Металлический

Thom Yorke — Dialing In

      Вода шептала проклятия на чужом языке.       Когда-то на этой земле жили другие люди, и вера их претерпевала даже яд. Но время шло неумолимо, ведь было страшнее смерти. Поколения сменяли друг друга, а единая кровь мешалась внутри семьи. Англия стала Великобританией — землей, разрезанной на острова ветром и разной верой. Люди, живущие здесь, разучились говорить шепотом, а воду стало травить железо. Города росли, погребая под собой воспоминания, и вот уже в озере этом не было ни меча, ни того, кто должен его хранить.       От его усмешки защекотало шею. Но Ева не могла оторвать глаз от черной воды. В ночи озера было почти не видно. Она слышала шелест волн, но очертания другого берега были от нее скрыты. Даже если бы там действительно кто-то стоял, Ева не смогла бы этого разглядеть.       — …О чем ты?       Вокруг было слишком темно.       Тьма всколыхнула ее беспокойное сердце. Во мраке леса Ева увидела блеск его карих глаз. Себастьян склонил голову набок, задумавшись.       — Ах. Я понял, — его улыбка приняла обворожительные черты. — Конечно, никто не вынуждает Вас говорить, если Вы не хотите. Должно быть, Вы устали. Этот день выдался утомительно долгим.       Утомительно долгим. Они ехали утомительно долго. Ее отец заправил полный бак, они обогнули гору и небо над головой было белое, что рябило в глазах.       — Вы хорошо постарались, — в его голосе вновь мелькнула искусственная забота, что слышала Ева на крыше. — Думаете, у Вас получилось?       Она не могла распутать чужих слов. Он что-то сказал ей. Кажется,       — Так, ребята, разложите-ка стулья, — на озере пахло утренними заморозками. Отец потрепал Скотта по голове.       — О чем… ты? — повторила она, едва выдавливая эти слова. Горло лизнуло липкое чувство, напомнив о том, что железо ее травило.       Уголок его рта дернулся в предвкушении. Ева видела ее — жестокую радость, плотно обнявшую душу дворецкого. Себастьян смеялся над ней. Но был так красив, почему она подумала об этом? Что-то зашелестело в ней от его острого взгляда.       Себастьян был так красив, что нельзя было смотреть на него не с содроганием.       Мерзкая тварь.       «Что он здесь делал?» Вот та мысль, которая не дает Еве покоя. Почему дворецкий пошел вслед за ней. Как смел… к ней прикасаться.       — Считаете, Вам удалось обхитрить тех цыган? — знал ли он то, о чем она думала, но Себастьян улыбался так, будто бы видел все, из чего она состояла. Мысли плелись по кругу, навалившись друг на друга.       — Обхитрить?.. — переспросила Ева.       — Мы вроде брали с собой термос.       — А нам можно?       — Конечно.       Его взгляд упал ей куда-то в ключицу, и Себастьян потянулся туда. Купер не успела испугаться, как он указал на то место пальцем.       — Ведь не считаете же Вы, — Ева опустила взгляд за его рукой, и он поддел костяшкой кончик ее носа, — что они будут играть честно?       — С чего… бы им нас обманывать? — непонятное чувство поднялось в ней, как вода из-под земли.       — Разве это не Ваши слова? «Не стоит уповать на хорошее в людях, когда его нет», — Ева не заметила, как, коснувшись ее носа, дворецкий заправил прядь волос ей за ухо. — Алкоголь притупляет внимательность, — парировал Себастьян, принявшись теребить локон пальцами. — Даже такую блестящую, как у Вас.       Верно, подумала Ева, запоздало отворачиваясь от его прикосновения. Дворецкого не было весь вечер. Ева не знала, с какого момента он пропал. «Что он здесь делал?» — вот эта мысль, которая не дает ей покоя. Но это было не самое важное.       Он хотел, чтобы они поехали сюда.       Он заправил полный бак, они обогнули гору и небо над головой было белое, что рябило в глазах.       Себастьян дал подсказку, а потом, пока она и Сиэль, запертые в обстоятельствах, пытались справиться с алкоголем, он мог быть где угодно, и сделать тоже — что угодно.       …Она и Сиэль?       Она и Скотт были вместе в тот день. Ева, отец и Скотт. Они были втроем, а потом       — Вы помните условия нашей игры?       Что он сказал ей.       Ева моргнула, сквозь темноту наконец увидев, что Себастьян стоит перед ней, а его рука держит ее за спину.       — Ты не должен… мне мешать, — ответила Купер, стараясь удержать петляющее сознание. Внутри все горело, лишая ее возможности думать. Что он делал здесь с ней, в лесу?       Дворецкий довольно прищурился:       — Верно, — Купер дернула плечом, попытавшись сбросить чужую руку. Взгляд его блуждал по ее лицу, словно пальцы касались дна мутного озера. — Но я также волен сам выбрать, помогать мне Вам, или нет.       Ева не могла вспомнить, как давно демон стоял подле нее.       — Если Вы попросите, — он все еще крутил в своих пальцах локон ее волос, — Я могу Вам помочь.       Утром они отправились на рыбалку в резервацию — одно из тех мест, в котором деревья еще были живыми. Ее отец заправил полный бак, и небо над головой было белое, что рябило в глазах.       — Так, ребята, разложите-ка стулья, — на озере пахло утренними заморозками. Отец потрепал Еву по голове.       Разве мог ее кто-то спасти? Разве был способен на это хоть кто-нибудь на земле. Ева чувствовала это слишком остро, ведь одиночество травило ее, как ртуть. Но дворецкий сказал, что может помочь ей. Был ли это обман, она не знала, но чуяла — правды не было в его словах.       Себастьян не желал ей добра. Никогда, Ева знала это. И если «в праве не помогать» не значит «запрещено», то рядом с ним ей не стоило терять бдительность. Свою хрупкую бестолковую бдительность, которую съел алкоголь.       — Что… ты хочешь взамен? — горло сдавило гадкое чувство. Неужели дворецкий не считал их соперниками? Ведь это означало равенство, а равенство исключало пренебрежение и насмешку.       Себастьян добродушно улыбался, и снисходительность, мелькнувшая в его взгляде, душила, как болотная вода.       — Я задал вопрос, Вы ведь помните. Не заставляйте меня повторять.       Купер потупила взгляд в его галстук. Она ненавидела это. Кровь остывала под его чарующим голосом, и смысл покидал ее. Ева не понимала. Зачем ему нужно было знать о случившемся? Нет, постойте, если он спрашивал —       Если он спрашивал.       — Честную сделку не заключить с людьми, кои считают Вас ниже себя, — продолжал Себастьян, перебивая. — Но я никогда не солгу.       Рука, сжимавшая ее плечо, скользнула к шее.       — Это было странно, — он дотронулся пальцами чуть ниже затылка, поворачивая ее сознание к своему голосу. — Вы словно исчезли. Или мне привиделось?       Купер показалось, что если бы вместо пальцев был нож, он бы разрезал ее вдоль, чтобы выпотрошить.       — Развейте мои сомнения.       Дал ее крови свободу. От шеи до поясницы провел бы тонкий разрез.       — Как Вы оказались на середине озера? — почувствовав спиной горячую иллюзию, Ева вздрогнула, вновь просыпаясь от своего сна.       Реальность давила ночью со всех сторон. Ей нужно как-то избавиться от этого разговора, поняла она. Пока Ева окончательно не запуталась, ей нужно все это прекратить. Игнорируя чужой бархатный голос, она вновь попыталась отстраниться. Рукой Ева надавила на грудь.       Утром они отправились на рыбалку в резервацию — одно из тех мест, в котором деревья еще были живыми. Он заправил полный бак, и небо над головой было белое, что рябило в глазах.       — Так, ребята, разложите-ка стулья, — на озере пахло утренними заморозками. — К обеду потеплеет, — сказал отец и потрепал Скотта по голове. — Мы вроде брали с собой термос.       — А нам можно?       — Конечно, — ответил он, и потрепал Еву по голове.       Это было досконально знакомое чувство, которое сторожило ее рядом всю жизнь. Отравленная вода шептала на ухо, но Ева не знала ее языка. Трепет от осознания столь крепкой близости обрушился на нее и наполнил доверху.       — Твое сердце… — выдавила она, только сейчас чувствуя тепло другого тела. — Оно всегда так бьется?       Медленно, словно большой перемолочный станок.       — Услышав подобный вопрос, любой потеряет голову, — ответил Себастьян, играясь, и Ева ощутила его голос своей ладонью. Будоражащая вибрация коснулась ее, увлекая. Себастьян наклонился ниже, а она все смотрела на галстук. — При всем своем страхе Вы чересчур любопытны. Вы должны знать слова Ницше: «И если долго ты смотришь в бездну, бездна начинает смотреть в тебя».       Ему не понравилось, что она об этом заговорила? Нет, это словно было что-то другое. Его сердце билось ритмично-одинаково, ровно как и тогда на крыше. И Еве вдруг стало интересно, всегда ли оно такое ненастоящее?       — В тебе не осталось… собственных мыслей, поэтому цитируешь чужие? — пробормотала Купер. — Похож на человека больше, чем… кажется.       В лесу стоял холод.       — И есть шанс, что Вы правы, — Ева подняла взгляд и увидела, как его глаза на мгновенье лизнуло алое пламя. — Но кто сказал, что зависть и жажда — это человеческие черты?       Если бы вместо пальцев был нож, Себастьян разрезал бы ее вдоль, чтобы выпотрошить. Он говорил об этом чувстве, она поняла это — она знала, что он не может, но хочет ее убить.       Зависть и жажда. Ева не знала, из чего еще, кроме этого, она сама состояла. Они были рядом с ней, сопровождая всю жизнь, как бедного под руку вел голод. Она желала вернуться домой, что был от нее так далек; желала чужого поражения так отчаянно, что оно могло сниться ей, если бы видела Ева сны. Жажда по прошлому держала ее каждый день. Зависть чужой силе проросла в ней этой ночью, пока мерцали алою землею его глаза. Кончиком языка Ева провела по сухим губам, которыми недавно произнесла имя мертвого брата. Ей нужно знать, за что он желает ей смерти. Может ли он сам рассказать ей об этом? Или ей нужно...       Или ей самой нужно вытащить признание из него?       Улыбка Себастьяна вдруг погасла — от нее остался только призрак. Купер почувствовала, как пальцы дворецкого сомкнулись на шее сзади, удерживая ее внимание так, чтобы ни капля не пролилась. Зимний воздух колол ее щеки, и пар клубился.       — Мисс Купер, — Себастьян заставил ее задрать голову выше. Ее пронзила боль, когда он кончиком носа коснулся ее щеки. Погодите.       Что он делал.       Они оба замерли, и Еве показалось, будто бы он прислушивается к чему-то внутри нее. Чуть помедлив, Себастьян выдохнул, и от горячего воздуха ее повело. Ева сжала его галстук в кулак, словно это могло причинить дворецкому боль. Краешек ее влажных губ задело его дыхание.       — Так каков Ваш ответ? — буднично протянул Себастьян.       В глазах закрутилось медленно и сильно, словно лес смешался с землей и водою. Ее сердце стучало так громко, что даже она сама могла слышать это. Дворецкий провел носом по ее скуле к уху.       — М-м? — Ева вздрогнула от его протяжного голоса. Себастьян был слишком близко. Почему это происходило? Дворецкий смеялся над ней, она знала это, но почему его методы были такими?       — Ото…двинься, — за этими теплыми прикосновениями скрывался спектакль, которым демон вновь пытался отвернуть ее от чего-то. Ева стиснула зубы, пытаясь вытащить себя из дремы его спокойствия, как вытаскивают оленью тушу за рога из болота.       Но он не хотел отпускать так просто.             — Я сделал что-то не так? — Себастьян лишь ближе прильнул к ней, стирая следы всех границ и приличий, которые были уместны и в этом веке, и в будущем. Голос его распотрошило веселье. — Прошу Вас, не прогоняйте меня. Мисс Купер.       Двусмысленность ее положения наконец всплыла в сознании. Липкий стыд поднялся в Еве, пробуждая растерянность. Что за идиотский метод влияния. Почему именно такой?       — Мисс Купер.       Он вновь повторил ее имя.       Зажатой в объятие, ей оставалось лишь смотреть на черное небо. Оно ело верхушки деревьев, и не было птиц, один голый ветер. Сильные теплые руки держали Еву, почти оторвав от земли.       Это… было отвратительно.       — Прошу Вас, — сукин сын, он сейчас задушит ее. Ева завертелась, пытаясь поймать воздух в этом ядовитом объятии, как ее губ вдруг коснулось предчувствие его близости.       — Мерзкая тварь. Это мой ответ, — она уперлась в чужую грудь руками, поскользнулась на мокрой земле, пытаясь вырваться. — Это мой ответ, — Ева поймала взгляд Себастьяна своим дыханием: — Не смей мне мешать.       Он действительно считал, что она поверит в его добросовестность? Зная, что демон никогда не обманет, будет ждать от него лишь правды? Кто такая она, чтобы до подобного опускаться.       — Это мой ответ, — Ева могла увидеть глубину чужих глаз. В темноте ночи в них горели цвета, которые ели жизнь, заполняя ее собою. Первородный ужас поднялся в ней, и Ева испытала чувство, которое испытывает каждый человек, глядя на смерть. — Отпусти, раз не придумал… ничего лучше, чтобы меня удержать. Слабак.       Он был дешевой иллюзией, лишь имитацией человека, неспособного повторить людской лик идеально, ведь даже сердце его было искусственным. Он правда думал, что сможет ее обмануть?       — Ждешь чего-то еще? — процедила она, вцепившись ногтями в ворот его рубашки. — Или ты глухой?       Себастьян окинул взглядом ее лицо. Ева могла почувствовать, что он размышляет о чем-то, но сознание ее висело на краю, и Купер цеплялась за него из последних сил. Наконец, хватка на ее шее медленно разжалась. Между ними вновь было пространство, и не делили они больше ритм сердец. Победа над ним пришла Еве в руки.       Ужас отступил, словно его никогда вовсе не было. Себастьян отпустил ее, оставив без единого прикосновения. Вновь твердо встав на землю, Купер показательно отряхнула рукав пальто. Теперь она наконец-то могла уйти.       Покачиваясь от усталости, она шагнула в сторону лагеря, но что-то остановило ее. Себастьян вновь улыбнулся улыбкою, которую Ева видела тысячи раз. И ее это даже разочаровало. Он был словно точкой сохранения в игре. Бесконечно-одинаковый.       — Какая жалость, что Вы не приняли мое предложение, — сказал дворецкий так, будто только и ждал, когда Ева откажется.       Себастьян стоял неподвижно, учтиво спрятав за спиной руки, и лес вокруг него чернел зимней мглою. Ева подумала, что этот взгляд, словно точку сохранения, она видела уже много раз. Увлеченный собственным голодом взгляд. Много раз.       — Но что поделать, — добавил Себастьян, и чувство дежавю догнало Еву и врезалось в спину. — Судьба неумолима, не правда ли?       …Это было правдой. Себастьян Михаэлис никогда не был человеком, и всегда был тем, что ее ужасало.       А.       Всегда?

