трущоб. Несмотря на то, что Ева шла прочь от центра города, народу на улицах становилось больше. Запоздало вспомнила она, что часом ранее сама шагала в толпе.       Купер огляделась по сторонам, пытаясь понять, где находится. Какие-то дети пробежали мимо с громкими криками. Голова болела от холодного ветра. Нащупав в кармане мягкий платок, Ева сжала его, как сжимала иногда канцелярский ножик на уроках истории, чтобы придать себе смелости. Что ей выбрать, думала она. Ту женщину, или того мальчишку.              Как вдруг увидела серые волосы в толпе.              Призрак на том конце перекрестка. Толпа собралась у самодельной сцены, а он стоял поодаль, отвернулся в разгоряченных чувствах. Его светлые волосы стали каменными в зимний белый закат. Большая тень за его плечами выделяла его тонкие плечи. Ева помнила их первую встречу, будто она произошла только что. С тех пор произошло слишком многое, а в глубине ее души все трепыхалась жалкое из желаний — желание довериться ему.       — Ты чего? — спросил Скотт, подхватив с пола рюкзак. Ева смотрела в другой конец коридора. Отдышавшись, граф заметил ее в ответ. Увидев его прозрачные глаза — один из них — в ее сердце что-то зашевелилось.       Купер замерла посреди улицы. День догорал, и тепла не осталось.              — Я видела Барлоу, — затараторила она, не успели они сойтись. Сила собственного голоса была ей почти неподъемна, и Ева чуть не упала, захлебнувшись воздухом.              Граф оторопел.               — Она действительно была во дворце. Я была права, Сиэль. Она открывает свою больницу, — мысли смешались, будто их перемололи в мясорубке. — Я была права. Понимаешь?       Она чуть не сказала: я полезна тебе.       Но граф все равно бы ее прослушал. Ева не знала, о чем думал Сиэль в тот миг, но его ответ заставил ее растеряться, и улица наклонилась.              — Пиллингтона выпустили на свободу, — сообщил он то, что узнал за это время сам. Купер тяжело проморгалась, пытаясь связать концы разных мыслей. О ком это он? — Его попытались обвинить в смерти Рональда Нокса. Но безуспешно, — Сиэль говорил раздраженно и резко, и речь его лилась на воздух щедрой рукой. — Ты слышишь, что несет этот старик? — воскликнул он. — «Мирная демонстрация», куда я был приглашен. Это просто смешно.              Ева скользнула взглядом ему за спину, попыталась прислушаться. Фигуры рабочих теснились, налегая друг на друга у небольшой сцены. Рядом висела вывеска рождественской ярмарки, а поверх белые буквы на красном фоне.              — Ты чего? — спросил Скотт, подхватив с пола рюкзак. Ева смотрела в другой конец коридора. Он был пустым, свет еще не зажгли. — Сейчас начнется урок.       — Я иду, — пробормотала она, пытаясь вчитаться в белые буквы. Те никак не хотели складываться в слова. Ева не была уверена, что помнит, как нужно читать.       — Разве хоть кто-то сейчас о нас беспокоится?! — голос старика смешался с остальным шумом как в мусоре, и нужно было копаться в отходах, чтобы различить одно слово от другого.       — Куда делась доблесть и совесть? Они проели ее на своих балах! Они забыли о нас, об обычных людях. Государство о нас забыло! — он снова был одет в яркий костюм и цилиндр, и вновь говорил с толпой в рупор, но уже — не об экспонатах своей экскурсии. Мистер Пиллингтон, тот, кто прислал Сиэлю письмо, стоял на другом конце моря, на другом конце площади, его было не слышно.       Шум толпы становился все громче.              — Молодой господин, нам лучше уйти отсюда, — откуда-то появился дворецкий, Ева не сразу узнала его. Она только сейчас поняла, что стоит на площади, по другую сторону которой клубится толпа из рабочих.              — Я и сам не желаю находиться здесь ни секунды, — Сиэль с отвращением дернул плечом, когда дворецкий потянулся к нему, чтобы привлечь внимание. Ева слушала речь мистера Пиллингтона, едва разбирая в ней смысл.              — …И ведь скажите — довольны вы этим?!              — Мы услышали все, что должны были. Уходим, пока на нас не обратили еще больше внимания, — сказал Сиэль, разворачиваясь прочь от толпы. Дворецкий последовал за ним, и Ева задержалась на мгновение.              …Мирная демонстрация? Странно. Пусть она не могла прочитать ни слова, эти символы на плакатах Ева видела раньше на уроках истории. Но ей казалось, что все это произойдет позже. Что все это произойдет раньше.              — Ты чего? — спросил ее кто-то.              Что все это произойдет позже, на уроках истории. Но ведь все тайны уже были раскрыты миру.              Все это происходит       Происходит,       Происходит,       Сейчас.              Звуки улицы вдруг исчезли. Ей почудилось, словно кто-то коснулся ее сознания, разрезал его тонким ножом. Глубина была неизмерима. В Лондоне стояла грязь, под зимними сумерками чернь снега стала заметна.              Ева покачнулась. Птицы пронеслись над головой, пряча ее осоловелый взгляд под свое крыло. Шагая по неровной брусчатке, дыхание ее шатало из стороны в сторону. Толпы людей на улицах залезли в глаза. Фигура высокого старика на фоне грязных рабочих светилась, как кольчатый червь. Ева оглянулась по сторонам, но кроме города и толпы ничего не было видно.              То, что происходит с тобой, объясняется предельно просто. Дьявол — это прошлое и, кроме того, разумеется, актуальная реальность человечества. Единственное, где его нет, — это в будущем. Там один только Бог. В будущее дьявола вводит человек, постепенно, шаг за шагом. Не объясняет ли это все, что происходит с тобой?       Голова ее скрипела, словно ее терли наждачными листами. Как странно. Раз это произошло так рано, Ева должна была заметить это раньше? Но она жила столько месяцев, не придавая этой детали значение. Ей почему-то казалось, что это все за горизонтом. Что это все случится не скоро.              Учитель истории сказал ей:       То, что происходит с тобой, объясняется предельно просто. Бог — это прошлое и, кроме того, разумеется, актуальная реальность человечества. Единственное, где его нет, — это в будущем. Там один только дьявол. В будущее Бога вводит человек, постепенно, шаг за шагом. Не объясняет ли это все, что происходит с тобой?              — Я, Освальд Эрнальд Пиллингтон, объявляю основание народной партии! — его громогласный голос разнесся по площади. Пиллингтон воскликнул так, что треснула мостовая: — Они уже несколько раз приходили ко мне домой, чтобы закрыть меня в их темнице. Но разве я чем-то провинился? — кричал он. — Разве я чем-то провинился?!              Легкий ужас коснулся ее, словно видение. Англия все-таки пришла к этому. Пытаясь доказать другим чистоту и исключительность своей нации, она встала на рельсы, с которых не сможет свернуть. Но что-то не давало покоя.              — Почему-то, мне казалось… — разум ее трещал.              Время действительно ее ужасало. Казалось, что до этих событий должно пройти много лет, но они пронеслись перед Евой, словно ничто. Стойкий хаос застыл коркой на улицах, рожденный из дыхания людей. Она стояла в коридоре, Скотт смотрел на нее, потом скрылся в классе.       — Вы в порядке?              Еве почудилось, будто бы он спросил у нее, в порядке ли она. Музыка и лозунги наполняли ее, как вода кувшин до краев. Потерянная, Купер подняла взгляд. Он вновь нашел ее.              Дворецкий стоял перед ней.              — Мисс Купер.              Закатное солнце коснулось его плеча. Выражение лица его было едва озадаченным, и в краске холодной улицы ее это увлекло.              — Народ должен быть единым! — взывал к толпе Пиллингтон. — Мы не хотим никого отбрасывать в тень! Но мы имеем право на свое место под солнцем!              Себастьян спросил у нее:              — Вы в порядке?              По лицу потекло что-то теплое и мокрое, коснулось губ. Купер поняла, что у нее идет кровь из носа, запоздало вспомнила про платок, который подарила ей Лайонел Барлоу.              — Мой господин, нам лучше уйти отсюда.              — Мы услышали все, что должны были. Уходим, пока на нас не обратили еще больше внимания, — сказал Сиэль, разворачиваясь прочь от толпы. Дворецкий последовал за ним, и Ева задержалась на мгновение.       Мирная демонстрация? Странно. Пусть она не могла прочитать ни слова, эти символы на плакатах Ева видела раньше, раньше, видела раньше.       Еве не стоило медлить. Легенду, которую рассказывала Лайонел Барлоу, рассказывал учитель истории. Он всегда ругал ее. Он никогда не ругал ее. Да что с ней такое?              — То, что происходит с нами, объясняется предельно просто! — воскликнул Пиллингтон.              Себастьян спросил у нее:              — Вы в порядке?              — Я же сказала, — прошипела Купер, привлекая их внимание. Они уже какое-то время шли по улице в поисках кэба. В ушах стучало от назойливых вопросов дворецкого, а кровь все текла. — Я в п… порядке.              Себастьян обернулся на нее. Черные волосы его выбились из-за уха. Против своей гордой воли, Ева задержала на нем взгляд. Ей вдруг захотелось потянутся к ним, как делала она всегда.              — О чем Вы? — спросил Себастьян.              …Как делала она всегда. Нет, вернее, она никогда так не делала.              — Отпусти меня, — сказала Ева, почувствовав, как левая рука немеет от его хватки. Он поймал ее, когда они ехали в экипаже, притянул к себе.              Себастьян немного помолчал. Потом сказал так, чтобы она услышала:              — Но я не держу Вас.              Это существо знало каждую ее мысль, каждый вдох, но так не могло продолжаться. Если Себастьян будет держать ее так сильно, Ева не выдержит. Ее кости сломаются, она уже чувствует эту яркую боль.       — Мой господин, нам лучше уйти отсюда.              — Мы услышали все, что должны были. Уходим.              Мирная демонстрация? — подумала Ева. Странно. Пусть она не могла прочитать ни слова, эти символы на плакатах Ева видела раньше, раньше, видела раньше.              Кровь согрела ладонь и пахла металом. Купер отняла от лица платок, забыв о том, о чем думала только что. Она попыталась освободиться, но не нащупала чужого прикосновения. Скотт окликнул ее, а Ева смотрела на того, кто стоял в коридоре.              — Почему-то, мне казалось… — разум ее трещал. — Странно, — краем глаза она заметила, что платок полностью пропитался кровью. — Это все началось так… рано?              Кровь огибала рот и капала с подбородка. Щедрая, быстрая.              — Господин…              — Это все на… начи, — как же это слово произносилось. Она забыла. Забыла? Голова ее гудела, словно в ней взрывался атомный реактор. Кто-то коснулся ее сознания, разрезал его тонким ножом, как режет мозг скальпель, и все разделилось на двое.              Ее мысли умножились и заполнили голову, и Ева ощутила, как внутри что-то лопнуло. Кровь текла по лицу, и ее аромат душил хуже чужого объятия. Воспоминания застелили глаза, лишая улицы и ощущений. Она была там или здесь. Что с ней происходило.       Ева не заметила, как упала. Левая часть тела онемела, будто ее зажевало в перемолочный станок. Воздух касался ее лица, и разум дрожал под давлением.              Все, что происходит с тобой, послышалось ей,       объяснимо предельно просто.       Не объясняет ли это все, что происходит с тобой?              Чужих рук Ева не чувствовала. Себастьян склонился над ней, как делал это всегда, и ей захотелось дотронуться до его мягких волос. Лицо дворецкого сменилось лицом юного господина. Купер смотрела на них, но забыла, как называются эмоции на их лицах.       Потом стало темно.              