***

import tkinter as tk from tkinter import filedialog def open_file(): file_path = filedialog.askopenfilename(filetypes=[(«Text Files», «01.02.2013.txt»), («All Files», «*.*»)]) if file_path: with open(file_path, «r», encoding="utf-8») as file: text_area.delete(1.0, tk.END) text_area.insert(tk.END, file.read()) # Создание окна root = tk.Tk() root.title(«Простой блокнот») # Текстовое поле text_area = tk.Text(root, wrap=»11010001 10000010 11010000 10110101 11010000 10110001 11010001 10001111 00100000 11010000 10111101 11010000 10111000 11010000 10110011 11010000 10110100 11010000 10110101 00100000 11010000 10111101 11010000 10110101 11010001 10000010», undo=True) text_area.pack(expand=1, fill="both») save_file(): file_path = filedialog.asksaveasfilename(defaultextension=»01.02.2013.txt», filetypes=[(«Text Files», «01.02.2013.txt»), («All Files», «*Трещина*»)]) 201333333333333333333333333333333333333333333333 root.mainloop() Где ты.       Она вздрогнула, как от выстрела.       Предрассветный миг был губительно тяжелый. Сначала Ева не поняла, что сон все еще владеет ей, и попыталась выпить воды. Потом прошел час, и печь остыла, из-за чего она сильнее укуталась в одеяла. Чья-то кудрявая шерсть щекотала лицо, и запах стоял, как в хлеву. Ей все еще неутомимо хотелось пить. Сквозь сон к ней продирались чужие голоса. Кинь соль в костер, тогда тьма не ступит к тебе за порог, но она ступила. Они говорили по телефону, и Ева слышала взрывы, много, много.       Много, много.       Жажда заставила ее проснуться, когда утренняя темень уже начала отступать. Это был далеко не первый раз за последние месяцы, когда она пробуждалась в незнакомом месте, но ей потребовались несколько минут титанического усилия, чтобы понять, где она находилась. Темный потолок палатки был выше, чем Ева ожидала, расшитый узорами и скрепленный оберегами для поимки снов. Огонь в теле был невыносим, как и жажда. Купер вновь потянулась к стакану с водой, как тянулась часы назад, убиенная температурным сном. Сомкнула пальцы на холодном стекле.       С трудом удержала его, не с первого раза подняв к своему подбородку, она стала лакать талую воду, как лекарство от смерти. Поймав знакомое чувство, Ева вдруг поняла, что уже пила из этого стакана ночью, и что это вовсе не был ее сон. Значит, пока она спала, кто-то успел наполнить его повторно.       Нет. Как она вообще здесь оказалась?       Эта мысль прострелила ее, заставив вспомнить все, что случилось. Он что-то ответил ей, но Ева забыла, что именно. Дворецкий был там, держал ее за плечо. Смутно помнила она свою дорогу назад до лагеря, но с кем говорила там и что делала — она не знала.       Забрала ли она документы? Почему она все еще была здесь?       Последнее, что Ева помнила, была ее встреча с дворецким. Суть ее, однако, от нее ускользала. В сумраке палатки не было ничего, чем можно было осветить воспоминания. Снаружи доносился слабый шум. Табор медленно просыпался, потягиваясь ото сна. Где-то в стороне гремели котелками, готовя завтрак. Мелкие разговоры звучали как быстрые змейки, заглушенные плотной тканью.       Сквозь похмельный зуд Ева не заметила колокольчиков, которые звенели всегда, когда в палатку кто-то входил. Потом услышала:       — Ну и ну.       Это была его, кажется, излюбленная фраза, вскользь подумала она, пытаясь подняться. Он часто к ней обращался, Ева заметила это. Это был голос дворецкого, который пришел к ней, должно быть, вновь поглумиться — а вчера дотащил ее до постели и налил на ночь стакан воды. Как милосердно с его стороны. Голос дворецкого.       Вернее, ей показалось.       — Вы в весьма плачевном состоянии, — Ева зажмурилась, почувствовав, что вошедший принес с собой свет. Она проморгалась, пока тот, кто говорил с ней, повесил лампу над их головами. — Пусть это нормально. Как я сказал, даже наши женщины с трудом переносят сей напиток. Куда там — чужие, как Вы.       Кожей она почувствовала, как он наконец посмотрел на нее, ведь он замолчал, слишком явно переваривая увиденное.       — Вы, должно быть, хотите пить, — она подняла смазанный взгляд на цыгана. В свете лампы мелькнули его серые глаза. — Я налью Вам еще воды.       Винсент взял кувшин, стоящий на тумбе рядом, и наполнил ее стакан. Ева слушала, как течет вода, пытаясь вновь заставить работать свой неподъемный разум.       — Что… Вы здесь делаете? — еле проговорила она, вызвав у мужчины смешок.       — Здесь? — повторил Винсент. — Это вопрос к Вам. Вы у меня в гостях, — сказал он, поставив кувшин обратно.       Это была его палатка? Мерзкое чувство поднялось в ней, как смердящая болезнь.       — Не пугайтесь, — в голосе цыгана мелькнуло нечто, похожее на искусственную заботу, что в последнее время слышала Ева от другого. — Вы с графом выпили лишнего, и я оставил вас у себя. Как я и обещал, — Винсент достал из-за пазухи и показал ей обмотанную бечевкой папку, чей уголок мелькнул в свете лампы. — Документы.       Ева вцепилась в папку взглядом, не веря, что долгое ожидание завершилось. Наконец-то она может убраться отсюда.       — И все же, — сказал цыган, размышляя, — я так и не понял, зачем Вы ему помогаете? — вместо того, чтобы протянуть документы ей, Винсент бросил их на стол за спиной. — Вы ведь никто ему? — зачем-то повторил он свои вчерашние слова.       — Вас это не касается, — голова гудела с каждым сказанным словом, и Ева прищурилась, стараясь как-то справиться с этим. Нужно встать, уходить отсюда.       — Вы ведь ведете с лакеем игру, — сказал Винсент, тут же поймав ее смятение. — Не смотрите так, — цыган вновь усмехнулся, закатывая рукава на рубашке. Он одарил Еву долгим взглядом, словно обдумывал, стоит ли она объяснений: — Вы сами рассказали об этом. Не помните?       Она… успела разболтать ему о таком? Но когда?       — Это, — Ева опустила голову, неловко прочищая горло, — было лишнее.       — Вот как, — ответил Винсент. Потом кивнул сам себе. — Признаться, Вы меня удивили, — он потянулся и размял плечо, и этот жест показался ей слишком резким. — Никогда не видел таких свободолюбивых женщин, — сказал цыган, перебивая ее кусочные мысли.       — Выпейте воды, — тут же добавил Винсент, и Ева не успела почувствовать, что-то не так. Она взглянула на стакан. Если она сделает, как он скажет, цыган уйдет? Почему-то ей так казалось. Ева заторможенно протянула руку, чувствуя, как сон против воли клонит ее обратно, и даже освещающая палатку лампа не могла выколоть из ее глаз усталость. Им нужно скорее убираться из табора, подумала она, припадая к воде губами. Не сразу заметила, но когда оторвалась от стакана, Винсент опустился на край кровати.       Ева поставила стакан на место. Она почему-то подумала, что он сел на кровать, потому что тянулся поднять что-то с пола. Но там ничего не лежало.       — Я хочу собрать автомобиль, — сказал он прямо, заглядывая в ее глаза.       — Соберите.       Винсент немного помолчал. Потом положил руку ей на живот.       — Что… — ткань, из которой шилось платье, была слишком тонкой — они оба почувствовали это. Ева смотрела на чужую грубую ладонь, которая не шевелилась и грела ее.       — Я слышал, что итальянцы делают нечто похожее, — продолжал рассказывать он. — Но никто не видел их машин. Видимо, кроме Вас, — в его взгляде прорезалось нечто, отдаленно напоминающее неловкость. — Никто из моих ребят не знал, чем я занимаюсь. Но Вы сразу все поняли.       Она должна что-то сказать, что-то сделать.       — Вы, действительно, неповторимы.       — Что, простите?       Но Винсент ничего не ответил.       Заметив, что он ведет руку выше, Ева схватила его за кисть. Она попыталась отползти назад, но цыган потянулся следом. Купер ударилась затылком об изголовье кровати, как Винсент нависнул над ней.       Она не успела ни о чем толком подумать.       Он дотронулся до ее лица. Его пальцы были холодными, очертили ее висок. Евин выдох пропал в складках теплых мехов, чей запах заполнил всю палатку, и мешал ему только мужской аромат специи — слишком крепкий для ее нутра. Рукой она уперлась ему в плечо, запрещая наклоняться ближе, и, раньше, чем Купер успела подняться, Винсент перехватил ее ладонь, прижал к подушке, сплетая их пальцы. Его фраза о том, что он никогда не встречал таких свободолюбивых женщин, всплыла в ней, как труп в стеклянном озере.       Он же не… он ведь не мог.       — Что же Вы так боитесь? — снисходительно хмыкнул цыган, поймав ее дыхание в силки, как свежую дичь. Он склонился к ее голому плечу, вдыхая запах, и Еву прострелило, когда она почувствовала на себе внушительный вес чужого тела. Рука, которую он сжимал, медленно немела от его хватки.       — Вчера Вы были смелее, — сказал Винсент, прислоняясь к плечу щекой. Свежая щетина царапнула ее кожу. Ева держала его руку на животе, не пуская выше; смотрела в расписанный узорами потолок. Чужое дыхание опалило ее шею.       С ней такого никогда не случалось, Ева не помнила, чтобы такое случалось. Может, она как-то не правильно его поняла? Это ведь не могло быть, разве она дала ему повод? Нет, значит и быть этого не могло. Он просто смеялся над ней. Они все.       Они всегда подходили к ней с улыбками. Тонкие гримасы добросовестности белели на их лицах, словно застывший формалин. Цыган, дворецкий, мистер Пиллингтон. Лайонел Барлоу, Томас Хадсон, Аманда. Сиэль, герцог Хеннесси, Хуго Вессер. Лайонел Барлоу, дворецкий, цыган.       Они все улыбались ей, а Ева не понимала. Еще с самого детства она задавалась вопросом: почему люди натягивают улыбки тогда, когда не желают тебе добра. Прохожие, учителя в школе. Соседи, учителя в школе. Только дома было безопасно. Нет, даже дома было небезопасно. Длинный сон накрыл ее и выпил. Две глухие кошки вылизывали друг друга в конце дороги. Их дом стоял за углом в том городе, до которого Ева пыталась добраться. Но не доехала, потому что время было сильнее ее и оно по какой-то причине — повернулось назад.       Назад?       Ева вздрогнула, как от выстрела. Не дергайся, сказала она себе, почувствовав, как Винсент снова поцеловал ее шею. Пожалуйста, не спеши. У тебя будет одна попытка.       Он не должен понять. Не спеши.       — Вы сказали, — у Евы дрожал голос, а перед глазами мерцал ночной костер. Винсент продолжал оставлять на коже скупые поцелуи. — Что все цыгане умеют проклинать. И потом, — он поднял голову, встречаясь с ней взглядом. — Те слова, что Вы произнесли.       Винсент усмехнулся, мотнув головой.       — Что… — он пришел к ней вчера, принес ужин. Еве нельзя было разговаривать с ним, нельзя было есть с его рук. Вот ее ошибка и ее шанс. — Что они означают?       — Готов поклясться, когда ловишь зайцев, у них так же быстро стучит сердце, как и у Вас, — он погладил ее ребра большим пальцем, ничуть не смущаясь, что Ева впилась в его руку до красных следов. Она старалась дышать ровно, словно все чувства ее покинули. Ей нельзя спешить.       — Скажите мне, — Ева бегала взглядом по чужому лицу. Он дал ей ужин, а она сказала про двигатель. Винсент признался, что хочет собрать автомобиль. Прошептал ей проклятие на своем родном языке, ведь умел проклинать.       — Зачем?       — Мне нужно знать, — Ева бесцветно добавила: — Пожалуйста.       Винсент задумался, взглядом оставив на ее шее тонкий порез.       — Пожалуйста.       — Ладно. Tek…       Сейчас.       Адреналин забурлил в ней, поджигая кровь. Свободной рукой Ева с силой схватила цыгана за нос и вывернула хрящ в сторону.       Раздался хруст. Винсент отшатнулся, издав нечленораздельный звук. Купер подорвалась с постели. Свалившись на пол, она метнулась через всю палатку на выход. Он был прямо перед глазами, но Ева замешкалась, заметив на столе перетянутый бечевкой уголок.       Документы.       Нельзя их оставить, взревело в ней, заставив потянуться к папке через весь стол. Как вдруг Еву грубо дернули назад. Она схватилась за край стола, но ее вновь потянули, и она проехалась ногтями по дереву, словно зверье.       — Значит, по плохому, — папка с документами упала куда-то на пол. Винсент развернул Еву, и Купер даже не успела понять, как это случилось. Еще секунду назад она дышала, а сейчас нет. Что случилось.       Он… дал ей пощечину?       Ева завалилась на стол, почувствствовав себя мухой, которую прихлопнули летним днем. В ушах стоял хлопок, поблескивая в воздухе слабым эхо. Прошло какое-то время, прежде чем Ева снова вздохнула, но ничего не видела перед глазами. Винсент поднял ее за плечо, посадил на стол.       — Женщины понимают только, когда их бьют, — пробасил он гнусаво, растирая краснеющий нос. — Именно поэтому я не веду с вами бизнес.       Свет бензинового огня попал в глаз, и Ева подняла взгляд на мужчину. Черты его сухого лица расплывались, и она только тогда почувствовала, что из глаз льются слезы. В голове все еще звенело белое пятно. Это просто рефлекс, Купер не собиралась плакать, попыталась вытереть лицо. Но Винсент поймал ее руки.       — Ну-ну, — он поцеловал ее висок, оставил дорожку скупых поцелуев от уха до подбородка. Снова погладил ребра, прежде чем вложил ее грудь в свою холодную ладонь. Коснулся дыханием ее губ. Он ударил ее, думала Ева.       Как он посмел.       Это было похоже на звук, когда птицы взлетают со снега. Вокруг умиротворенный холод, и деревья мертвые, черные стволы их царапают перья. Звон колокольчиков предупредил чужое появление слишком поздно:       — Босс, тут такое де… — они оба обернулись на вход — Ева судорожно, а Винсент взбешенно, увидев на пороге палатки сонного Томмо. Тот протяжно зевнул, почесав затылок. Глаза Томмо привыкли к полумраку и только тогда разглядел всю фаталистичность своего положения. — Оу.       Томмо выронил сигарету и стал судорожно искать ее на полу.       — Я, это. Эм, извини, Винс, что порчу романтику, но…       — Лучше бы тебе зайти через десять минут, — предупреждающе произнес Винсент.       — Да, но, тут такое дело, что, — Томмо не успел закончить свою сбитую речь. Он поднял с пола сигарету, спрятав ее за ухо, как колокольчики прозвенели во второй раз.       — Я везде ищу Вас, мисс Купер.       Похожий на то, как птицы взлетают со снега. И черная ночь, и белый день были ему к лицу. Дворецкий зашел в палатку следом за Томмо, будничным взглядом окинув убранство, и выглядел так естественно, что Еве показалось, будто бы с ней ничего не случилось. Услышав голос чужака, Винсент наконец от нее отстранился. Почувствовав собственный вдох, она вырвала свои руки из его хватки. Поняла — все закончилось.       — Молодому господину нехорошо. Нам пора отправляться домой, — Себастьян заглянул через плечо Томмо, окидывая ее взглядом, и на лице его вдруг отразилось незнакомое ей недоумение.       Ева потянулась нему навстречу, как ранний цветок к зимнему солнцу, жадно проглотив отвращение, которое всегда к нему испытывала. Пусть он был демоном, она умела выбирать меньшее из двух зол, и подавила идиотскую радость и облегчение. Все закончилось.       Взгляд Себастьяна опустился с лица Купер ниже — туда, где сжала ее плечо чужая ледяная рука. От того, как цепко он ее осматривал, в ней забурлил стыд, но хвала всему, что взгляд его был быстр. Ева не хотела думать о том, как выглядела, но поняла это против воли. Застывшие слезы кололи щеки, а платье было слишком тонким, и каждый мог заметить, как ее тело обжег холод, заставив напрячься каждый атом.       Нет. Не стоило думать о том, как жалко она сейчас выглядит.       — Вашего графа не затруднит подождать, — Винсент притянул ее к себе обратно, когда Ева было шагнула к выходу. — Я велел женщинам сварить травы от похмелья. Подождите, пока они закончат.       — «Травы от похмелья»? — на лице дворецкого отразилось холодное презрение. Себастьян вскинул тонкую бровь, глядя на чужую руку на ее плече. — Здесь это так называется?       Да, подумала Ева, щурясь от полоски света на выходе. Задавай вопросы, вытащи меня отсюда.       — Я верну вам ее до отправления, — ответил цыган. — Мы заняты.       — А-а?       Себастьян вновь посмотрел на Еву. Купер отразила его недоумение, не понимая, каких слов он от нее ждал. Он ведь прекрасно видел, что происходило. Почему он медлил?       — Мисс Купер, — позвал он ее по имени.       И она увидела эту перемену. Столь ясно, будто бы стояла на улице в белый погожий день. От того недоумения, исказившего лик дворецкого мгновение назад, не осталось никакого следа. Словно у его появления была другая причина, и Себастьян наконец вспомнил о ней.       — Вы до сих пор не получили документы, не так ли? — он улыбнулся, смакуя следующие слова: — Значит ли это, что я помешал Вам?       …А?       — Ты быстро схватываешь, — ответил за нее Винсент.       — Ох. Выходит, возникло недоразумение, — свет от лампы обнял чужую идеальную улыбку. Себастьян поднял указательный палец, с благодушным видом объяснив: — Видите ли, согласно нашим правилам, я не могу вам мешать. Примите мои извинения, мисс Купер. Я чуть было не нарушил их.       Ева моргнула. Он ведь не хотел сказать. Нет, он не мог. Он не уйдет.       Он не может просто уйти.       — Прошу простить меня, что прервал Вас, — Себастьян поклонился. — Я буду ожидать у повозки.       С ней такого никогда не случалось, Ева не помнила, чтобы такое случалось. Может, она как-то не правильно его поняла? Это ведь не могло быть, разве она дала ему повод? Нет, значит и быть этого не могло. Он просто смеялся над ней. Просто шутил, смеялся.       Они все. Они всегда подходили к ней с улыбками. Тонкие гримасы добросовестности белели на их лицах, словно застывший формалин.       Лучше бы дворецкий сбросил ее с крыши в тот вечер. Он хотел, чтобы она закричала? Ева не понимала, чем заслужила подобное. За что он ее ненавидит. Они все.       — Как Вы сказали, мистер Ли, — Себастьян жеманничал, дружелюбно растягивая слова, — десяти минут будет достаточно для того, чтобы травы заварились?       Винсент хмыкнул.       — Несколько дольше.       — Так тому и быть.       Дворецкий одарил Еву последним взглядом, прежде чем колокольчики вновь прозвенели, оповещая о его уходе. Краешек светлого дня показался, и вот палатку вновь стала освещать лишь одинокая лампа.       Он бросил ее.       Они всегда подходили к ней с улыбками. Ева посмотрела наверх, и яркий свет огня поцарапал сетчатку глаза. Она могла дотянутся до лампы, столь была к ней близко, ведь Винсент подтянул ее за бедра, посадив на стол. Купер не почувствовала чужих к ней прикосновений. Внутри нее зудело, как смерть птицы на снегу.       Они всегда подходили к ней с улыбками. Тонкие гримасы добросовестности белели на их лицах, словно застывший формалин. Ева знала, что не заслужила подобное. Она делала все, что в ее силах, чтобы спастись. Всегда.       Они всегда приходили с улыбками. Дворецкий, цыган, мистер Пиллингтон. Лайонел Барлоу, Сиэль, дворецкий. Прохожие, соседи, учителя в школе. Дворецкий. Себастьян.       — О. И еще кое-что.       …Вернулся ли он затем, чтобы сжалиться над ней, или наблюдать за ее страданиями — Купер было плевать. Она могла дотянутся до лампы, что висела над их головами, и сделала это.       Стекло разбилось и смешалось с кровью. Несколько скупых осколков упали на пол. Винсент сначала не понял, что случилось, как и Ева тогда. Потом он вскрикнул и отшатнулся, пытаясь стереть с лица горящий бензин.       — Блядь! Блядь, сука!       Палатка погрузилась в сумрак, и запахло смолой. Ева заметила на лампе следы его крови и, вложив всю свою силу, ударила еще раз. Горячие капли попали на руку, но она не заметила. Чужой болезненный крик родил в ней что-то, и тело стало легким, как перо.       Ева словно стала другим человеком. Она могла слышать все, что происходит вокруг. Снаружи палатки кипела жизнь, а птицы взлетели со снега. Винсент стряхнул с себя крупицы юного огня, но жидкость прожгла щеку и залилась в глаз. Это зрелище увлекло Еву — то, что она сотворила такое собственными руками. Тьма шептала в ней, желая остаться здесь и наблюдать за чужой болью. Но ей нужно было себя сдержать. Купер медленно вздохнула, чувствуя, как паника и восхищение где-то близко, за ее спиной. Они не должны коснуться ее и завладеть ей. Ведь страдания Винсента не были тем, что ей нужно. Ева подобрала с пола документы. Нет. Она хотела его убить.       Яркий свет улицы ослепил ее, заставив опустить голову. Ева проморгалась, замечая перед собою черную сгнившую землю. Она подорвалась вперед, желая догнать его. Себастьян смеялся над ней — безостановочно, унизительно, и она терпела все это время. Он разыгрывал спектакли один за другим, подталкивал ее, унижал, угрожал убить. Он просил ее саму нарушить эти чертовы правила. Вчера, у озера. Он уже пытался заставить Еву сделать это, и, пусть она дала ему ответ, он не остановился сегодня.       Холодный свет утра висел над деревьями. В толпе белых лиц Ева сразу нашла его черную спину.       — Что ты сделал? — ее голос заставил его обернуться. Дворецкий каменно улыбался, держа на руках своего господина, что прильнул во сне к его черному плечу. Ева рванула к нему, не осознавая, что ей стоит молчать. — Где ты был?       — О чем Вы?       — Поэтому ты убедил Сиэля приехать сюда? Это была ловушка? — она подошла почти вплотную, не замечая свернувшегося на плече дворецкого графа без чувств. — Где ты был вчера вечером? Тебя нигде не было.       — Ах, — изрек Себастьян, опуская на нее благоговейный взгляд. — Вы думали обо мне?       Ева хотела сделать ему больно, выцарапать из его нутра ядовитое высокомерие. Не замечая, что привлекла внимание других, она потянулась к нему.       Но Купер не успела его коснуться. Себастьян опередил ее, и Ева вдруг кое-что поняла. На крыше он угрожал столкнуть ее, но на озере спас. Он постоянно предлагал ей выбор — жизнь или смерть, жизнь, или смерть. Ева подумала об этом, смотря в чужие глаза, когда откуда-то раздался выстрел.       В воздухе зазвенело. Она выглянула из-за плеча дворецкого на палатку, к которой сама еще секунду назад стояла спиной. Вывалившийся из покоев Винсент держал в руках подобранное с земли ружье.       — Документы у Вас? — спросил Себастьян, не отвлекаясь на посторонний шум.       Винсент взвел курок, и направил на нее дуло. Ева застыла, словно лесной зверь, но ничего, кроме холостого щелчка, не случилось. Тонкий вздох прозвучал над головой. Сиэль обреченно простонал, обвив руками шею своего слуги.       (Цыган стрелял в нее).       — У меня голова от вас кругом, — пробухтел он, не открывая глаз. Винсент пытался исправить ружье, но кровь заливала ему глаз, и он не мог ее остановить.       (Он искал пули, чтобы застрелить ее).       — Учитесь, мисс Купер, — дворецкий отвернул ее внимание от Винсента. Ева медленно подняла на него глаза. — Когда господин хнычет, словно дитя, это значит, что нам нужно скорее доставить его домой, — он прищурился, поймав ее обнаженный взгляд. — Вы ведь закончили свой ход?       Себастьян все время игрался с ней: жизнь, или смерть.       — Схватить их, — оторвавшись от нее, дворецкий наконец обернулся на Винсента. Выстрел разбудил жителей табора, и один за другим на поляну высыпали мужчины. Томмо подбежал к Винсенту.       — Йоу, ты в порядке, босс? — мужчина дернул плечом, когда Томмо попытался коснуться его лица.       — Дай мне блядские пули, — скомандовал Винсент.       — Но, босс, они же гости, — зашептал Томмо.       — А мне плевать, — Ева заметила, как кто-то из толпы достал свое оружие. Томмо засуетился, похлопав себя по карманам. Винсент сплюнул, захлопывая ружье: — Я подстрелю их, как волчьих щенков.       — Ни к чему ссорится, — миролюбивый голос дворецкого разнесся по утреннему лагерю. — Мой господин итак потратил на вас слишком много своего времени, — заговорил Себастьян, обращаясь к их вожаку. — И если вы хотите, чтобы по приезду он совершил обещанное, не стоит провожать своих гостей под прицелом.       Не обращая внимания на его речь, они с Винсентом ели взглядом друг друга. От яркого света у Евы болела голова.       — Мы дали вам гораздо больше, чем взяли взамен, — продолжал дворецкий, игнорируя то, куда смотрит Винсент. Себастьян усмехнулся. — Неужели цыганам неизвестно, что жадность — это порок?       Ева услышала, как женщины, с которыми она танцевала вчера, что-то зашептали у нее за спиной. Жадность. Зависть и жажда.       — Но готовы ли Вы нести ответственность за свои грехи?       Томмо наконец нашел пули, и протянул Винсенту коробочку. Другая женщина подбежала к нему с мокрым платком. Он взглянул на обоих.       — А ты разве тот, кто следит за Господним порядком? — он, наконец, посмотрел на лакея, и вид у него был такой, будто бы Винсенту попалось в капкан тухлое мясо.       Сиэль шумно вздохнул и разлепил глаза.       — Давай быстрее, — подогнал он своего слугу, заворочавшись у него на руках. Потом задышал ровнее, и Ева поняла, что Сиэль уснул. Здесь, в этом месте, когда их желали убить.       — Я не люблю пустые ссоры, — ответил Себастьян столь спокойно, словно не замечал чужого презрения. — Но если Вам интересно, под силу ли мне это…       В его голосе прорезалась добрая учтивость, а Ева стояла рядом с ним и увидела идеально острые зубы, которым было под силу перегрызть шею.       — О, я могу показать Вам.       Утренний холод залез ей под кожу. Винсент приложил платок к своему лицу и обвел толпу взглядом.       — Разве среди моих людей есть грешники? — крикнул он, сардонически усмехаясь. Затем бросил ружье на землю. Себастьян довольно прищурился.       — Я благодарен Богу, что нет.       Монохромный облик дворецкого в белом зимнем дне проступал, как чернила на тетрадном листе. Ева смотрела на его вечную улыбку, на спавшего ребенка в его руках, и зависть их безмятежности наполнила ее, как зимняя вода.

***

      Наконец, они покинули этот город.       Ева дернула за ручку двери, но та была заперта. Проходившая мимо слуга сообщила, что уборная открывается по отправлению поезда. Ей пришлось ждать еще десять минут, прежде чем Купер добралась до раковины, и в ожидании она почти сгорела.       Стоящая в горле тошнота полилась из горла, и запах спирта наполнил крошечную уборную. Тело сломало в муке, разгоняя сердце. Преодолев это спустя какое-то время, Ева нажала на смыв. Рельсы быстро замелькали перед ее лицом.       Прохлада влаги обняла горевшую щеку. Ева умылась редкой водой, что текла из-под крана с большою потугою. Не имея с собой зубного порошка, ей оставалось лишь прополоскать рот горьким мылом, а потом отдирать язык и от его привкуса. Подняв взгляд в зеркало, Ева с пустым сердцем заметила, что левая щека покраснела. Она попыталась распутать волосы. Не так уж ужасно она и выглядела. Нет, она просто устала, ей было уже все равно.       Забрав папку с зеркала, Купер освободила умывальник. Поезд набирал скорость, подскакивая на каждой кочке, из-за чего ее шатало в разные стороны, пока Ева добиралась до купе. Она ударилась плечом о дверь, подняла взор не на расписной потолок, а жужжащие лампы. Вы до сих пор не получили документы, не так ли? Значит ли это, что я помешал Вам?       Если бы у нее было хоть какое-то оружие против него.       Это было тлетворное чувство. Ни в одной из своих жизней Купер не была способна на убийство, она знала это. Ты либо рождаешься обычным, либо убийцей, и не было здесь иного исхода. Но эта опухоль росла в ней, как отрава. Поезд громыхал, будто снаружи бушевала вьюга, когда Ева открыла дверь в их купе.       Сиэль спал, укрытый клетчатым пледом и убаюканный стуком колес, разместившись на всей левой полке. Чай едва позвенивал в граненых стаканах, отдавая пар окну. Дворецкий спрятал свое лицо за книгой и никак не отреагировал на ее появление. Кинув смазанный взгляд на обложку, Ева прочитала кусочек названия. Заторможенно она прикрыла за собой дверь, пройдя и опускаясь на свободное сиденье у окна.       В просторном купе было слишком тесно. Аромат чудесного чая окутал ее, а ритм колес навевал успокоение, и Ева могла бы уснуть, будь она другим человеком. Воспоминание о недавней тошноте застряло в ее горле. Она смотрела в окно, пытаясь различить в общей массе отдельные изгибы деревьев. Иногда между ними мелькало низкое солнце, но в основном они стояли, пришитые ветвями друг к другу.       Поезд шел быстро, но в своих мыслях Ева бродила медленно. Она прокручивала этот день наизнанку, словно колесиком мышки, пытаясь понять, где допустила ошибку. Интуиция шептала чужим голосом: это все должно было произойти, ведь судьба человека неумолима.       Могла ли Ева переписать ее?       — Блядь! Блядь, сука! — Винсент взверел, когда она разбила о его мерзкое лицо лампу, и в тот миг ее наполнила радость. Это яркое чувство взволновало ее, как не волновали собственные беды. Неужели так, как она в тот миг, чувствовал себя каждый, кто доставлял другим боль? Ева праздно размышляла, чего могла бы достигнуть, будь у нее оружие помощнее — как наблюдала бы угасание чужой жизни, и каждая клетка в ней резонировала бы этому. Пейзаж за окном все несся вперед: земля, пропитанная дегтем.       Эти несколько дней изранили ее сильнее других.       Дворецкий перелистнул страницу сквозь долгое время. Вздрогнув от этого звука, Ева украдкой окинула взглядом его лицо — озадаченное и скучающее. Отвернувшись от мелькающего солнца, она стала наблюдать, как чужой взгляд скользит по страницам. Нелепая прядь волос выбилась из-за его уха, словно перо. Винсент отпустил ее лишь тогда, когда она причинила ему боль, думала Ева, медленно и неспешно повторяя в голове этот момент. Металлическая лампа рассекла висок, и кровь полилась на лицо.       Блеклые мысли текли, как мирная река. Интересно, подумала она дальше, этот дворецкий может чувствовать боль? Выглядел бы он также, как тот цыган? Что вообще способно доставить ему чувство боли?       Ведь должно быть хоть что-то.       Его внимательный взгляд, до сих пор неспешно впитывающий строки, вдруг запнулся, и Ева поспешила вернуться к окну раньше, чем привлечь его к себе внимание. Она прижалась к ледяному стеклу, пытаясь сбросить с себя эти тяжелые мысли.       Все ее размышления были подобны книжным фантазиям. Невежество царапало горло, словно постный школьный завтрак. Ева могла размышлять или читать книги, но ей никогда не хватило бы смелости; она даже комара не могла убить без сожалений, что там говорить о том, чтобы зарубить топором старуху. Тот русский писатель, коего дворецкий одаривал вниманием так скучающе, сказал об этом еще в этом веке — о том, что люди делились на тех, кто мог убивать, и кто не мог. Сколько бы Ева не рассуждала, реальность ее не менялась. Те цыгане все еще сделали то, что сделали, и не получили взамен ничего, кроме удара лампой по голове.       Иногда поезд с шипением входил в остановки, долго подготавливая себя перед столкновением, и сбавлял скорость, словно аккуратная ползучая тварь. В такие минуты в него входили и выходили люди, мешая сухой воздух вагона с ревом улицы. На одной из станций висела надпись, и взгляд Купер долго блуждал по строкам:

«Поэтому иди и освободи меня от этого страха…

      Она была никем, чтобы осилить это и претерпеть.       — Арг-х, — Сиэль громко зевнул, потягиваясь от дневного сна. Стаканы на столе задребезжали, когда мотор поезда загудел, чтобы расслабиться.       — Молодой господин, — дворецкий с радостью — Ева видела — избавил себя от книги, закрыв ее, — Ваше положение обязывает прикрывать рот ладонью.       Она вздохнула, стараясь отогнать от себя желание сна. При виде сонного Сиэля в груди шевельнулось слабое умиление, но не потому, что она испытывала к этому человеку хоть какую-то симпатию, а из-за его очаровывающей внешности.       — Я бы сейчас съел целого тигра, — обреченно простонал граф, стягивая с себя плед. Себастьян оказался рядом с ним, наливая горячий свежий чай. В попытках стать невидимкой Ева еще сильнее прижалась к окну. Станция за ним была серой, грязной от копоти и протухшего снега. Поэтому иди и освободи меня от этого страха, прочитала она, если он истинный…       — Чем не услужило Вам это создание?       — Мне не было столь плохо даже тогда, когда нас похитили сатанисты, — Сиэль принялся массировать виски, пока его дворецкий заканчивал прислуживать. — В голове церковный звон, и, почему-то, стихи про тигра.       — Вы вчера знатно повеселились, скандируя поэзию Уильяма Блейка, — фыркнул Себастьян. — Кто бы мог подумать, что последствия веселой ночи настигают даже детей.       — Я не ребенок, — буркнул Сиэль, припадая к стакану с чаем, как к молоку матери.       На какое-то время в купе воцарилось вымученное спокойствие. Граф педантично сербал чай, а дворецкий оставил чайник и занял свое место у двери. Выпив всю чашку, Сиэль только тогда откинулся на спину и задышал легче.       — Это было самое глупое путешествие за последний год.       Себастьян заерничал:       — За год, и только?       — То, как однажды ты отправился в Империю Цин только потому что Гробовщик захотел «острых шуточек» не переплюнет ничто на свете, — Сиэль самоуверенно хмыкнул, после чего поднял взгляд на Еву. Он бегло осмотрел ее, и, только повторно вернувшись к лицу, нахмурился. — Что случилось?       Все же ее заметили.       Запоздало Ева вспомнила про пощечину, и хотела прикрыть лицо хоть чем-то, но было нечем. Вагон вздрогнул, просыпаясь от хлопков тяжелых дверей.       — Недопонимание.       Казалось, Сиэль слабо помнил произошедшее утром, и тем сильнее ее поражал. Но то было Еве на руку, ведь последнее, что она хотела — это чтобы еще и он узнал о происшествии в палатке (по ее виду итак многое можно было сказать).       Поезд дернулся и медленно отъехал от станции, оставляя ту в одиночестве.       — Сколько нам еще ехать? — спросил Сиэль, освобождая ее от своего внимания и жестом веля налить ему еще чая.       — Мы почти добрались до Оксфорда, — отозвался Себастьян, покорно слушаясь господина.       — Кхм. Пей быстрее, — Сиэль прочистил горло и подвинул ее стакан ближе к Еве. Сам же граф спрятал лицо за своим. — Несмотря на вакханалию происходящего, нам удалось узнать кое-что важное, — тут же принялся рассуждать он, перетягивая ее внимание с этого жеста: — Как ты и предполагала, мистер Пиллингтон и доктор Барлоу действительно работают вместе.       — «Та женщина», — чуть погодя поправила его Ева. — Они не назвали имя.       — Томмо сказал, вы с ней чем-то похожи.       Иногда, проведя много времени вместе, люди перенимали привычки друг друга. Чего нельзя было сказать о ней и той женщине. Ева хмыкнула:       — Темными волосами?       — Ты что — намеренно игнорируешь мои слова? — она удивленно на него посмотрела. — Ты будешь пить чай, или умрешь от голода?       — В чае нет калорий. Вообще-то, — вяло парировала Купер. — Так что им нельзя наестся.       — Ты и вправду хочешь, чтобы я доказывал тебе его очевидную пользу? — Сиэль воинственно взглянул на нее. — Или ты каждое мое слово будешь ставить под сомнение?       А что такого, подумала Ева, возведя взгляд в потолок.       Сиэль посмотрел на нее так, что ей ничего не осталось, кроме как взяться за чай. Даже если Ева не желала этого, сваренные в кипятке травы пробудили ее, глоток за глотком согревая и вылечивая. Поезд преодолевал зиму, и фамильное поместье было все ближе.       — Который час, Себастьян? — спросил Сиэль.       — Без пятнадцати три, мой лорд, — Ева вдохнула горячий запах трав и отставила чашку. Краем глаза она заметила, как дворецкий спрятал в карман часы на цепочке. Сиэль устало проморгался, словно мигрень еще держала его.       — Уже три часа дня, а я до сих пор не завтракал, — сказал граф. — Как дворецкий, ты провалился на самое дно.       — Но разве с Вами нет того, кто должен заботиться о Вас вместо меня? — усмехнулся Себастьян.       — А ты более не годишься, и оттого решил передать другому свои обязанности? — ответил Сиэль. — Тогда, мне стоит отдать ей и твое жалованье?       У дворецкого дернулась бровь, однако лицо не растеряло жеманности.       — Вы так быстро переобуваетесь, что я даже не успеваю заметить, как Вы завязываете шнурки.       — И даже при этом я куда честнее и благороднее тебя, — победную улыбку Сиэля прервала головная боль. Он зашипел, придерживая лоб рукой. — Такими темпами я скоро отброшу коньки, — простонал он. — Неужели в этом поезде нет хотя бы стейка?       — Боюсь, вкус его дурен и не свеж, — Себастьян громко хмыкнул, когда граф лег головой на стол. Луч зимнего солнца коснулся серых волос Сиэля, и те стали отливать перламутром. Ева задержала взгляд на чужой макушке.       — Скорее всего, они подают стейк из какого-нибудь жалкого ребра, — Сиэль мечтательно вздохнул: — Вот бы сейчас вагю. С трюфелями и фуа-гра, — он вдруг поднял голову и посмотрел на нее. — Я слышал, в Америке господствует капитализм. — Ева молчала. — У вас есть стейки?       — …Выращенные на фабриках? — услышав это, Сиэль уронил голову обратно на стол.       — Я всерьез обеспокоен будущем человечества, — кисло пробурчал он. — И как ты жила там?       Ева хмыкнула, отпив еще чая.       — У меня к тебе аналогичный вопрос.       — Ты говорила о домах высотой в сто этажей, — поезд отбивал резкий ритм, и Сиэль разлегся на столе, подперев голову кулаком, чтобы не ловить лбом каждую выбоину. — Разве за такими увидишь небо?       Купер промолчала, решив, что ответ был не в ее пользу. Пауза опустилась на их купе, и граф встрепенулся.       — Что там с документами? — спросил Сиэль. Ева взглянула на папку, которая все это время лежала у нее на коленях. — Ты еще не открыла? — он выпрямился и протянул руку. — И чего же ты медлишь?       «Поэтому иди и освободи меня от этого страха: если он истинный, пусть меня не мучит…»       Почему она медлила? Ева сама не поняла своей неспешности. Окинув папу взглядом, она отдала ее в чужие руки. Получив ее, Сиэль принялся с большой усидчивостью разматывать бечевку, скрепляющую страницы.       Каков был шанс, что там все же не окажется имени Лайонел Барлоу, размышляла Ева, наблюдая за чужими движениями. Ведь никто, кроме этой женщины, не мог позволить себе вести дела с цыганами и выйти сухим из воды. В этом она была уверена. Но все же.       На сердце лежало тяжелое беспокойство.       Справившись с бечевкой, Сиэль наконец раскрыл папку и быстрым взглядом окинул написанное.       — Это?.. — лицо его накрыло глухое недоумение, прежде чем он показал документы ей: — Что это? Это шутка?!       Голос его задребезжал, как воздух перед грозой. Ева посмотрела на него с удивлением, прежде чем опустила глаза на пустые страницы.       Пустые страницы.       — Ты не проверила документы? — воскликнул Сиэль. Еву словно ударили по голове. Нет, это скорее была пощечина. — Ты не посмотрела, что они тебе дали?!       — Но ведь… — невозможно. У них был уговор. Цыганам не нужно было ничего, кроме как отдать пару жалких бумажек.       Какого черта они обманули ее.       — Всегда нужно проверять то, что тебе дают! — Сиэль кинул папку на стол, и листы разлетелись по всему купе. Взгляд ее метался от одного к другому, не веря, что там действительно ничего не было. Ева притянула полупустую папку к себе. — Или ты думаешь, что все вокруг добросовестны? Чести нет в этом мире, или ты не знаешь этого?       — Я знаю, — зашипела Ева, листая страницы так, словно чернила на них проступят от ее усердия. Она ведь правда знала, потому что тот цыган…       — Твои дела показывают, что не знаешь! — осадил ее граф.       Нет… это же… она просто никогда…       — Так не должно было случиться, — взламывая кого-то, она всегда знала, где настоящий пользователь, а где призрак; какие данные создавались специально, чтобы отвлечь, а какие были истинными. Так устроен язык программирования: ты задаешь условие, и программа выполняет его, не имея власти пойти в обход. Ева выполнила все условия, и тот цыган должен был…       — Почему ты не проверила документы? — не унимался Сиэль.       Она сверлила взглядом пустые листы.       — Я была занята.       — И чем же? — перебил ее граф так резко, что Купер стало дурно. — Что было важнее нашего уговора?       Ничего.       Это была причина, по которой дворецкий вышел из палатки, повернулся к ней спиной. Ничего не было важнее. Ничего.       Поезд подпрыгнул особенно сильно, и чай выплеснулся из стакана, задев листы парой капель. Ева не понимала. Выходит, все было зря? Все ее старания, унижения, ничего ей не принесли? И что теперь делать. Что Ева должна сделать теперь?       — Я с самого начала знал, что нельзя с ними связываться, — Сиэль откинулся на спинку кресла и цыкнул себе под нос. — Нас провели, как каких-то…       — Я что-нибудь придумаю, — она закрыла папку, не в силах больше видеть ее. Еще ничего не закончилось, Ева не могла сдаться так просто. Разгадка висела перед ее носом, Ева должна была просто потянуться за ней еще раз. — Я могу вернуться туда, или…       – Мисс Купер, — луч зимнего солнца мелькнул сквозь деревья и проникнул в купе. Его глаза, отданные свету, отразили пейзаж, которого Ева раньше не видела. Горящие, они наполнились жженым медом и янтарем. Себастьян благоговейно улыбнулся: — Но разве сейчас Ваш ход?       Луч зимнего солнца мелькнул сквозь деревья и проник в их купе.       ...Прошло время, после чего поезд завибрировал и стал тормозить. К ним постучался проводник, заблаговременно оповещая о прибытии. Рельсы скользили колеса, а Еве нечего было ответить.       — Мне показалось, что господа отсутствуют слишком долго для тех, кому поручено принести бумаги. И я взял на себя смелость последовать за ними.       — Они не обманули Вас, господин. Они не собирались выполнять свои условия с самого начала.       — Вместо этого они совершили звонок в Лондон — боюсь, я не знаю, кому, но Вы и сами можете догадаться…       — Вы должны быть рады, мисс Купер, что меня не отвратило покопаться в том мусоре, что Вы назвали расследованием.       Еве показалось, что кто-то царапнул гвоздем по окну, когда последним была она. Себастьян вещал, склонив голову, самозабвенно рассматривая свои слова. Сиэль же слушал, не перебивая, и под конец этого разговора в графе не осталось ни веры, ни интереса тому, что Купер могла предложить.              Дворецкий знал обо всем с самого начала. Каким-то образом он понял то, чего не смогла заметить она. Солнце преодолело ненастье, и залило собою купе. Евино тело, околевшее от зимы, медленно согрелось снаружи, но внутри было холодным от поражения, которое пришлось ей встретить лицом к лицу.       Зависть и жажда. Ева не знала, из чего еще, кроме этого, она состояла. Они были рядом с ней, сопровождая всю жизнь, как бедного под руку вел голод. Она желала своей победы, но больше, чем ее, желала его поражения. Исступленно.       Желала, чтобы Себастьян Михаэлис проиграл.

***

      — Сегодня я приготовил томленого ягненка под соусом из свежего граната.       Ева прикрыла рукой рот, почувствовав запах еды.       — Ранее Вы сказали, что желаете мяса. И я посчитал, что кому, как не мне, в силах приготовить самое нежное создание на земле, — веселье не покидало его весь оставшийся день, и глядя на это, она мечтала проткнуть вилкой чужой алый глаз.       Их утомленная снегом поездка закончилась, и они снова оказались в стенах поместья. Меж тем, брезжил пятый час вечера. По приезду дворецкий подал ужин, будто был не с ними все это время, а полдня корпел у плиты. Сиэль, покачиваясь, сел за стол. Его все еще мутили последствия ночи, и в этом Ева была с ним солидарна.       Себастьян гордо добавил, сервируя соус словно изгибом кисти:       — На гарнир — корень пастернака.       Купер устало опустилась на место напротив графа. Растормошенный чаем голод вновь дал ей знать о себе, но Ева не могла себя заставить припасть к тарелке. Мысли о документах не давали покоя, вновь и вновь настаивая — как она могла так ошибиться, как она могла, как могла.       — На дижестив предлагаю выпить разбавленный аквавит на полыни, чтобы одним ядом сжечь следы другого.       Дворецкого было не остановить: он рассыпался реверансами, как обласканный свежей прохладой цветок. Улыбка его меняла окрас с услужливо-вежливой на польщенную, а в глазах то и дело мерцала пресыщенность моментом. Проглотив кусок нежнейшего мяса, Сиэль с подозрением глянул на крошечную рюмку на тонкой ножке.       — Нормандцы прозвали напиток «Живительная вода» — Aqua Vitae — и если не она, то я не знаю, что сможет излечить Вас в эту секунду лучше, — отметил Себастьян.       Как она могла так ошибиться? Как, просто как.       Блядь.       Граф что-то пробурчал в ответ, но Ева не обратила внимания. Вся эта бесконечная речь про еду, которую им подали на стол, прополоскала ее мозги с особым аккуратизмом. Зачем постоянно это озвучивать? У нее же есть глаза, она буквально видит то, что лежит на столе.       Вяло потянувшись к вилке, Купер принялась резать сочное мясо, как делала это та блондинка из Skins, создавая ощущение бурного обеда. Кончик языка колол голод, и спустя пару минут Ева, если честно, уже и не понимала, зачем занимается этим. Но одного взгляда на дворецкого было достаточно, чтобы вспомнить, что высокая кухня — это одно из главных его оружий. А она не идиотка, чтобы так легко ему поддаваться.       Она идиотка, как она могла так ошибиться.       Если бы она проверила документы еще в палатке, Ева смогла бы что-нибудь предпринять. Не важно, что с ней случилось, она была обязана достать те бумаги. Без них стереть ухмылку с его лица было невозможно. Хорошо только то, что, узрев ее поражение, они оба — и Сиэль, и его слуга — оставили любой с Евой диалог.       Не замечая ее, граф и дворецкий вели друг с другом очередную беседу. Вернее, они будто ходили по кругу, потому что суть их разговоров не менялась на протяжении последних нескольких часов. Ева как никогда сильно чувствовала, насколько успела устать от их общества. Что Сиэль, что его дворецкий носили тяжелый характер, который она сама иной раз не смогла бы поднять, если бы не ее упрямство. К тому же, они все еще были британцами, а Ева от их снобизма уже хотела вытянуть из себя кишки.       Она подперла щеку рукой, отворачиваясь настолько, насколько позволял ей стол. Даже вкусный стейк, который Сиэль так хотел еще в поезде, не смог его заткнуть. О, ты такой безнадежный, говорил граф, прожевав, у тебя мозгов как у рыбки. О нет, я очень умный, отвечал демон, смотрите, я могу так и вот так еще.       Бла бла бла, отвечал Сиэль, ты меня достал, но не настолько, чтобы я выгнал тебя вон, ведь я ребенок с дефицитом внимания, и мне важен любой в мою сторону взгляд.       Пу пу пу, негодовал дворецкий, как же это Вы так-то, мой сир, мой лунный свет, мой лорд, мой господин, мой граф, мой пу пу пу.       Ладно, а ты не такой уж и плохой, сдавался Сиэль. А ты вообще-то ничего. Сразу видно, можно на тебя положиться. Чем ты занимаешься?       Борьбой.       А в свободное время?       Свободного времени нет у меня.       — Положение наше весьма прискорбно, — наконец сказал Сиэль то, что варил в себе все это время (Ева надеялась), но никак не решался раскрыть. Она подняла взгляд, перестав вяло ковырять мясо вилкой. — Винсент оказался крысой, раз он предупредил кого-то в Лондоне о нашем приезде. И как мы не предвидели такой исход событий? — он выразительно посмотрел на нее, заставив выпрямиться. — Но хорошо, что мы вообще нашли их, — Сиэль отрезал сочный кусочек, и она засмотрелась. — За эти несколько дней мы приблизились к разгадке ближе, чем за последний месяц.       Сказанное им не сразу достигло Евы, но, заторможенно, внутри нее всплыло удивление. Сиэль решил похвалить ее? Неловко она потерла шею.       Ужин они продолжили в молчании. Ослепленная гордыней и гордостью, Ева безынтересно ковырялась в тарелке. Неизвестный инстинкт заставил ее поднять взгляд, и Купер заметила, что дворецкий следит за ее рукой. Себастьян вскинул бровь, одарив ее прохладным взглядом, и Ева сдержала едкое желание положить вилку и оставить еду в покое. Если его что-то в ней раздражало, подумала она, то пусть сдохнет.       — Этой поездкой мы действительно чего-то добились, — сказал Сиэль после недолгого молчания. — Но для Королевы наших результатов все еще недостаточно, — граф принялся задумчиво грызть зубами кончик вилки. — Обычно я справляюсь быстрее, потому что задача стоит иная. Но в этот раз Ее Величество отдала другой приказ.       — Другой приказ? — оживилась Ева. Это было что-то новое, она не уверена, что Сиэль раньше упоминал об этом. — О чем…       — Молодой господин.       Ее перебил дворецкий, как делал это всегда, готовясь нанести удар.       — Не печальтесь, ведь Вам это ни к лицу, — он положил руку на сердце. — Вы ведь помните, что сейчас мой ход?       — Я не собираюсь более сегодня никуда выезжать, — ощетинился Сиэль. — Поэтому, если хочешь что-то сделать — тащи это сюда.       — Как прикажете.       Себастьян щелкнул пальцами, и в столовой в миг все переменилось. Верхняя люстра потухла, но зажглись настенные канделябры. Белое полотно закрыло собой половину стены. Громкий щелчок стукнул ее по уху, и Ева обернулась назад, заметив дворецкого рядом со старым проектором. Она услышала вздох Сиэля. Мигом убрав со стола остатки ужина, Себастьян поставил перед графом чайную пару, а перед Евой, почему-то, карманные часы. Дворецкий хитро прищурился, убрав прядь волос за ухо.       — Засекайте.       А?       Свет проектора разрезал стол и упал на самодельный экран.       — Итак, — Себастьян стукнул кулаком по ладони и выкрутил яркость, запуская под стекло первую улику. — Как нам известно, старания мисс Купер принесли нам следующее, — Ева одарила тяжелым взглядом появившийся на проекции пустой лист.       — Весьма печальный исход после стольких мучений. Должно быть, Бог хочет чему-то научить Вас, раз преподносит данное испытание, — услужливо пропел Себастьян, заставив ее передернутся от яда в его голосе.       Сиэль с усталым снобизмом отломал кусок торта. Купер скосила взгляд на графа и поняла, что осталась обделенной десертом и чаем. Равенство, вспомнила Ева чужие слова — это недостижимая вещь.       — Но где же, в таком случае, настоящие документы? — спросил Себастьян, подняв палец вверх. — Существуют ли они, или с самого начала все вокруг было лишь дешевым спектаклем.       — Я думал, тебе нравятся кошки, а не тянуть кота за хвост, — Сиэль закатил глаза, подперев щеку кулаком.       — Как я сказал ранее, заметив нерасторопность наших новых знакомых, я решил последовать за ними, — продолжил Себастьян, не обращая внимания на чужую колкость. — Проникнув на завод и изучив их архивы, я обнаружил, что ни один договор не был подписан никем по имени «Освальд Пиллингтон» или «Лайонел Барлоу».       Сиэль и Ева переглянулись.       — Но я все же нашел кое-что интересное.       Вытащив пустой лист, дворецкий положил под линзу новый документ, заполненный чьей-то рукой. Ева поддалась вперед, пытаясь разобрать написанное.       — Я решил проверить имена всех клиентов компании Ли и отобрать тех, кто могут заинтересовать моего господина, — Сиэль удивленно обернулся на него, и Себастьян поспешил пояснить. — Например — тех, кто заключил договор прошлой осенью, — он добавил, улыбнувшись чуть шире: — Или немцев.       Что-то переменилось в атмосфере. Ева посмотрела на Сиэля.       — Вы ведь помните, с чего все начиналось, мой господин? — Себастьян растянул следующие слова: — «Черная млечность рассвета мы пьем тебя ночью».       Услышанное ее насторожило. Не отыскав ответа в глазах Сиэля, Ева посмотрела на экран. Нервные чернила, толще букв, отпечатанных машинкой, были слишком маленькими, чтобы Купер могла прочитать написанное.       — И, как видите, — Себастьян склонился над проектором, медленно выкручивая линзу, чтобы увеличить изображение. — Я нашел ее.       