***

                    — У нее признаки апоплексии, — яркие свечи резали спальню словно на ломтики. Ева увидела белый халат, и ей показалось, что это Джек. — Я могу ввести морфий внутривенно, это поможет от болей.              Его грубый голос, как наждачная бумага; тепло дорогого алкоголя под Рождество.              — Благодарю Вас, доктор, — в сумраке комнаты слуга вел с ним тихий разговор. Ева закрыла глаза, почувствовав, что снова проваливается в глубокий сон. Он захватил ее и продолжился — она стояла в коридоре около класса истории, прятала в пенале канцелярский нож.              Что-то прошелестело, потом незнакомый доктор открыл саквояж. Тоска лежала с ней рядом, как тихий воздух из приоткрытого окна. Послышался звон баночек, и до Евы наконец-то дошел смысл чужого разговора. Морфин.              — Ты чего? — Скотт смотрел на нее, не моргая. В коридоре, кроме них, было пусто. Его голос на том конце провода трепетал электричеством проводов.              — …Ева?              Она проснулась, с трудом оглядев комнату. Черные точки шумели перед глазами, а мигрень застилала мысли. Купер сдавленно выдохнула, пытаясь пошевелиться. Она не понимала, где находится.              У кровати кто-то стоял, и в свете свечей Ева не сразу узнала силуэт графа.              — Ты слышишь меня? — спросил Сиэль, заметив ее болезненный взгляд. На мгновение ей показалось, что к ней склонился ее брат, что им снова было двенадцать — и она чуть не произнесла его имя. Ева тяжело проморгалась. Глаза ее блестели температурой, как яркие горячие камни. Тонкая игла бликовала в руках врача.              — Не… надо… морфин, — она заворочалась, попытавшись сесть, но Сиэль остановил ее. Его небольшая рука коснулась ее плеча, надавила.              — Обещаю, мисс, морфий поможет Вам, — сказал доктор, подходя с другой стороны. — Мистер дворецкий, помогите засучить ей рукав.              — Молодой господин, Вам лучше уйти отсюда, — голос Себастьяна как всегда был бесстрастно точен — им можно было колоть вену и вводить что-то гораздо хуже морфина. Почувствовав, как он встал у ее подушек, Ева спрятала лицо в одеяле. То накрыло ее — мягкое и белое, как зимние поля, на которых проступали следы-письмена и высокое небо.              — Это наркотик, — небо, подумала она, вспомнив призрак Сиэля. Его взгляд был чистым, как небо и колокольный звон. — …Я не буду.              Он должен помочь ей, должен понять ее. Жалкая надежда трепыхалась в ней.              — Это обезболивающее, — сказал доктор, наклоняясь вперед. — Проверенное в Европе средство, мисс.              — Нет, — ее слабые потуги прервал лаящий кашель. Ева подавилась им, и не смогла объяснить ничего больше. С каждым спазмом все тело словно кололи ножи. Она откашлялась, когда кто-то взял ее за руку. — Нет. Сиэль, — голос ее охрип, и изо рта вышли какие-то нечленораздельные звуки. Прикосновение было холодным, как смерть, это был не дворецкий, у него теплые руки. — …Сиэль, помоги.              Это всегда приходило к ней. Злая сила стучалась в дверь ее дома, чтобы забрать то, что она любила.              — Вы не слышите? — отмерев, сказал граф. — Она сказала, что не хочет.              — Но, господин Фантомхайв…              Это был не дворецкий, у него теплые руки.              — Уберите шприц сейчас же, — Сиэлю пришлось повысить голос. — Сколько мне еще повторить?              Его шипящий голос знал ярость и бил не хуже ножа. Прошла неловкая пауза, после чего ледяная рука наконец ее отпустила — Ева почувствовала это и закрыла глаза.              — Это наркотик, — едва проговорила она. — …Ненавижу.              Ее сбитую речь прервало тяжелое дыхание, и Купер снова закашлялась.              — И все же, — Сиэль уже потянулся к ней, чтобы подать воды, как вдруг руки дворецкого настойчиво потянули его назад. — Вам лучше не стоять так близко, молодой господин, — сказал Себастьян, заставляя его отступить. При тусклом свете их силуэты смешались друг с другом. Нет, подумала Ева, заметив, что Сиэль пропал. Ему нельзя уходить, он единственный, кто…              не желает ей зла? Разве он не желает?              — Черт, — ей нужно выбираться отсюда, решила Купер и попыталась сесть. Но, стоило ей приподнять голову от подушки, в нее словно ударили топором. — Блядь…              — Следите за выражениями, — дворецкий недобро сверкнул глазами, но врач осадил его.              — Не думаю, что она вообще понимает хоть что-либо, — обреченно вздохнул доктор, укладывая ее обратно. — Если бы не господин Фантомхайв, я бы вколол ей морфий, и дело с концом. Таким, как она, нужны дозы побольше, — хмыкнул он.              — Я тебе… не кобыла, — процедила Ева, которая прекрасно все слышала, — чтобы… накачивать меня.       — Должно быть, у больной бред, — неловко нашелся доктор. — Иначе не объяснишь, почему она отказывается от лекарства.       Ей нужно бежать, думала Ева. Когда они уйдут, нужно найти пенал, в нем лежит нож. Это ее защитит.       — Почему она кашляет? — вдруг спросил дворецкий.       Доктор вновь закопался в саквояже, подносил баночки к лицу, стараясь прочитать названия препаратов.       — Разве она не болеет гриппом? — уточнил он, не оборачиваясь на хозяев. — Признаки налицо.       Доктор щелкнул замком, закрывая свой кейс.       — Она не могла заболеть, — хоть Себастьян ответил уверенно, что-то заставило его нахмуриться. — Но я принесу лекарство.       — Вот микстура от кашля. И возьмите ландаум, — посоветовал доктор, протягивая дворецкому бутылочки. — Сорок капель в воде или спирте. Лучше чаще, чем реже.              — Это тоже… это, — едва пролепетала Ева в подушку.       — Я провожу Вас, — голос Сиэля на звук был, как пепел в потухшем костре. Он о чем-то переглянулся со своим слугой, не слушая ее сбивчивый шепот.       — Мой господин…       Чужие голоса отдалились от нее и растаяли в тумане. Стало тихо. Ева тяжело дышала, балансируя на грани мысли и небытия. Тяжелое одеяло грело, но все равно было холодно. Скотт закрыл окно, попытался ее растормошить.       Послышался хлопок двери, и Ева проснулась. Она моргнула, почувствовав на лице несколько остывших слез. Своих или брата — она не поняла. Как и то, где находится, где она находится.       — Я понимаю, что Вам плохо, но постарайтесь не выражаться при молодом господине, — сквозь одеяло не было видно того, кто с ней говорит. Ева прислушалась, пытаясь различить шаги, но слышала лишь свое громкое дыхание. Словно монстр из детского сна, кто-то подошел к ее кровати. Во мгле теней Купер узнала нечто, похожее на человеческое лицо. Себастьян.       Окинув ее взглядом, он взял оставленное на тумбе лекарство, как вдруг запнулся.       Лихорадочное марево кружило Купер, растягивая и сжимая. Застыв с микстурой в руках, дворецкий не шевелился, и ей показалось, что Себастьян передумал ее лечить — что сейчас уйдет, забрав лекарство с собой. Нужно позвать Скотта, он был где-то рядом. Он ушел закрыть окно, но скоро вернется.       — Вы пахнете странно.              Она… а?       Ева мокро закашлялась, спрятав лицо в подушку. Наволочка стала горячей от ее дыхания.       — Что-то не так.       Испуг задребезжал в Еве, когда дворецкий стянул с ее лица одеяло. Себастьян наклонился к ней, и локон его волос коснулся ее горячей щеки. Он был ужасно мягким, и лицо защекотало. Какие мягкие волосы, подумала Ева, она хочет коснуться руками.       Но стыд был сильнее желания. За его спиной плясали тени на стенах, и краем глаза Еве казалось, что они становятся то длиннее, то короче.       — Вы заболели? — она зажмурилась, потому что сил держать глаза открытыми не осталось. — Никак не могу понять, что с Вами, — Купер услышала, как он хмыкнул и отстранился.              Себастьян окинул взглядом всю комнату в поисках незримого изъяна, и вдохнул воздух, словно действительно принюхивался.       — Кто-то касался Вас? — спросил он, оставив спальню в покое и вновь переключая свое опасное внимание на нее.       Голова гудела, и, не в силах ответить, Ева попыталась вновь спрятаться под одеялом.       — Вас, — повторил он, перехватывая ее движение и стягивая одеяло обратно, чтобы видеть ее. — Вашего лица. Поначалу я решил, что все дело в улице, — сказал Себастьян, но Ева не понимала, о чем он.       Все тело скрутило в температуре. Ей было так плохо, словно болезнь ее неизлечима, словно она скоро умрет. Так холодно.       — Конечно! — лицо дворецкого просветлело от озарения. В несколько шагов Себастьян преодолел спальню и скрылся в соседней комнате. Через мгновение он вернулся, держа в руке ее окровавленный платок.       — Где Вы взяли его? — спросил он, разворачивая его. Увидев засохшую кровь Ева поняла, что не помнит, откуда та. Необъяснимое чувство стыда взросло в ней, как споры.       — Не надо… — она спрятала лицо в подушку, попыталась укрыться снова. — Не трогай.       На мгновение мир накрыл полумрак, а потом кто-то снова потянул одеяло наверх.       — Ваши капризы очаровательны. Но Вам надо сотрудничать, — они встретились взглядами — Купер увидела его холодные безразличные глаза, которые скорее сканировали ее, чем смотрели на нее, как на человека. Ни одной эмоции сострадания или терпения, ничего, что могло бы ее согреть. Как же она хотела, чтобы Сиэль вернулся. Он был человеком, напоминал ей брата, даже если был совершенно другим.              Взгляд зацепился за чужие движения. Ева успела заметить, как Себастьян помедлил перед тем, как поднес платок к лицу. В горле поднялся такой жгучий стыд, что Еве захотелось разрыдаться, глядя на это. Он медленно вдохнул стойкий металлический запах, принадлежавшей ее нутру. Затем снова посмотрел на нее, и в глазах его мелькнул черный огонь.       — Мисс Купер, — его голос ей не понравился, и Ева промычала в подушку, противясь. — Где Вы взяли этот платок?       Она не хотела отвечать.       Может, если она притворится спящей, он уйдет и оставит ее в покое. Она знала, что его нельзя было замечать и с ним нельзя было разговаривать. Это было детское воспоминание, давний инстинкт — не поднимать головы, смотреть сквозь, увиливать. Стоило ей вспомнить об этом, как сон расскрыл перед ней объятие — теплое, безмятежно-болезненное, которого она так ждала. Скотт ходил где-то рядом. Ева едва держалась за сознание, словно висела над бездной небытия.       — Мисс Купер, — Себастьян позвал ее тише, и в его голос вмешалось что-то, что ей не понравилось. Снова, как и вчера, смутно узнала Ева — он вновь говорил с ней вкрадчиво, медленно, словно копался в ее голове, пока она этого не замечала. Она не могла сопротивляться.       — Его… дала мне… — ее сбитую речь прервала новая порция кашля.       — На ткани платка остатки струпьев. Мне не нравится запах, — проконстатировал Себастьян, рассматривая вещь в руке в отстраненным презрением. Когда приступ кашля задержался дольше, чем ему положено было быть, он опустил взгляд на ее тело, спрятанное в коконе одеял. — Его дал Вам Томас Хадсон?       — Она… — голова кружилась, а в черепе собиралась тугая простуда. Откуда-то дул сквозняк, Ева чувствовала его щекою. Она не смогла произнести ее имени, но демон все понял.       Повисло молчание. Потом Себастьян сказал:       — Она отравила Вас.       Сказанное им не достигло ее сознания — Ева была далеко, словно застыв в текстурах. Скотт закрыл окно, попытался ее растормошить. Платок дала ей Лайонел Барлоу, думала она и пыталась это сказать.       Лайонел Барлоу. Та женщина, красивая, властная, скрытная, благоговейная, красивая. Красивая одежда, красивые заколки, говорит «чудно», когда ей что-то не нравится. Лайонел Барлоу, та женщина. Та, которая приезжала к цыганам, работала на мистера Пиллингтона. Зашла во дворец Королевы. Убила людей в катакомбах.

«Альберт перевернулся в гробу, узнав об этом…»

«За этот пирог убивали двести лет назад»

«Отправьте это письмо десяти знакомым, иначе…»

«Подруга милее долга».

      Мы не виделись всего несколько дней, а ты кажешься другим человеком. Нет, дело не в этом. Тебе пришлось многое претерпеть? Даже если ты не захочешь делиться, знай же, что я во всем поддержу тебя. Кем я буду, если не сделаю этого?       Убийцей.       Лайонел Барлоу — убийца. Люди в катакомбах перестали приносить пользу, и она их убила. Ванесса Айвз была свидетелем. Ванесса попыталась сбежать. Ванесса была никудышной работницей и перестала приносить пользу. Ванесса Айвз предала ее.       Даже Купер не знала этого о себе, а та женщина видела в ней все — достаточно было лишь взгляда, которым одарила она ее при встрече. Томас особенно безумно гордился собой в тот миг. Но та женщина не смотрела на своего заклятого друга. На ее лице отразилось удивление, неподдельное и откровенное. Потом она сказала два слова.       «Мисс Айвз».       Возможно, такова цена за подвиги. Жертвы стоят дороже денег, ведь ими можно укрощать то, на что людям не хватит золота. Эта женщина знает, что Ева предала ее, что с самого начала не была ей предана. Наблюдая ее предательство, она улыбается нежной улыбкой. Но кровь ее холодна. Холод ее лютей       Реки, промершей до дна. Я не люблю людей.       Мать говорит Христу: ты мой сын или мой       Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой?       Как ступлю на порог, не поняв не решив       ты мой сын или Бог? То есть мертв или жив?       То есть мертв или жив?       То есть мертв или жив?       То есть, мертв или жив.       То есть, мертв или жив.       То есть…              — В этом шелковом узоре прячется фомит, — его голос выдернул Еву из сна, как из озера. — Должно быть, с Вами эта женщина поступила так же, как британцы с аборигенами.       Тягучий голос Себастьяна пробирался к ней, не позволяя спрятаться или уснуть. Стало жарко на одно мгновение, и Ева заворочалась, откинула одеяло, попыталась найти что-то, что остудит ее.       — Вы должны быть тронуты, мисс Купер, ведь платок вышит в Пейсли, — хмыкнул он иронично. — Не каждый джентльмен может позволить себе такой.       Тяжело дыша, Купер попыталась разглядеть платок в его руке. У дворецкого были красивые, длинные пальцы, из-под рукава выглядывал сантиметр кожи — тот, где у людей находятся вены и стучит пульс.       Ева увлеклась, засмотревшись. Ей показалось, что она слышит это ровное биение сердца. Металлический запах падал в воздух из чужой руки, и нигде нельзя было спрятаться. Купер следила за чужой тенью, долго моргая.       Себастьян сделал вид, что увлечен платком. Потом спросил как бы невзначай:       — Что она Вам сказала?       Его спокойный голос коснулся ее горячего лба, и все внутри задрожало.       — Если… я… — Ева запнулась, заметив в нем перемену. Лениво прищурившись, Себастьян опустил взгляд на Купер. Он больше не сканировал ее на признаки болезни. Взгляд его был тяжелым, проник под кожу, и что-то внутри задрожало, желая рассыпаться перед ним. — Не… приду к ней…       Лайонел Барлоу будет считать, что она мертва. Вот, почему она сказала ей эти слова.       — Так значит, она ждет Вас у себя? — на лице Себастьяна мелькнула усмешка и тут же растаяла, не выдержав его самого: — Ее жадность поистине забавляет.       — Она не знала, — едва прошептала Купер. Горечь подступила к горлу, как липкий воспаленный ком. В сознании вспыхнула зеленая дверь «Белой Лошади», зимний день белел в сквозном проеме. — Что мы… встретимся.       На сказанное ей дворецкий лишь равнодушно хмыкнул:       — Тем не менее, я не ошибаюсь. Скорее всего, перед нами эксперимент, — Себастьян сложил платок, убирая его во внутренний карман фрака. — Она хочет посмотреть, выдержите ли Вы, или умрете. Вы ведь пообещали, что придете к ней?       Жертвы стоят дороже денег, но Ева не хотела становиться одной из них. Если Лайонел отравила ее, ей нужно лекарство, нужно лечение.       — Вряд ли микстура от кашля, что оставил господин доктор, принесет пользу. Так как же поступить? — Себастьян вновь повертел в руке пузырек, словно раздумывал о чем-то. Ева наблюдала за его неспешными движениями, за тем, как он слегка хмурился. Должно быть, он повидал много человеческих смертей. Ее уход не будет для него чем-то потрясающим. Даже Ева не сможет пережить свою смерть — однажды это просто произойдет. Но не так, не сейчас, она не хотела.       Ей нельзя было умирать, когда ее надежда…       К горлу подступил горький ком. Ева едва сдержала эти ползущие наружу страх и печаль. Она не могла умереть, когда только что слышала голос брата, когда тот, кто давно умер, вдруг ей позвонил. У нее есть выход — он был раскрыт перед ней еще в начале этого дня. Даже если она сопротивлялась, Ева чувствовала, как в ней зреет что-то, подсказанное им самим.              Невинная просьба или желание. Купер знала, что если попросит, ей придется за это дорого заплатить.       — Ле… карство, — проговорила она, привлекая его внимание.       — Хотите, чтобы я дал Вам сироп от кашля? — спросил Себастьян, открывая темный пузырек.       — У Джека… возможно, — как же она не хотела, не хотела, она не хотела. Но это был ее единственный шанс, ведь Скотта сейчас не было рядом — не было никого, у Евы никого больше не было. — Принеси…       Ева вновь закашлялась, чувствуя, как скоро из горла полезут органы. Не в силах больше терпеть холод, она укрылась одеялом. То уже успело остыть, и Ева задрожала сильнее.       — Вы просите об услуге? — буднично спросил Себастьян, очевидно, размышляя о чем-то другом. Его тон голоса говорил о том, что внутри он остался пустым к ее словам — таким Купер видела его, когда дворецкий сервировал стол или подгонял экипаж.       Конечно, он не станет ничего делать ради нее, не станет ее спасать. Он смотрел лишь на то, что привлекало его внимание, а Ева так и не сделала свой ход, не продолжила их счет, их игра закончилась еще вчера. Да, она знала, что выглядит жалко.       — Желание, — к горлу подступало что-то мокрое, и Ева собрала последние силы. — …Себастьян. Это желание.       Кашель зудел в горле, как стыд — как стая голодных пчел. Купер закрыла глаза, чувствуя бурно растущее воспаление глубоко внутри. Ева знала, что комнату освещают свечи, но в сумраке спальни видела лишь настольную лампу, видела кровать, улицу их дома. В маленьком городе, куда переехала ее семья.       Снег падал в комнату сквозь открытое окно.       Сказанные слова призраком кололи язык. Из-под полуприкрытых ресниц Ева следила за чужой фигурой; рассматривала его, ожидая чужое веселье. Но, словно высеченная статуя, обреченная на вечный покой, Себастьян почему-то застыл, уставившись на пузырек микстуры в своей руке.       …И Купер даже не успела ничего сказать. Бросив его на тумбочку, Себастьян вылетел из спальни со скоростью звука, хлопнув за собой дверью. Встревоженное им пламя свечей покачнулось, и все они погасли, оставляя ее в темноте.              

***

             — Ты, идиот, отстань от меня! — Сиэль уперся руками в чужую грудь, пытаясь отцепить от себя несчастного слугу.       — Никак не могу, молодой господин, — не обращая внимания на чужие потуги, Себастьян поднял своего господина на руки, и с рекордной скоростью тот оказался в постели. — Если Вы успели заразиться, я должен немедленно вылечить Вас, — практически связав — так сказал бы Сиэль, но дворецкий считал, что всего лишь уютно укрыл — мальчика одеялом, Себастьян материализовал рядом с собой тележку, доверху набитую лекарствами.       — Ты должен защищать меня только от внешних атак! — уперся его граф. — Таков наш уговор.       На человечье упрямство он не повел и ухом.       — Но если заражение произошло предумышленно, это считается внешней атакой, — в несколько движений он смешал соду с солью, и та забурлила в стакане. — Первым делом мы прополощим Вам рот, чтобы истребить всех микробов.       Увидев зловещую химическую реакцию, дитя подавилось слюной.       — Да что за бред ты несешь!       — Ах, сердце господина как всегда чернее всякого льда, раз он так ругает слугу, который лишь желает ему здоровья, — саркастично пропел Себастьян в своей обычной манере, и, не слушая больше никаких аргументов, влил раствор господину в горло, предварительно придержав подбородок рукой. Сиэль забарахтался, подавившись. — Вам нужно прополоскать горло. Это же Вы умеете?       — Бу-ээ, — прокрехтев, граф выплюнул колючую жидкость в плошку, которую любезно перед ним поставил его слуга. — Почему ты думаешь, что я болен?! — возмутился он. — Ты что — слепой? Ты перепутал своего господина с той дурой?       — Вы ведь знаете, что я узнаю Вас, даже ослепнув, — ответил Себастьян одну из своих заготовленных реплик. Вопреки его певучему голосу, движения его были резче обычного.       — Мне больно, — возмутился Сиэль, когда дворецкий заботливым жестом вытер его рот от слюны, чуть не стерев все лицо в труху. — Успокойся ты на мгновение! Идиот, — ощетинился Сиэль, наконец-то выпутавшись из одеяла и шлепнув того по рукам. — Жаль, что из всех демонов мне достался именно ты.       Себастьян ядовито улыбнулся:       — Ни один демон не стал бы нянчиться с ребенком столько лет, как я вожусь с Вами, поверьте мне.       — Я не просил со мной нянчится! — прошипел Сиэль, когда Себастьян ткнул в его лицо ложкой с микстурой. — Это мне приходится с тобой нянчится. Ты всегда невыносим, но в последнее время ты просто сошел с ума. У тебя мозгов в голове не осталось, или их изначально не было?       Аргументы его души, бесспорно, были убедительными, но это не помешало Себастьяну начать готовить ядерный иммуностимулирующий напиток из всего, что когда-либо знало человечество.              — Когда я сказал, что не представлю ее Королеве, я не говорил, что выбрасываю фигуру вовсе, — Сиэль чуть отпрянул, наблюдая за чужими молниеносными движениями. — Но сейчас ты имеешь наглость мешать мне. А должен быть предан, — получив кружку в руки, Сиэль сделал глоток, скривившись.       — Не хватает меда, — заключил граф, и Себастьян тут же исправился. — Если я выпью это, ты перестанешь вести себя, как умалишенная мамаша? — хмыкнул он, скептично глядя на своего дворецкого. Себастьян остановил себя, чтобы не закатить глаза.       — Само собой.       Великодушию Сиэля Фантомхайва мог бы позавидовать каждый, ведь господин решил самолично успокоить своего слугу, жертвуя комфортом и терпением. Выпив горячий напиток так быстро, как можно, граф практически швырнул (могло бы показаться так со стороны) чашку в Себастьяна, и развалился в кровати, деловито подперев кулаком щеку.       — Так, — сказал он, когда пауза чуть затянулась. — Ты пришел в себя?       — Я никуда не уходил, как Вы могли заметить, — ответил Себастьян, встряхивая градусник.       — За исключением отвратного настроения по твоей вине, я чувствую себя прекрасно, — отчеканил Сиэль.       — Ну и ну. А мне показалось, виной Вашему отвратному настроению сегодня — не я, — дворецкий нацепил на лицо улыбку, ловко сунув градусник ребенку подмышку.       — Будь добр, — сказал Сиэль, придерживая его рукой, — объясни свое поведение четко и ясно, чтобы даже умственно отсталый идиот смог понять, что творится в твоей больной голове.       — Вам не стоит так себя оскорблять, — не пропустил усмешку дворецкий. — Но раз вы настаиваете. Лайонел Барлоу заразила мисс Купер гриппом, — ответил он. — Она подарила ей платок, на котором я нашел остатки хвори. Мисс Купер воспользовалась им, когда на улице ей стало дурно.       — Но разве такое возможно? — мгновенно вскинул бровь Сиэль.       — В одна тысяча семьсот шестьдесят третьем году генерал Великобритании подарил индейцам одеяла, зараженные оспой, — ответил слуга.       — И как он это сделал? — Сиэль нахмурился, окинув взглядом собственное одеяло. — И почему не использовал яды?       — Вероятно, ему нужно было оружие массового поражения, — сказал дворецкий, подготавливая ингаляцию с прополисом.       — Поэтому ты смел потревожить меня? — Сиэль наблюдал за тем, как в чашу, полную кипятка, быстро капают капли одна за другой в ужасающе изрядном количестве. — Разве можно поместить болезнь в носовой платок?       Капли все капали, и граф наблюдал за ними. Дворецкий же не спешил с ответом. Ему не осталось ничего, кроме как признать свои заминку. Себастьян отвел взгляд в сторону.       — Пока что я не уверен.       По комнате расходился легкий аромат воска и листьев. Из-за того, что Себастьян переборщил с дозировкой, ему пришлось вылить кипяток с ингаляцией в раковину и начать сначала. Вернувшись в спальню господина с пустой чашей, он застал Сиэля за книгой. Это было старое издание Искусства войны, которое граф привез сюда из фамильного поместья еще осенью и перечитывал в те дни, когда они вели расследование в подставной детективной конторе. Себастьян успел заметить, что он открыл главу о Полноте и Пустоте — после сегодняшнего митинга, видимо, решив вспомнить, куда надо бить врага. Иронично, что Королева избавила Цепного Пса от всех его дел, особенно, учитывая, что они были связаны друг с другом.       — Та женщина наверняка проводит время в обществе пациентов, — сказала Сиэль, задумчиво почесав подбородок. — Возможно, вирус она подхватила случайно.       — Люди всегда идут на поводу у своих страхов и грязных желаний, — ответил Себастьян. Даже если методы он ставил под сомнения, то человеческие намерения всегда были перед ним, как на ладони. — Но, конечно, и такой расклад нужно учитывать.       — Если Ева больна, ей нужен уход, — подумав, заключил Сиэль. — Проследи за тем, чтобы эта проблема решилась как можно скорее.       Он перелистнул страницу, ударяясь в думы.       — Я должен уточнить, что Вы имеете в виду.       