Чужая подпись всколыхнулась на стене, словно осколок от пламени. И когда она закрыла собой весь экран, Ева наконец узнала руку, которая писала размашистым танцем.       — Хильда… Вессер?       Она не понимала. Нет, возможно, это было лишь совпадение. Это ведь… не имело никакого смысла.       — Вы ведь помните значение имени Лайонел? «Победивший войну» и «мужество». Весьма иронично, не правда ли? — Себастьян хмыкнул. — Люди имеют склонность привязываться к чему-то сильнее, чем сами об этом предполагают.       Сиэль нахмурился.       — Что ты имеешь в виду?       — Хильда в немецкой традиции означает «мужество» и «война». Ах, но я всего-лишь дворецкий, и не могу утверждать наверняка, — он вновь заластился, требуя похвалы, но Ева не обратила на это внимания. Ее глаза все петляли от даты к подписи. Та женщина, которую она знала, была лишь псевдонимом. Это и была причина, благодаря которой Ева попала к Лайонел Барлоу?       Но это не имело никакого смысла.       Купер всматривалась в подпись, словно она чудесным образом могла разложиться на иные множители, которые рассказали бы Еве большее. Но прошло три месяца, а она все еще не знала, откуда родом Лайонел Барлоу, какие дела заставляют ее отлучаться в Европу, что хотела сделать она с пациентами. Как она смогла — а Ева нет — сбежать от Сиэля Фантомхайва в тот вечер? Как смогла она сбежать от его слуги.       Ева не знала ни одного ответа на этот вопрос. Все новые и новые дыры проступали перед глазами, и их нечем было зашить. Купер ошибалась столько раз, что уже и не счесть. И одна из последних ее ошибок горела перед ней на стене.       Вот он. Тот самый документ, который должна была найти она.       — Выходит, у нас есть первое доказательство, — пробормотал Сиэль. — Трупы были бы лучше, но в лаборатории ничего не осталось.       — Что? — переспросила Купер, не отрывая взгляд от экрана.       — Я поэтому согласился на твою авантюру, — она должна была найти этот документ. — Лабораторию, в которой ты работала, обнесли до того, как мы успели туда, — объяснил Сиэль, возвращаясь к порции своего торта. Он отломил кусочек, раскрошив бисквит. — Поэтому все, что у нас есть — эта косвенная улика, которую надо еще доказать.       Ева должна была принести это графу, победить демона.       — …И это — твой ход? — голос ее прорезал черный лед. Ева обернулась на дворецкого. — Это мои улики.       Они встретились взглядами, и она заметила, как улыбка его едва дернулась, будто бы Себастьян не хотел, но заставил себя улыбаться.       — Ты украл мое, — процедила Купер. — Это все, до чего ты смог додуматься?       Он снисходительно произнес:       — Разве можно украсть то, что плохо лежит?       — Все демоны такие тупые, или ты особенный?       Взгляд Себастьяна наполнился сталью, и что-то живое внутри нее звенело перед этим. Ева проглотила вдох, стиснув зубы.       Но кто такая она, чтобы дрожать перед ним.       — Вновь рассыпаетесь детскими оскорблениями, потому что не можете ничего другого? — сказал он, медленно протягивая слова.       — А ты действительно хорош в том, чтобы копаться в мусоре, — ублюдок, подумала Ева, молодец, что сам так назвал ее расследование. — Поэтому Сиэль нанял тебя на службу? Или есть другие причины?       — Вы заигрываетесь.       — Я сказала всего пару слов, а ты уже вышел из себя? — Ева тщательно постаралась, чтобы холодом ее голоса можно было разрезать его. Блеклая усмешка легла на ее лицо и тут же исчезла. — Жалкое существо.       Себастьян прищурился. Ева увидела, как трещина злости на его лице стала больше.       — Вы обвиняете меня в воровстве, — вопреки выражению его лица, голос его оставался ровным, предупреждая необратимое. — Но я не помню, чтобы правила запрещали подобное? Я итак соизволил пойти на уступки, — объяснял Себастьян, выдавливая показательную терпимость. — Мои методы ограничились человеческими возможностями. Я не сделал ничего, чего бы не смог обычный человек. То-есть — Вы.       В его взгляде прорезалось презрение. Кожей Ева почувствовала, что на нее так давно не смотрели.       — Но Вы слишком ослеплены собственной неприязнью, чтобы разглядеть во мне ценность и пользу. Поверьте, мисс Купер, Ваши жалкие попытки бунта поистине смехотворны, — он скользко улыбнулся. — Стоит ли мне поблагодарить Вас за то, что поднимаете мне настроение?       О, сколько всего она хотела бы сейчас сделать.       Кровь бурлила в Еве, мешая злость со стыдом и ненавистью. Как смел Себастьян говорить ей все это. Она едва не сказала: как смел он насмехаться над ее поражением, когда сам вышел из палатки, повернулся к ней спиной.       На ее плече все еще был чужой запах, Ева чувствовала его.       — Пошел на уступки? Мне стоит сказать «спасибо»? — выплюнула она. — Ты стебешься? Рассуждаешь, как падальщик. Если бы не я, вы бы никогда не поехали туда.       — Перестаньте вы оба. — перебил Сиэль, уставший слушать их пререкания.       — С чего бы? — возразила Ева. Сиэль строго посмотрел на нее.       — Мы поехали туда, доверившись твоим словам, и что мы там нашли? — спросил он. — Слабую, не убедительную легенду о том, что Пиллингтону возможно — лишь возможно — потворствует Барлоу.       — Доктор получила личное приглашение в Бульдог, — парировала Ева. — Это значит, что они знают друг-друга. Она и есть «Хильда Вессер».       Она была почти уверена в этом.       — Я тоже получил приглашение, но мы с Пиллингтоном не знакомы, — отрезал Сиэль, после чего зацепился за ее недоумение. — Именно поэтому я пришел туда. Видимо, стоило явиться в тот притон, как Граф Фантомхайв и поговорить с ним в открытую. Пользы было бы больше, — он устало потер лоб, надеясь размазать головную боль так, чтобы она меньше мучила его.       Ева бросила взгляд на слугу.       — Все равно твой дворецкий присвоил мои заслуги, — она не отдаст ему свою победу так просто, думала Ева. — Это нельзя считать за полноценный ход. Пусть выдвигает самостоятельную теорию.       — Ты о чем вообще? — Сиэль оторвал ладонь от лица и с недоумением посмотрел на нее. Потом запоздало понял: — Ах, эта ваша игра меня просто доконала. От нее никакой пользы, только собачитесь без умолку, — заключил он. — Оба пытаетесь мне что-то доказать, хотя ни один из вас не идеален так, как мне надо.       — Я — идеальный дворецкий, — вдруг возразил Себастьян. Не сдержав себя, Ева усмехнулась, услышав это. — Вы не можете отрицать это, мой господин.       Сиэль странно посмотрел на него, после чего вновь уткнулся лбом в руку. Что-то чужое коснулось ее, рождая в ней не-ее слова:       — Значит, так выглядит идеал? — протянула Ева, не отрывая внимания от слуги. Его осанка, точность, исполнительность действительно были превосходными. Что же касается остального: — Мне стоит поблагодарить тебя за то, что поднимаешь мне настроение?       Себастьян одарил ее уничижительным взглядом:       — Вам, определенно, стоит за многое меня благодарить.       Ева хмыкнула:       — Составишь список?       — Если Вы будете в силах его прочитать.       — Я, кажется, велел вам прекратить, — возмутился Сиэль, не поднимая головы.       — Меня больше удивляет, почему ты не признаешь, что я права, — Ева поддалась вперед, пытаясь заглянуть графу в глаза. Но Сиэль все также сидел, уткнувшись лицом в ладонь. — Он и над тобой смеется, ты знаешь это.       Немного помолчав, он сказал:       — Отстань от меня уже.       — Это мои улики.       — Мисс Купер большая собственница, — презрительно хмыкнул дворецкий.       — Сиэль, — заскрипев зубами, позвала его Ева. — Сиэль.       — Я же сказал тебе отстать от меня, — взъерепенился граф, поднимая голову.       — Я победила.       — А-ррр, я больше не могу это выносить! — заметив рядом с собой нетронутую рюмку, Сиэль потянулся к ней и опрокинул в два счета. — Кха, ну и гадость! Мало мне было, кха, головной боли — вы оба меня просто доконали!       Бросив рюмку, он вновь уронил голову на ладони и склонился над столом.       — Заткнитесь. Ни звука не хочу слышать, — медленно процедил Сиэль.       — Но…       — Да, мой лорд.       — Ни. Звука! — рявкнул он, и Ева откинулась на спинку кресла.       В столовой повисла жирная пауза. Съеденная тревогой, Купер качалась на стуле, рассматривая мглу за окном. Нет, это ее победа, думала она. Все-таки, несмотря ни на что, Ева оказалась права. Она все еще может быть полезной. Ей надо только убедить в этом Сиэля. Но он и без того знает, что может доверять ей. Все ее поступки были честными, ни за одним не скрывалось предательства.       Поймав себя на сомнении, Ева остановилась. Почему она сомневалась? Разве было хоть что-то, что могло ее как-то скомпрометировать? В ее программном коде не было вирусов, он был стерилен и почти идеален.       — Может, нам нужен пример ее почерка, — после долгого молчания устало предложил граф, пытаясь найти выход из этого тупика. — Тогда, мы сможем отдать подпись на экспертизу и выдвинуть заключение.       Разве Ева о чем-то забыла? Мелкий песок снега прилип к стеклу, и на нем белел отблеск проектора.       — Хм, — она услышала этот задумчиво-предвещающий тон. — Мой господин. Тогда, как насчет этого?       — А? — Сиэль оторвался от своих мыслей, подняв взгляд на слугу. — У тебя есть что-то еще?       — Ох, — дворецкий снисходительно усмехнулся. — Разве я говорил, что мой ход окончен?       Проектор затрещал, и подпись неизвестной женщины накрыла другая, похожая на своего близнеца.       Это называется «Неизбежная уязвимость». Любая достаточно сложная система рано или поздно будет скомпрометирована. Невозможно написать программу, которая будет защищена от всех вирусных воздействий, ведь даже «безопасность» стремится к энтропии.       Ева забыла о ней. Подверженная собственными эмоциями, страхом, сомнениями и стремлением все контролировать, она забыла о своей уязвимости, которую по наивной дурости спрятала его под матрас.       — Это договор о покупке лошади от десятого октября нашего года. Должен предположить, молодой господин, Вы могли видеть подобные бумаги прежде и знаете, что за ними скрывается, — у нее закружилась голова.       — Здесь написано о некой миссис Кингсли, — Сиэль нахмурился, бегло читая документ. — Я знаю ее?       — Так звали ту несчастную душу, что была вероломно похищена на глазах у мисс Купер, — с готовностью отозвался дворецкий. — Вы ведь помните ее показания. О том, кто ее украл, и, как мы видим, для кого.       Лайонел Барлоу. Танцующая «Л», огибающая всю подпись реверансом, так похожая на половину прописной «Х». Теперь Ева видела это. Что она проиграла.       — Но самое интересное разве это? — ох, как он был доволен собой в этот миг.       — Я могу все объяснить, — перебила Ева его льющуюся речь.       — Раз я не мешал Вам, так и Вы извольте не путаться под ногами, — Себастьян даже не посмотрел в ее сторону, опустив в воздух: — Или Ваш поводок нужно вновь натянуть?       — Ты дважды украл у меня…       — Разве? — его рот прорезался в холодной насмешке. — Я нашел эти документы в Вашей постели, ведь в мои обязанности входит проводить уборку в гостевых спальнях, — Ева хотела поспорить: как мог он «проводить уборку», если был с ними все это время… — Оттого я рассудил, что Вы оставили это для меня специально. Ведь зачем бумагам еще там лежать?       Себастьян поймал ее взгляд и потянулся за ним, словно пальцы его коснулись дна ее мутного озера.       — Разве у Вас есть причины скрывать от господина подобное? Вы ведь клялись ему в преданности, — сказал он, — или Вы уже не боитесь смерти?       — Я нашла эти документы в Бульдоге, — протараторила Ева, зная, что все услышали, как голос ее оступается. — Я не рассказала о них вчера, потому что у меня было недостаточно доказательств, — постаралась она придать себе уверенности.       — Вы скрыли важную для расследования улику, — оборвал ее Себастьян. Купер стиснула зубы.       — Я избавила вас от поспешных выводов.       — И потому пожертвовали временем и здоровьем юного господина? — дворецкий вскинул бровь. — Но, что хуже всего, его к Вам расположением. Неужели Вы до сих пор не поняли, как дорого оно стоит?       — Перестань все так изворачивать, — попыталась защититься она, только сейчас посмотрев на Сиэля. Тот слушал каждое ее слово предельно внимательно.       — Вы не только некомпетентны, но еще и бесчестны, — Себастьян более не разменивался на вежливый тон. — Вы предали доверие господина.       Граф прищурился, и в свете проекторной лампы Ева разглядела в нем пренебрежение. Словно он действительно был разочарован. Ничего не сказав, Сиэль перевел взгляд на проекцию на стене.       На нее так давно не смотрели. Хотя, возможно, наоборот — это случалось с ней слишком часто. Если подумать, такие люди, как Ева, для таких, как Сиэль, всегда были не больше, чем мусором. Родившиеся недалеко от черты нищеты и бессмысленности жизни. Пытающиеся придать себе ценность любыми способами. Такие люди, как она, неизменно вызывали раздражение. Так было всегда, но Еву отчего-то волновало мнение Сиэля. Почему-то, пусть знала она его недолго, и все дни, что знала, его не любила, ей хотелось, чтобы его мнение о ней было не таким, как сейчас.       Пытаясь отыскать очередной ответ, Ева вдруг поняла, как это бессмысленно. Любое ее оправдание, любое объяснение не интересовало их — потому что она была слабее, чем они. Она отчаянно подчинялась чужой воле, которая была переменчива, как направление ветра. Ева веселила их, занимала их время, жертвовала их расположением — можно называть это, как угодно.       Дыхание ее обуглилось, а внутри все горело. Она действительно проиграла.       — Какая жалость, что Вы не сдержали своих слов, — за своими мыслями Ева забыла о нем — о том, что он никогда не останавливался так просто. — Значит ли это, что они, как и Вы, ничего не стоят?       Он был прав. Нет, он не был. Мысли ее окончательно запутались. За пожаром в груди тянулся полярный дождь. Оторвавшись от разочарованного мальчика, Ева посмотрела на его темную фигуру. Мягкие волосы его блеснули в свете проектора, вновь выбились из-за уха.       И в ней наконец расцвела она. Оглушающая, мучительная, бессмертная ненависть к этому существу. Ева знала — это темное чувство теперь навсегда с ней, его не истребить, и не успокоится оно до тех пор, пока Себастьян Михаэлис не покинет ее жизнь.       — Сиэль, — плевать, кем она была в их глазах — Ева будет пробовать еще и еще, пока не убедит их в своей правоте. — Я не собиралась врать тебе.       — Ты поэтому так настаивала на том, что Пиллингтон и Барлоу знакомы? — Сиэль разочарованно хмыкнул. — О, дьявол.       Нет. Кем бы они не считали ее, Ева не была этим.       — Где доказательство, что эта подпись не подделана? Разве в девятнадцатом веке есть протоколы защиты? — голос ее стал похож на запах истлевшей бумаги. — Цифровая подпись? Отпечатки пальцев? Что-то из этого?       — Изволь говорить внятно, если хочешь, чтобы я тебя понял, — процедил граф.       — С чего я должна доверять тому, что вижу? — парировала Ева. — Это всего-лишь подпись. Если я знаю чужой почерк, я могу его повторить и подделать документ. Разве нет? О чем мы, блядь, спорим.       — Следите за выражениями, — дворецкий ткнул в нее этим, словно щенка в ковер, и Ева глубоко вздохнула, стараясь взять под контроль разворошенные огнем эмоции.       — Все, что может быть подделано — будет подделано. Деньги, голос, личность, война. Из такого я мира, — сказала она спокойнее. — Я не могу поверить в подлинность, не проверив.       Сиэль ничего не ответил, и вид у него был такой, словно он мало понимает, о чем она говорила, пусть граф и старался прикрыть это за равнодушием и цинизмом. Ох, подумала Купер, и что прикажете ей делать?       — Цифровая подпись — это как бы твой личный шифр. И только у тебя есть к нему доступ, — Сиэль бегло взглянул на нее, и Ева зацепилась за это. — Например, шифр лежит у тебя... в сейфе, но его не может открыть никто, кроме тебя, потому что только ты знаешь код.       — Я могу вскрыть сейф, — хмыкнул под нос Сиэль.       — Нет, не можешь.       — А если кто-то узнает код? — Ева постаралась сдержаться от резкого комментария:       — Это невозможно.       — Это даже очень возможно, — ответил Сиэль с умным видом. — В основном на всех сейфах стоят комбинационные замки. Чтобы вскрыть подобный, нужно поворачивать циферблат против часовой стрелки и слушать щелчки до...       — Я поняла, — Ева прекрасно знает, как взломать сейф, она играла во все части Resident Evil. — Просто представь, что замок нельзя взломать, это условие.       — Так не бывает, — поспорил Сиэль.       — Нет, бывает.       — Тогда, любой сейф можно взорвать, — сказал он, отмахнувшись от ее доводов. — Ты не знала?       О, дьявол, подумала Ева.       — Сейф — это метафора, — у нее уже начинала болеть голова. — Нет никакого сейфа.       — Значит, кто угодно может украсть у меня мой Тайный Шифр, — парировал граф. — Не пудри мне мозги.       — Сейф — это проверка на биометрию. Программа сканирует твое лицо, и...       — Я не знаю такого слова «сканирование», — цыкнул Сиэль.       И кто из них двоих еще идиот, подумала Ева. Сиэль, вообще, по ее мнению слишком уверен в себе, учитывая, сколько всего он не знает.       Она заскрипела зубами, пытаясь найти вразумительные слова.       — Свидетель проводит процедуру и подтверждает, что твое лицо принадлежит тебе.       — Какой в этом смысл? — он фыркнул громче прежнего. — Кому еще оно может принадлежать?       Ева скоро сойдет с ума.       — Подумай.       — И это — твои небылицы, которые должны спасти тебя ото смерти? — цыкнул граф, спустя долгое время наконец потянувшись к чаю. — Не смеши меня и, будь так добра, постарайся придумать что-то другое.       — Не моя вина, что мыслительный процесс тебе тяжело дается.       Он посмотрел на нее из-за чашки.       — Перестань грубить.       — А ты перестань так смотреть на меня, — отбила Ева. — Что? Злишься, потому что не можешь доверять мне?       — Я никому не доверяю, — ответил Сиэль, прищурившись. Она тяжело вздохнула:       — Как я сразу не догадалась.       — Ты соврала мне, — о, сколько злобы было в его голосе, Ева могла наесться ей до смерти. Она постаралась не поддаваться чужому гневу, холодно ответила:       — Зато мы нашли ее настоящее имя. И доказательства.       — Себастьян нашел, — поправил ее Сиэль, и только его юный возраст заставил Еву проглотить новую порцию оскорблений. Если Сиэль его так обожает, путь поцелует своего слугу на ночь, ей похрен. — Ты почти ничего не сделала.       — Считай так, если хочешь, — Ева взглянула на проектор: пыль теплого воздуха мелькала в его луче. Граф действительно хотел, чтобы она доказывала ему очевидное? — Что взять с ребенка, который не понимает простых вещей.       — Перестань порицать меня за мой возраст.       — А то что? — передразнила она. — Сбросишь с крыши? Справиться самому сил хватит?       — Мне ни к чему марать руки, — лицо Сиэля исказило высокомерие.       — «Марать руки» — это значит «не быть слабаком»? — Ева чувствовала, как спор их растягивается на бесконечные километры — один и тот же, один и тот же. Почему они не могли просто договориться? Но и остановить она себя не могла. — Сила, титул, связи. За тебя все сделали другие. Хоть чего-то в своей жизни ты добился самостоятельно?       Не то, чтобы не могла — Ева не хотела.       — Столь многого, что в твоей голове не поместится список. А что насчет тебя? — с презрением спросил он. — Расскажи о своих заслугах. Вряд ли разговор будет долгим, — Сиэль наклонил голову набок, окинув ее оценивающим взглядом. — Ты не справилась даже с такой простой задачей, как переговоры. Но я с удовольствием узнаю, в чем ты хороша.       Ева молчала.       — Давай же.       — Я не заключала контракт с демоном, — с чего ей вообще пришло в голову произнести это. Что-то неосознанное шелохнулось в ней. Ева подумала об этом — о том, что случилось с ними с братом в тот год. — В отличие от некоторых, я предпочитаю решать свои проблемы сама.       Взгляд Сиэля дрогнул в неприязни и злобе, и он поспешил ответить ей особенно презрительно:       — И к чему же это тебя привело? Разве сейчас ты свободна?       — Чем ты ему платишь, — в груди кольнуло, словно его слова вырезали что-то в ней. — Явно не деньгами?       Но Ева не могла перестать себя защищать.       Кто из них был наиболее свободен. Она, чье положение зависело от его настроения, или Сиэль, разделяющий с этой тварью каждый свой день? Ева просто хотела, чтобы все это закончилось. Ей стоило перестать спорить, попросить прощения, встать на колени — что угодно, лишь бы они отпустили ее судьбу. Но какой в этом смысл, подумала она следом. Ведь милосердия не было в их сердцах.       — Вместо теплой гостевой мне стоило поселить тебя в подвал, чтобы ты поняла свое место? — да, чего-то похожего она от него ожидала. — Но я делю с тобой один стол, — продолжал Сиэль, — не затыкаю твой рот, только если мне не надоест слишком сильно. И я задал тебе вопрос: разве сейчас ты свободна? Ответь на него.       — Засим, мой доклад окончен, — дворецкий поклонился им, перебивая их спор. Губы его дрогнули в предвкушении. — Значит ли это, что господину стоит озвучить имя победителя?       В сердце укололо, хотя Ева уже знала исход игры. Разочарование подступило к ней, коснулось лопаток, и Купер усиленно от него отворачивалась. Сейчас нельзя предаваться эмоциям. Надо понять, что ей делать дальше. Придумать новый план, сбежать, покинуть страну, что угодно. Она поднялась из-за стола.       — Хотите поиграть в догонялки? — спросил Себастьян, ехидно улыбаясь.       — Называй это как хочешь, — ответила Ева, не глядя на него. — Но я не буду сидеть сложа руки, позволяя Королеве себя поймать.       — Я задал вопрос, но не услышал ответ, — голос Сиэля заставил ее остановиться. — Если не знаешь, я отвечу вместо тебя. Подумай, можешь ли ты назвать себя свободной, если даже твое настроение зависит от моей милости — просто помни об этом, когда будешь засыпать сегодня вечером, — Ева усмехнулась в сторону. Сиэль поддался вперед, складывая руки в замок. — Не веришь? Тогда смотри внимательно.       Новые угрозы. Унижения. Ева уже слышала их, словно будущее ей было известно. Граф внимательно посмотрел на нее, и сказал.       Но почему-то совсем другое:       — Я не расскажу о тебе Королеве.       В ее сознании что-то лопнуло. Ева замерла на месте.       — Несмотря на то, что ты проиграла, я проявляю к тебе милосердие, — продолжал втолковывать ей Сиэль. — За твой проигрыш не последует должного наказания.       Ведь она старалась, чтобы предотвратить это. Лезла на рожон, проиграла, а он просто передумал?       — Ты… — что?       Ни с того, ни с сего Сиэль просто передумал?       Пусть это будет шуткой — была ее первая мысль. Безусловно, Ева хотела сохранить свой секрет, но она должна была победить, ей не нужны были жалкие подачки. В последнюю очередь Ева хотела бы висеть в списке его должников, и, потом, она ведь старалась, она должна была получить свою свободу сама.       Зачем Сиэль тогда вообще все это затеял? Ему так нравилось наблюдать за ее метаниями? С каких пор он задумал подобное? Решился ли Сиэль только сейчас, или знал исход с самого начала? Мог он предвидеть, что они заговорят о свободе. Ева сомневалась в подобном. Но, соревнуясь с дворецким, она не заметила, как граф вышел на поле битвы, и в итоге их игру победил именно Сиэль Фантомхайв.       — Кажется, твое настроение переменилось, — гнев его смешался с предчувствием своей власти. — Уже ненавидишь меня чуть меньше? — издеваясь, пропел Сиэль.       Еве не оставалось ничего, кроме как спросить прямо:       — Почему ты передумал?       — Я еще должен объясняться перед тобой? — взгляд его в который раз за этот вечер скривился, но Ева видела — в нем уже проступали крупицы удовлетворения. — Как я и сказал — знай свое место.       Но в этом не было смысла. Сиэль был стратегом — он должен был понимать, что в его решениях отсутствовала любая логика. В первую очередь он был слугой Короны, и должен был действовать во благо страны, а Купер не разделяла его это Благо, и по этой причине они пытались повлиять друг на друга. Ева стояла перед ним и чувствовала себя идиоткой. Ей будто снова было двенадцать, и она пыталась понять людей вокруг. Это все — все это было, чтобы… Потому что она… Что за.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не могла найти слов. Сиэль подпер щеку, наблюдая за этим.       — Хочешь сказать «благодарю тебя за твою щедрость и благодетель»?       Ева снова открыла рот, набрав воздух. Граф переглянулся со своим дворецким.       — «Спа-си-бо», — сказал он по слогам, развлекаясь.       — Я умею разговаривать.       — Так продемонстрируй свои блестящие навыки.       Происходящее не укладывалось в ее голове. Он не мог простить ее, ведь милосердия не было в его сердце. Это был очередной его план или ложь — Ева не знала. Купер не обладала силой, чтобы Сиэль с ней считался, и не была его равным соперником. Поэтому терпела все это.       — Или мне сказать тебе, что делать? — ответили ей. — Без меня не можешь решить?       Взгляд Сиэля облизала темная победа. Внутри Евы, против ее воли, задребезжало предрассветное облегчение. Чем бы ни было его решение, если он говорил правду, она была в безопасности. Ей не угрожали пытки, опыты, политические беседы, заточение — что угодно, что мог выдумать любящий свою страну монарх.       Как Сиэль и сказал — Евины чувства действительно зависели от него.       — На этом мы закончим, — устав ждать от нее хоть чего-то, граф прочистил горло. — Я итак потратил на тебя много времени. Завтра я займусь работой, и никто не посмеет меня отвлекать, — Сиэль поднялся из-за стола и жестом приказал своему слуге собрать все бумаги.       — И я, так уж и быть, скажу, что тебе делать, — сказал ей Сиэль напоследок, перед тем, как покинуть столовую. — Наслаждайся гостеприимством и моим недолгим великодушием.       А Ева так и не успела придумать ни один вразумительный ответ.