Сиэль поднял взгляд на своего слугу и насторожился — Себастьян редко уточнял содержимое приказов, обыкновенно охотно пользуясь его небрежной двусмысленностью. На первый взгляд он выглядел, как и всегда, и только острый внимательный взгляд выдавал в нем другую эмоцию. Было ли то нежелание или нетерпение, Сиэль не мог распознать.              — Она нужна мне, так что вылечи ее. Мне плевать, как, но она должна быть здоровой, — сказал он, и дворецкий прищурился.       — Это приказ?       Себастьян не мог сказать, что ему не нравилось это. В конце-концов, повиновение было одним из условий их контракта. Но он помнил о том, как мисс Купер упала на улице — кровь лилась по ее лицу, не переставая, испачкала одежду, и в хаосе городских убогих запахов это был аромат, пробуждающий в нем неизвестное чувство. Раздражение, которое Себастьян испытывал вчера, нашло покой в убийстве никчемного создания, но прошел день, и он снова не был доволен. Словно что-то мешало его бездушию.       — А что, без моих слов ты сам ни на что не способен? — его господин усмехнулся, словно разглядел в своем слуге то, чего не было. И добавил: — Это приказ.       Поймав его слова, печать на руке отозвалась горячим покалыванием. Она проснулась и заблестела, натягивая путы их контракта. Себастьяну всегда нравилось это чувство скованности, напоминающее ему о его подлинной силе. Однако, сейчас ему предстояло заняться работой, которую он предпочел бы избежать, оставив на кого-то иного. Это, бесспорно, не приносило ему удовольствия.       Но его воля была ничтожна перед волей его господина. Стиснув зубы, он отдал его душе глубокий поклон.       — Слушаюсь.              Прежде всего, даже приказ не может быть выполнен до тех пор, пока контрактеру угрожает опасность — Себастьяну пришлось напомнить об этом графу, проделав еще несколько бесхитростных процедур. Смирение он нашел после целого часа дотошных проверок и настойчивого бдения, но Сиэль Фантомхайв показал ему лишь здоровое тело и дух. Никакого налета на языке, покрасневшего горла, тремора в легких, насморка и температуры — его господин пах здоровьем и не отличался от себя вчерашнего или позавчерашнего. Себастьян не стал списывать со счетов долго-зреющую болезнь, но понимал, что, если вирус одолел мисс Купер за жалкие мгновения, они не имели дело с обычной болезнью, и лекарство от нее в поместье в любом случае необходимо доставить. Нужно было только его найти.       Как она и сказала, оно могло быть у того врача.       Себастьян никогда не встречался с ним, и не знал, где его искать. Что было ему прекрасно известно, так это расположение его старого убежища. Лаборатория, в которой долгое время работала мисс Купер, конечно, теперь была заброшена. След смертей остался в помещении гнойным холодом и гнусным ароматом, который обрушился на него, стоило ему открыть дверь. Себастьян уже бывал здесь — в ту ночь, когда случился налет на Бульдог — и должен был признать, что за сутки этот мужчина, работающий на Лайонел Барлоу, успел хорошо вычистить свое гнездо.       Он прошелся вдоль пустых комнат, прислушавшись к собственным ощущениям. То, что Королева приказала Цепному псу оставить расследование, означало, что и ее пленили планы той жадной женщины. Точно так же, как и мистера Пиллингтона, о котором рассказал его полуночный приятель на смертном одре.       Ему было интересно, что именно задумала женщина, влюбившая в себя столь многих. Себастьян чувствовал масштаб, который полыхал, как огненный ветер, за дверью, что пока она не отворила. Если в этой лаборатории Лайонел Барлоу действительно разрабатывала нечто, что до сих пор не было никем приручено, то Себастьяну было интересно, для кого оно предназначалось.       Очередная пустая комната не принесла ничего, кроме пыли и запаха таблеток, которых он ранее не встречал. Не находя более других подсказок, Себастьян скептично вздохнул. Болезнь, а не яд, необязательно могла быть оружием массового поражения, как ответил он своему господину. Она могла стать невидимым убийством того, кому изначально предназначался тот платок.       Но, как бы то ни было, достался он в итоге мисс Купер.       Зловоние пряталось в другом конце коридора, и Себастьян бросил в его сторону долгий взгляд. Оставив комнату, он не спеша прошел дальше и отворил запечатанный проход, увидев за ним лестницу во мрак. Должно быть, ей приходилось сюда спускаться, вскольз подумал он, едва почувствовав удовлетворение от человеческой смелости и безрассудства. Как вдруг заметил другое.       Странное ощущение вторглось в его пределы и попыталось овладеть им. Оно всколыхнуло воздух, притягивая внимание. Подобное обычно поглощало людей, но не таких существ, как Себастьян. И все же он ощутил тягу спуститься вниз — будто что-то его манило.       Ржавые ступени скрипнули под его весом, и Себастьян принялся спускаться вниз, не нуждаясь ни в одном источнике света. В катакомбах не было трупов, пусть они пахли ими — вероятнее всего, туннели использовали, чтобы перевезти тела. Где-то далеко загрохотало метро. Рыбья вонь скопилась в воздухе и осела на его костюме. Здесь ничего не было, заключил Себастьян — также он подумал и в прошлый раз, когда нашел этот тайный проход, но не стал исследовать его, ведь господин приказал ему проверить лишь лабораторию. Но он не спешил возвращаться обратно, размышляя об этой загадке. Шаги его легко растворялись в эхе от камня.       Тех пациентов, которых держали взаперти месяцами, убили в один день — всех до единого, потому как они перестали приносить пользу. На мисс Лайонел Барлоу работал тот неотесанный врач, сын канцлера, а также мистер Пиллингтон и его люди. Вероятно, этот трюк с экскурсиями нужен был для того, чтобы похищать людей и ставить над ними опыты, но закончился их эксперимент провалом или успехом — вот, что его интересовало. От этого зависело исполнение его последнего приказа.       В своих мыслях он прошел по неосвещенному туннелю около трех километров. Почуяв над своей головой холодные воды, Себастьян уже думал вернуться назад, как нечто, что все это время едва тянуло его, стало сильнее. Одно зловоние усугубило другое, смешавшись с общей канализацией, и он почти проморгал то, что за ним скрывалось.       Не располагая терпением, он преодолел это расстояние за долю секунды. В ворохе крыс он не сразу распознал брошенные тела, но не это привлекло его внимание, а то, что уже было ему знакомо.       Себастьян не располагал благодушием касаться зловонного тела руками, и тьма взметнулась рядом с ним, потянулась ко смерти, обжигая трупную кожу. Тяжелое и каменное, тело не легко поддалось бы человеку, но для него раздавить подобное даже слишком просто. Вороша остатки одежды, Себастьян до последнего не понимал, что именно ищет. Он нащупал что-то в грязном кармане и поднес к своему лицу.       Это был карандаш, тонкий и острый, и сначала ему подумалось, что его использовали как импровизированное оружие для самозащиты. Но потом Себастьян узнал запах, вернее, его остаток. Темного дерева часто касались, стирая у основания его чуть больше, чем у середины. Его хорошо затачивали, но неумело — было видно, как стержень ломался из-за того, как лихо порой по нему проходились ножом. Тот, кто занимался им, плохо понимал, что делает. Но ему нужен был инструмент, чтобы усмирить свои мысли, ведь перо давалось ему еще хуже. Это был карандаш, который она часто держала в руках — та, кто сейчас была в их поместье. Себастьян стоял, замерев как статуя.       …Поистине, у него было удивительное чутье.       Он повертел карандаш в кольцах тьмы, разглядывая со всех сторон, и раздражение поднималось в нем — тяжелое, ядовитое. Должно быть, именно это испытывают люди, когда их охватывают видения ностальгии. Встреча с тем, кого знаешь, вызывает чувства в любом человеке. И, раз так, даже такое создание, как он, не могло быть полностью этого лишено?       Скорее всего карандаш украли, или она случайно его забыла, пока совершала обход, иначе как объяснишь его местонахождение. Рассматривая эту мелочь, Себастьян не мог поверить своим глазам. Вот как, подумал он. Выходит, он ошибался. Себастьян уверенно считал, что это жалкое чувство покинуло его еще вчера ночью, но оно вновь проснулось в нем. Оно было ему неприятно, но он не мог его игнорировать; в конце-концов, сколько он себя помнил, он знал, что не был так всесильно искусен и дотошен, чтобы найти такую мелочь в грязи зловонных запахов. Тогда, как еще он смог распознать в этом унизительном месте вещь, которой она касалась?       Ответ был один, и Себастьяну он не нравился.       Он тяжело вздохнул, и в кольцах тьмы карандаш случайно разлетелся на щепки. Не то, чтобы это сильно осложняло ситуацию, но у него не было времени на лишние хлопоты. Запомнив, где лежат тела изувеченных пациентов, Себастьян покинул катакомбы и выбрался на поверхность. Каким бы ни был тот доктор, вычищая свою лабораторию, кое о чем он все же забыл. Мисс Купер, словно сорока, тащила к себе любую информацию, и то, что было записано у нее в блокноте, Джек Айзек Лорей не смог уничтожить.       Решив, что там может оказаться что-то полезное, Себастьян поспешил обратно в городское поместье. По пути он посетил аптеку, забрав с собой то, что особенно хорошо продавалось в эти дни, надеясь, что это сыщет хоть какую-то пользу. По прибытию он переоделся, избавляясь от следов того места, где побывал. Новые перчатки скрипели от чистоты, когда Себастьян надел их. Блокнот должен быть в кармане ее пальто, думал он, шагая по коридору и чувствуя раздражение.       Эта дилемма, не дававшая ему покоя, заключалась не в том, что ему пришлось целиком и полностью признать свою оплошность, но в том, что Себастьян сам не заметил, как это произошло.              — Я принес то, что Вам поможет. Вставайте… — оказавшись на пороге ее комнаты, он выжег в себе любые импульсы, опасаясь, что это навредит исполнению приказа. Но, едва успев открыть дверь, Себастьян осекся. Сомнение подступило к его сердцу, пленив его черноту.       Сомнение в том, почему он должен повиноваться господину, а не делать то, что сам он хотел.       Его сразил запах болезни и рвоты, оглушивший всю комнату плотным облаком. Себастьян замер на пороге, прислушавшись к происходящему. В воздухе клубился вирус, оседая на поверхности второй пылью. Он не ожидал, что за те часы, пока его здесь не было, ситуация окрасится в столь неприглядный цвет.       Силуэт мисс Купер в кровати был почти неосязаем. Себастьян шагнул в комнату, быстро оценив обстановку. Он потянул на себя одеяло, раскутывая кокон, и перед ним предстала тревожная картина. Пока его не было, мисс Купер стошнило прямо в постель, и кровь смешалась с рвотой, став кислой ягодой в утробе медовых сот.       — Нет, — глаза ее защипали температурные слезы. Тело болело, словно она умирала, и Ева знала — пока еще нет, но скоро, скоро умрет она, если он не принесет ей лекарство. Если ей не поможет. Где их отец? — Ухо…ди.       — Прошу прощения, что оставил Вас, но я должен был позаботиться о молодом господине, — сказал Себастьян без капли сожаления или раскаяния, отбросив одеяло в сторону.       От его подавляющего тона ей стало еще жарче, а сердце забежало быстрее. Ева чувствовала, как стучит ее липкий пульс, соприкасаясь с кожей, и как вся она пахнет простудой.       — …Уходи, — она вытаскивала из себя эти слова, словно голой рукой лезла в желудок. — Уходи.       После всего, что случилось, в ее силах осталась смелость отвергать его помощь? Себастьян прохладно хмыкнул.              — Понимаю Ваше смущение, но в поместье нет других слуг, чтобы помочь Вам.       Что-то в ней натянулось, как струна, увидев его лицо. Было ненавистно, что он видит ее такой. Сколько себя помнит, Ева всегда старалась быть сильнее самой себя, чтобы не быть отбросом, чтобы быть равной ему. Она не могла быть для семьи обузой. Но была ей, прости меня, подумала Ева. Она была обузой прямо сейчас, когда просила его: только не уходи, Скотт, пожалуйста, не покидай меня.              Снег падал в комнату сквозь открытое окно.       Чужие руки подняли ее, были теплыми. Его кофта пахла стиральным порошком. Скотт попытался дотащить ее до ванной, потом ждал приезда скорой. Затуманенным взором Ева смотрела на его профиль, думала о том, что в последний раз слышала его голос совсем недавно. Где же Скотт был сейчас и какие вселенные преодолевал? Рожденные от разных людей, были ли они братом и сестрой друг для друга? Оба живые, или один из них был все же мертв.       Ее глаза медленно закрылись. Было такое чувство, словно в нее вливают раскаленный металл. Ева не могла выдержать этого. Дыхание ее сбилось, заскрипело, как из-под земли.       Глядя на это, Себастьян решил не медлить. Он поднял ее, вытаскивая из постели, и сладкий аромат простуды коснулся его щеки. Ее тело было горячим, и в другом случае он избежал бы контакта с водой. Но нужно было привести мисс Купер в порядок, прежде чем ее лечить.       Необходимо было сменить постельное белье и проветрить комнату. Себастьян положил мисс Купер на козетку в ванной, пустил теплую воду и зажег ладан, чтобы истребить болезнь в воздухе. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы сменить постельное белье и проветрить комнату. Возвращаясь в ванную, он натянул перчатки покрепче. Долг дворецкого часто требовал от него заниматься этически неудобной работой — и это была одна из таких ситуаций.       Не размениваясь на приличия, он стянул с мисс Купер грязный свитер и брюки, выбрасывая одежду в сторону. Ванна еще заполнялась, пока он опустил туда ее тело. Заметив на лямке чужого белья каплю рвоты, Себастьян поднял взгляд вверх. Он не впервые сталкивался с подобным, но все же должен был соблюсти хоть каплю приличия. Заведя руку за ее спину, он щелкнул застежкой, забирая с собой из ванны все, что было испачкано, чтобы ему ничего не мешало.              Это было аморальное бесстыдство — мужчине, пусть даже слуге, прислуживать незамужней женщине, но у него не было другого выбора. Себастьян не был врачом, но благодаря своей долгой сути был прекрасно осведомлен о том, что болезни развивались рядом с нечистотами. Если он хотел в скором времени поставить мисс Купер на ноги — вернее, хотел не он, но его молодой господин — ему следовало принять некоторые радикальные меры. Мэйлин была бы здесь до очевидного бесполезна, заключил он, наполняя кувшин с водой и выбирая шампунь из того, что было. Все равно мисс Купер сейчас практически без сознания и вряд ли осознает происходящее.       С трезвым разумом и холодным сердцем Себастьян опустился на табуретку за чужой спиной, готовясь заняться волосами — те тоже были испачканы, к его сожалению — как вдруг понял, что не знает, как подступиться. Он, конечно, все время купал своего господина, но тот был юношей, и за несколько лет Себастьян успел выработать свой метод, который, в данном случае, оказался бесполезен. Например, обычно он, нанеся крем на волосы, приступал к омыванию тела, давая средству впитаться и по прошествии десяти минут смывал оное; но волосы мисс Купер были слишком длинными и уходили под воду. У Себастьяна не было заколки, и он попробовал заплести их таким образом, чтобы удержать над водой, но даже его демоническая ловкость не помогла усмирить их — те под весом крема и влаги распутывались обратно. Тогда он решил оставить это, и оттереть ее тело от дневной грязи и пота, но кожа была слишком нежной и покраснела от одного движения мочалкой. Голова мисс Купер все время болталась, и она дергалась, пытаясь найти, на что опереться в небольшой ванной, тем самым мешая ему. Полоскать рот она не хотела, и закашлялась так, что мыло чуть не попало ей в нос.       Эта каприза уже начинала его раздражать.       Тяжело выдохнув, Себастьян подтянул мисс Купер назад сильнее и, втерев в волосы миндальное масло, положил ее голову на свое колено — он больше не старался сохранить хоть каплю приличия, потому что растерял даже его тень. Теперь ее тело не нужно было удерживать над водой, что предоставило ему свободу действий. Массируя кожу мочалкой едва ли не вдвое мягче, чем делал он это с молодым господином, Себастьян занимал себя мыслями о делах и тяготах. Они не были готовы, но скорее всего им придется остаться в городе на какое-то время — для этого Себастьяну следует сделать все, чтобы его господин остался доволен. После того, как он закончит здесь, следует проверить камины в поместье, думал он. Комплекты костюмов господина, которые хранятся здесь, возможно не соответствуют погоде — следует также уделить этому внимание. Мисс Купер тяжело дышала в его колено.       Конечно, она притягивала взгляд. Как пятнышко света манило кошек, с которыми он играл. Себастьян успел насчитать несколько родинок — внутри локтя, на плече, под сердцем и прямо над ним — прежде чем поймал себя за этим занятием и поднял взор в потолок. Она не будет рада услышать о том, сколь много нового он узнал о ней.       Пусть в подавляющем большинстве его контрактерами были мужчины (не по его воле), все же он многое знал о том, как следует вести себя с нежным полом. Но удивительно то, как люди, копируя повадки друг друга с фотографической точностью, оставались исключительны. По началу своих лет его завораживало это разнообразие — Себастьян даже помнил те дни, пусть и смутно. Он стремился ко всем, не желая упускать интересное из виду, заключал контракты на дни, на часы и минуты, спеша сорвать жизнь, изучить ее внутри себя, растворив. Он умел быть угодным и угождать — о, ему поистине не было в этом равных. Но сейчас ему не хотелось этого делать: жеманничать, совращать, говорить то, что хотят от него услышать.       Себастьян задумался: интересно, может ли он получить то, чего хочет, будучи неугодным.       Омывая руку, он нащупал чужой пульс под кожей. Тот крепкими ударами стучал в его палец. В ритме крови мисс Купер чувствовался ее упрямый характер. Должно быть, она не ведала о том, как эта черта ее искушала других. Натянутая, как струна под напряжением до предела, мисс Купер никак не ломалась. Это заставило его задуматься о том, где ее предел. Был ли он в чужой смерти или в ее собственной.       До сих пор ему оставалось лишь гадать об этом. Он мог бы вытянуть признание из нее насильно, но Себастьяну не хотелось льстить ей там, где для этого не было места; ему казалось, что у нее достаточно достоинств и недостатков, о которых он может честно поведать. И все же он хорошо знал, как воздействовать на женщин. Некоторые из душ, которые он однажды сорвал, даже влюблялись в него. Он не понимал этого, но не мог не ценить этого и не насмехаться над этим; и все же ему казалось, что мисс Купер не так просто провести. Возможно, дело было в том, что она не тянулась к любви. Сколько он ее знал, ее голову всегда занимали другие заботы. Хотя, Себастьян не имел права судить о ней; говорят, среда сильно влияла на людей. Возможно, образ той мисс Купер, которую он знает, сложился лишь под воздействием момента, а до своего путешествия в прошлое она была обычной девушкой, одной из миллион таких же иных душ.       Ему даже стало малость любопытно. Пусть она была здесь, перед ним, до ее рождения на свет оставалось немногим больше века. Незначительный срок для такого, как он. Время пройдет, годы съедят друг друга. Одна за другой декады изменят общество. Его голод будет все так же при нем, неотступно следовать рядом с ним, внутри него, в его тьме, в его плоти. Бесконечный, будоражащий, скучный, интересный, праздный, живой, мертвый, бесконечный.       Его медленные размышления прервали чужие судороги. Мисс Купер вдруг закашлялась, и, словно этот приступ мог лишить ее разума, прижалась лицом в его колено. Что-то мокрое коснулось его — случайно, она положила на него руку, пытаясь найти опору. Горячее дыхание коснулось колена через ткань брюк.       Себастьян замер. Прислушиваясь к чужим звукам, он медленно опустил взгляд. Прижавшись к нему, Мисс Купер выглядела как те, кто молятся, поклонившись лбом до земли. Влажный изгиб плеча блестел в молочном огне свечи. Себастьян чувствовал, как ее тяжелое рваное дыхание касается его, растворяя по телу легкие волны тепла. Казалось, будто вода мучала ее, как рану соленое море, и мисс Купер зацепилась за него, пытаясь выбраться на свободу. Стоило вновь поднять взгляд, подумал Себастьян, рассматривая ее. Мокрый локон волос прилип к чужой шее. Воздух дрогнул, предчувствуя появление тьмы.       То, что он так старательно подавлял в себе, загудело внутри, заставляя поддаться соблазну. Он не хотел этого признавать, но проблема стояла прямо перед его глазами. Причина, по которой он согласился на ее игру, пришел к ней в комнату, различил ее аромат сквозь гущу примесей, была тривиально проста.       Себастьян хотел ее съесть.       Как искусный охотник, погруженный в свою жертву, он чуял ее сердцебиение уже давно, но до сих пор заметить это мешал ему его господин. Конечно, он мог сдерживать эту жажду, но она объясняла, почему столь много внимания он уделял ей. Мисс Купер не была той, кто связал с ним свою душу контрактом, но подобные мысли снова и снова посещали его. Себастьян открыл рот, обнажая зубы. Возможно, в нем говорили три года, что провел он подле своего господина. Он хотел его душу, но должен был ждать, и это ожидание извратило его мысли и направило на кого-то другого, более доступного. Она была прямо перед ним, в его руках. Стояла ночь, и никто не мог их прервать.       Кашель ее прекратился, и мисс Купер попыталась вылезти из воды. Ее тело сводили судороги, похожие на трепыхания мотыльков. Виском она прижалась к его бедру и глубоко задышала, силясь унять головокружение. Себастьян следил за ней, задержав взгляд там, где билось ее сердце. Не было ничего соблазнительнее человека, изнемогающего от жара и холода, раскаленного, умытого горячей водой.       — Холодно… — вдруг прошептала мисс Купер, сбив все его мысли, и он стиснул зубы. — Мне плохо, — едва выдавила она из себя.              Как после этого он должен лечить ее. Это было бы преступлением.              Мокрая перчатка раздражала его, и Себастьян стянул ее. Он накрыл ее шею своей ладонью, и, почувствовав его горячую руку, она задрожала. Эта откровенная реакция пробудила в нем тяжелое чувство — еще не удовлетворение, но нечто, повторяющее его.       Очаровательно.       — Ух, — Себастьян провел по шее вниз до плеча, разминая пальцем задубевшие мышцы, отчего мисс Купер пикнула.       — Так лучше? — само собой, его рука была теплее какой-то мокрой мочалки. Белое плечо ее блестело, облизанное свечой на поверхности воды, и он полностью накрыл его ладонью, согревая. Себастьян принялся медленно водить пальцем, чувствуя, как мышцы под кожей просят крепких движений.       Мисс Купер заворочалась, пытаясь спрятаться под водой, но воспаленный болезнью разум не понимал, кто она и где находится. Он сжал руку сильнее, придерживая ее за шею.       Ему стоило остановиться здесь. Это был самый верный момент — тот, когда она сама пыталась уйти от него. Мисс Купер все время это делала, всегда пыталась ускользнуть, когда он касался ее, и Себастьяна это не заботило до тех пор, пока он не распознал в себе эту тягу сорвать ее жизнь. Что будет, если он не остановится? Если он позволит своему желанию излиться в реальность, он нарушит приказ. Более того, ему придется сознаться в неверности своему господину, ведь Себастьян не мог предать его и съесть кого-то другого.       Он мог придумать иной путь. Ему не обязательно было убивать ее, чтобы убить ее, чтобы съесть ее, чтобы насладиться ей. Возможно, если он постарается, он сможет удержать себя в рамках приличия и даже не причинить ей вреда. Пусть мисс Купер храбро держалась перед ним, она все еще была обычным человеком — ее молодое женское сердце, определенно, не было готово к некоторым испытаниям. Даже вчерашний случай отчетливо это продемонстрировал. Он должен держать себя в руках, подумал Себастьян, в конце концов, сейчас не третий век нашей эры.       Но в этот вечер он уже был дважды отвержен. Сначала его господином, а затем той, кто испустила бы дух в помоях и вони, если бы он не пришел к ней и не забрал то, что ее травило. Нечто, чем стошнило мисс Купер, блестело в простынях, как красная ягода под солнцем. Душистая кровь испачкала ткань. Это напомнило ему что-то далекое.       — Мисс Купер, — под его ладонью стучал ее пульс, ударяясь о шею, — Повторите.       — Мне…       — Мое имя.       Сколько в ней было смелости позвать его, загадать желание. Себастьян не сразу заметил, что именно это его заворожило. Он бы запомнил, если бы она использовала его имя, но до сих пор такого не случалось. Сколько лестных слов он услышал от нее в свой адрес, и не думал, что самым постыдным для нее окажется данное ему имя.       Слуги в поместье, леди Элизабет, господин Агни звали его Себастьяном. Теперь и мисс Купер была среди них, и ему захотелось услышать еще.       Пальцы скользнули по шее, надавливая сильнее, поощряя ее короткие тихие вздохи. Гладкая от воды кожа блестела под его взглядом. Под лопаткой пряталась родинка, и Себастьян коснулся ее, повел руку ниже, в воду. Сколь многое он мог бы сделать прямо сейчас. В первую очередь, ему следует воплотить в жизнь ее главный ужас, а затем пить то, чем она станет под ним. Даже если мисс Купер попытается сбежать, Себастьян может связать ее тело и сердце. Пусть он гнушался грубых методов и умел убеждать, некоторым людям подчинение шло на пользу.       Взгляд его блуждал по ее телу, ловя каждую дрожь, что ее мучала. Ткань брюк намокла от ее влажной щеки.       Если так рассуждать, что именно его дитя считает предательством?       Молодой господин запрещал поглощать чужие души, но он ничего не говорил о телах. Не знал, каким бывает мясо, когда человек еще жив. Не запрещал никого испытывать. Не ведал, сколь разными путями можно раскрыть чужой потенциал и насладиться им. Если Себастьяну стоило держать себя в руках перед контрактерами, то с чужими людьми он всегда мог сделать все, что хотел, ведь у него не было перед ними обязательств. Они могли ломаться быстрее, и, в отличие от его хозяев, они могли умирать.       В ванной комнате потемнело. Свет от свечи исказился, обласканный тьмой со всех сторон. Мышцы мисс Купер были словно каменные, убитые пережитыми днями, и Себастьян не спеша разминал их, надавливая сильнее там, где она слушалась. Позвонки у шеи болели особенно сильно — каждый раз, когда он пытался расслабить их, она вздрагивала и телом, и голосом. Не удержавшись, Себастьян прошелся по ним с особенным усилием и вниманием, и ей пришлось долго терпеть, проглатывая скулеж, пока он занимался ей. Возможно, она успела застудить шею во время поездки в Бирмингем, иначе не объяснишь, почему мышцы ее так болели. Набрав горячую воду в кувшин, Себастьян бережно облил ее плечи, согрев изнуренность.       Ему стоило усмирить свою жестокость и быть заботливее. В период болезни люди особенно хрупки. К тому же, мисс Купер загадала ему желание — тем самым добровольно привязала себя к нему, ведь у них был счет, который требовал платы. Она не могла не знать об этом, Себастьян чуял это, и потому его пленило веселье. Холодное, расчетливое, оно медленно вилось в нем.       — Не… —из нее вырвался сдавленный свист, когда он попал в особенно больную точку. — Кха. У-мм.       — Вам нужно терпеть, — придерживая ее другой рукой, Себастьян надавил пальцами с двух сторон от позвоночника. Тело ее прошибла крупная дрожь, и из мисс Купер вырвался всхлип. Дрожа, она попыталась отодвинуться, но безуспешно. — Вы поддаетесь гораздо лучше, чем думаете, — проворковал он, размазывая это ядро боли по коже.       Шло время, пока через титаническое усилие тело ее расслаблялось, становясь мягче — таким Себастьян прежде ее не видел. Ему стало интересно, как она выглядит, когда раскрывает перед другим свое сердце. Даже если ее не интересовала любовь, мисс Купер все еще была человеком. Могла ли она стать еще податливей. Увлечься им, трепетать его сутью, как божий промысел в душе людей. Испытать от его рук удовольствие, прекрасно зная, кто рядом с ней.       Размышляя, Себастьян умыл ее волосы от крема. Он запустил руку в волосы, пропуская между пальцами и распутывая локоны. Это разбудило ее, и мисс Купер смазано проморгалась, запрокинув голову вверх.       Они встретились взглядами. Тьма подкралась ближе, одним легким касанием дотронувшись до ее плеча. В ее упитанных туманом глазах зашевелилось слабое узнавание, и Себастьян уже был готов к ее реакции. В воздухе плавились ароматы ванны и человеческого изнеможения. Он мог это чувствовать. Евины чувства, ее сердце на языке.       Кашель заклокотал в ее горле, и мисс Купер сдавленно прошептала:       — Скотт?       Пламя свечей затрещало от сквозняка. Ева осоловело моргнула, рассматривая его лицо. Себастьян раскрыл глаза, по глупому уставившись на нее в ответ. Потом прошла пауза.       — Ха?       Он был сбит с толку — он ждал имя, но тот, кого она назвала, был ему незнаком. Мисс Купер все смотрела на него, но глаза ее почти закрывались. Взор был покрыт болезнью, как застаявшаяся вода. Себастьян все ждал чего-то, но ничего не происходило. И серое чахлое послевкусие наполнило его рот.       Мм. Так она не понимала, где находится.       Все его мысли, которые Себастьян носил в себе последний час, словно разбились о стену. Голод исчез, будто его никогда и не было. Как герой в бульварном романе, он почувствовал себя настоящим идиотом. Настолько сильно и резко, что чуть не рассмеялся в восторге же, но проглотил и это и вылил на голову мисс Купер кувшин воды.       Она закашлялась, захлебнувшись. Никак не помогая ей, Себастьян флегматично поднялся с табуретки в поисках полотенца. Все глубокие ощущения, что испытывал он, исчезли бесследно, и, если бы он видел сны, Себастьян сказал бы, что случившееся ему лишь приснилось — настолько далеким оно было теперь. Голову его вновь заполнили рассуждения о каминах и распорядке дня юного господина, беспрекословно оставив все остальное за бортом.       Выбрав полотенце пожестче, Себастьян поднял мисс Купер на руках из воды, не заботясь о том, что его одежда промокла. От ее тела поднимался слабый пар, но его оно больше не интересовало. Он уложил ее на постель, и холодные простыни обожгли ее.       — Ах, — она заворочалась, выгнула спину, глотая воздух. Услышав ее тонкий вздох, Себастьян замер на мгновение, но тут же продолжил свое дело. Он подумал о завтраке, подумал о книге учета финансов, которую заполнял каждую ночь, и за которой ему придется наведаться в фамильное поместье, и о каминах. Пока мисс Купер ворочалась, он вытирал ее тело от влаги, и беспокоило его не ее горячее дыхание, а лишь то, что, помимо финансовой книги, этой ночью ему нужно успеть купить свежие для утра продукты.       Пока он сушил ее волосы, Мисс Купер нащупала одеяло и не с первого раза натянула его на себя. Мимолетно Себастьян пожалел, что оставил в нем грелку, к которой она прижалась так исступленно, находя утешение. Возможно, именно холод был тем, что ей было нужно — это бы привело ее в чувства, раз его ласка оказалась ей не нужна.       Какими милыми были его мысли о том, что ему стоит быть заботливее. Кажется, он уже выдрессировал мисс Купер терпеть из последних сил, поэтому ему не стоило проявлять даже искусственную слабость. Она была ей не нужна, и мисс Купер, сама того не ведая, только что доказала это. И она все еще была той, кто загадал желание, значит, ей — как и всем другим людям — нужна была от него его сила. Эта мысль вдруг пришла к нему, заставив остановиться.       Себастьян выпрямился, окидывая взглядом женскую фигурку. Она завернулась в одеяло с головой, и дыхание постепенно выровнялось.       Верно. Мисс Купер ничем не отличалась от остальных людей. То, что она всполыхнула его голод, не означало, что Себастьяну нужно поддаться ему. У него было его дитя, которое в скором времени должно его насытить. Остальными же тяготами ему не стоило увлекаться — даже если Себастьян хотел увлечься, его воля была ничтожна перед людьми.              Он так и не надел на нее сорочку и не дал лекарства, понял он, когда мисс Купер уснула. Погрузив руку под одеяло, он раскрыл его, обнажая ее лицо, и прижал ладонь ко лбу, чтобы померить температуру. Лицо ее было мягким и теплым, умытым, подверженным беспокойному сну — в ее теле под тяжестью болезни слабо клубилась жизнь, и кольца ее тянулись по воздуху, подобные его тьме.       Лоб был слишком горячим, и Себастьян поспешил сделать компресс, положив холодную ткань. Все же, ему стоило быстрее закончить в ванной. Учитывая ее температуру, они пробыли там слишком долго.       Оставив мисс Купер в покое, Себастьян наконец прошел в гардеробную. В кармане пальто он нашел блокнот, и пролистал его, изучив содержимое. Вспомнив о том, что нашел в этом пальто часами ранее, Себастьян достал платок из внутреннего кармана фрака. Парфюм, которым его окатили, смешался с металлом, почти полностью скрывая паразита, который прятался в этом платке. Довольно неосмотрительно с его стороны было носить с собой то, что может навредить господину. Нужно будет сейчас же перепроверить, не заразилось ли его дорогое дитя.       Кровь застыла и потемнела, и ткань из-за нее стала жесткой. Подумав секунду, Себастьян спрятал платок обратно во внутренний карман.       Не уверенный в том, что сумеет с первого раза претворить в жизнь то, что было написано в ее блокноте, он забрал его с собой и вышел в спальню, размышляя над приготовлениями. Себастьян решил выполнить все другие свои дела, прежде чем погружаться в эту задачу, ведь не ведал, сколько на нее уйдет времени. Оставалось надеяться, что упрямство мисс Купер будет направлено в верную сторону, и болезнь не сломит ее.       Она надсадно дышала, и сон ее был тяжелым. Себастьян задержался на ней взглядом.       Рассудив, что пока что сделал с мисс Купер все для исполнения приказа, он удалился. Закрывая за собой комнату, Себастьян не сдержал усмешки.       Без сомнений, в этот вечер его отвергли трижды.