***

      Зима пропиталась ночью. Окно ее спальни снова царапал ветер. Сквозняк тянулся по полу, и его мелкие колебания она чувствовала голым плечом.       Ева облокотилась о бортик ванной, высунув руку на свежий воздух. Мокрые волосы быстро остывали после горячей воды. Тяжело вздохнув, Ева ненадолго прикрыла глаза. Каждому народу был присущ свой собственный аромат, поэтому, проглатывая чужака, они замещали его собою. Но что было хуже — въедливый запах специй или эта дура, которая снова пыталась прислужить ей в ванной, Купер не знала.       Она не пустила ее дальше порога, потому что была выше и злее, и чуть не прищемила пальцы бедняжки дверью. Аромат прелых листьев и миндаля парил над потолком. Узнать, что, если бы Мэйлин сняла очки, ей бы не поздоровилось, Купер не представилось возможности.       Какой же это был паршивый день.       В горле застрял противный комок, а жалость к себе так и лилась из нее, грозясь наполнить ванну доверху. Ева спрятала лицо в сгибе локтя. Что-то звенело в ней склизко и въедливо. Последние слова Сиэля задели ее. Она действительно была несвободна — Ева знала это — но ужаснее всего было то, что и для них это не было секретом. Она же вела себя не так, как подобает человеку ее положения, оттого их взаимная неприязнь друг к другу росла, словно сорняк в теплице.       Нужно взять себя в руки. Такими темпами Ева сжует саму себя раньше, чем выберется отсюда.       Как ей хотелось быть где-то далеко. Мысли ее качались, словно лодка в отлив. Запах душистых масел оседал на коже, медленно избавляя ее от дыма костра и специй. Пузырьки воздуха скользили вверх по позвоночнику, очерчивали спину. Тело выламывало в расслаблении, и Ева не понимала, чего хочет больше — поскорее выбраться из ванной, или утонуть в ней навеки.       Заметив мочалку, она попробовала до нее дотянутся, но в руке не осталось сил. Наверное, не стоило прогонять назойливую горничную, вяло подумала Купер, чувствуя, как от горячего пара ее развязывает, словно узел. Духота ванной заставила ее мечтать о холоде, и, когда очередная капля воздуха скользнула по позвоночнику, Ева вспомнила озеро.       Ледяное, оно наполняло само ее сердце, а Ева никак не могла оттолкнуть того, кто стоял рядом с ней. Если бы вместо пальцев был нож, он бы разрезал ее вдоль, чтобы выпотрошить.       Сознание ее тонуло в горячей воде. Ароматные травы, которые чья-то рука окунула в купель, прилипли к ее ногам, как мотыльки. Неужели Ева была такой слабой? — рассеянно рассуждала она. Она не могла дотянутся до мочалки или победить демона. У нее были только ее решения, но даже они больше не могли ее защитить. Стараясь всплыть на поверхность, Ева обрекала себя на провал, а вода тянула на глубину, в которой не было ни света, ни тепла.       Привкус недавней ссоры взопрел на языке. Прокручивая их диалог в голове, Купер вновь и вновь приходила к единому выводу: ей стоило молчать больше, говорить аккуратнее, не давить на Сиэля. Ей не стоило защищать себя, не стоило предавать его доверие.       Но разве она могла? Совесть не позволила ей сразу доложить о найденном в Бульдоге — гребанная совесть, ведь доктор Барлоу была единственной, кто дала ей работу; единственной, благодаря которой Ева могла есть и жить в теплом месте. Предать ее, пусть даже и во благо себе самой, оказалось не так уж просто.       Сомнением было то, что она не могла в себе истребить.       Вода с травами пропитала ее, разогрев до предела. Покинув ванную спустя час, Ева вяло подергала звонок у кровати, надеясь как и в прошлый раз увидеть на пороге спальни пожилого дворецкого, который относился к ней с добросердечным почтением. Ей нужна была информация о Королеве, о графе, какие-то книги, она не знала — все, что угодно, чтобы подготовиться к новому дню.       Господин Танака — так он назвал себя, когда Ева спросила его имя — принес ей несколько книг, в которой успели написать не только о старой, но и о новой истории Королевства. Чувствуя, как уснет раньше, чем успеет накрыть себя одеялом, если сядет в кровать, Ева выбрала место за столом у окна, и покрепче закуталась в чью-то шаль. Вместе с книгами пожилой дворецкий принес ей горячий шоколад, и, пусть Ева не любила сладкое, она была благодарна.       От напитка сводило пустой желудок. Купер листала страницы, отрешенным взором окидывая историю Великобритании: от ее языческих истоков до иных дней. Когда-то на этой земле, читала она, жили другие люди, и вера их претерпевала даже яд. Но время шло неумолимо, ведь было страшнее смерти. Поколения сменяли друг друга, а единая кровь мешалась внутри семьи. Англия стала Великобританией — землей, разрезанной на острова ветром и разной верой. Люди, живущие здесь, разучились говорить шепотом, а воду стало травить железо. Города росли, погребая под собой воспоминания. Ни в одном из озер не найти уже ни меча, ни того, кто должен его хранить.       Королева Виктория правила почти целый век, а на горизонте ее страну ждало бремя, которое принесет каждой душе страдание. Но умрет ли Ее Величество, успев его увидать — Ева не знала. История никогда не была ее любимым предметом; из-за учителей, преподававших ее, Купер ее ненавидела, и знала лишь несколько дат.       Сколь многое в жизни она ненавидела.       Мысль ее вдруг зацепилась за что-то, и Еве не сразу удалось ее распутать. Она вновь вспомнила школу, вспомнила, что, в отличие от нее, Скотт учился на отлично, ведь учеба легко ему давалась. Ему все легко давалось; но что так тревожило ее сердце в эту секунду?       А потом закрыла книгу.       Невозможно. Ночь пронеслась перед глазами с помехами. Взглядом Ева нашла повешенное пальто, и подорвалась к нему, достав из кармана телефон. Она нажала на кнопку питания, но тот не работал. В темноте края озера было не видно. Родной голос обжег ей щеку. Скотт сказал ей: Где ты.       А потом…       Две глухие кошки вылизывали друг друга в конце дороги. Это всегда было только предчувствие, но вечеринка закончилась и настал февраль, они зашли в тот дом, Ева увидела пятно на ковре. Ее все время преследовали эти слова. Если бы они не поехали в другой город, если бы судьба их не разлучила. Но время не повернуть вспять, а тебя — все еще, больше, навсегда.       Навсегда.       Ева все смотрела на телефон. Скотт действительно позвонил ей, потому что искал ее. Но ничего не переменилось, небо не разорвало на части, а вокруг все еще стоял тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Ева подумала бы, что случившееся ей лишь приснилось, если бы не дворецкий. Он ведь что-то видел? Мог он лишь издеваться, умело оборачивая ее иллюзию реальностью? В конце-концов, она успела выучить, что веселье — это его ориентир.       Но Себастьян не мог знать о нем. Никто не мог знать о ее брате, ведь то, что с ними случилось, еще не произошло.       Снаружи закричала ночная птица. Телефон замигал, требуя подзарядки, и снова заснул, оставив ее. Ева покопалась в карманах пальто, надеясь, что взяла с собой провод, но там было пусто. Она утомленно взглянула в окно, чуть погодя смиренно возвращаясь на свое место за столом. Сейчас она ничего не могла сделать. Ничего. Снова.       Какая-то сила шептала в ней, но Ева не могла найти над ней ни власти, ни объяснения. Сердце защемило, и каждый новый удар сопровождался колющей болью. С тех пор прошло пять лет, каждый день которых она хоронила в себе это чувство все глубже. Но теперь оно появилось вновь и встало перед ней — ближе, чем вчерашний кошмар, и Ева могла чувствовать запах этой тоски.       Это правда произошло с ней? Каков был шанс, что это повториться? Они говорили по телефону — друг с другом; они говорили, Ева слышала его голос. Скотт был где-то там, на другой стороне, отдавая лишь свой голос, но не самого себя. В этом времени не было сотовой связи. Особенно не могло ее быть в глухом лесу, но Ева ступила на лед. Она помнила, что то холодное черное озеро, колышущееся в темной воде, было покрыто льдом.       Чтение не поддавалось ее воле, и буквы плавали перед глазами. Ева все повторяла это, чтобы не забыть: Скотт позвонил ей. Есть вероятность, что это действительно произошло. Действительно, как и ее появление здесь. Если в этом мире даже демон был возможен, почему бы и этому не произойти. Ей лишь нужно понять, откуда пришел звонок. Но, покуда Купер находится в этом поместье, у нее связаны руки.       Нужно придумать, как выбраться отсюда.       Если постараться, Ева сможет найти способ влияния на Сиэля. Но что это могло бы быть. Про Ее Величество Королеву Викторию почти не писали в книге, и Купер отложила ту в сторону, принимаясь за следующую. Возможно, разгадка пряталась в графском роде, а может быть, ей стоило наконец научиться нормально с ним разговаривать.       Голод доконал ее, а ангел с елки на вкус был, как сладкая пыль. Ева зашелестела страницами, возвращаясь к началу, когда мысли вновь унесли ее в сторону. Она успела съесть еще одну фигурку, как вдруг в дверь постучали. Горькая злость всколыхнулась в ней, вынуждая глубоко вздохнуть. Если эта горничная вновь хотела от нее что-то, Ева…       — Мисс Купер, — раздавшийся из коридора голос заставил ее растерянно захлопнуть книгу. — Это дворецкий.       Сейчас он убьет ее.       Нет, это глупости, Сиэль не отвернулся от нее окончательно. Ева выпрямилась в спине и прислушалась к собственному голосу, стараясь, чтобы он звучал холодно и непобедимо.       — Что тебе нужно?       Вместо ответа дверь вдруг открылась, и на пороге показался тот, кого она хотела видеть меньше всего. Ева схватилась за подлокотник, стараясь унять разгоняющий кровь страх. Ей нужно бежать отсюда, поняла она, увидев его фигуру. Бежать как можно скорее, потому что ежедневных встреч с ним Ева больше не выдержит.       — Я не разрешала входить, — она нужна Сиэлю, повторила себе Купер, он не убьет ее.       — Ах, значит я неверно истолковал Ваш вопрос, — Себастьян уверенно прошел в спальню, выкатив перед собой серебряный поднос. — Вы предпочитаете вести беседы сквозь стену? — едко предположил он.       Поймав ее взгляд насильно, дворецкий вскинул бровь, ожидая, когда на его острую реплику Ева сможет найти ответ. Но страх сковал горло, словно это была их первая встреча. Рядом с Сиэлем ей было намного легче. Если не граф, то пусть кто-нибудь третий — кто угодно, но будет здесь.       — Где горничная? — лицо Себастьяна дрогнуло в намеке на сладкую улыбку.       — Разве Вы не прогнали ее?       Ева мельком взглянула на тележку с посудой. С их последнего разговора прошли долгие часы, и голод выел Купер настолько, что стало невыносимо.       — Что тебе нужно?       — Я пришел узнать, чем Вы заняты, — ответил Себастьян, закрывая за собой дверь. Что за идиотская отговорка, подумала Ева.       — Тебе больше нечем заняться?       — За сегодняшний день Вы ничего не съели, — принялся укоризненно объяснять дворецкий, пропустив ее колкость мимо ушей. — За вчерашний — едва ли справились с завтраком, а накануне питались лишь яблоками. Стоит ли мне привести и другие аргументы, или Вы наконец соизволите отужинать? — он поднял клош, и послышался короткий звон. — Легкий куриный суп с мидиями, позволит избавиться от голода, не вызывая тяжести в животе. И тар-тар из окуня, обыкновенно закуска, сегодня же однако — основа ужина, которому под силу насытить Вас, — проговорил он. — Для начала.       При виде еды у нее зачесались зубы — как же Ева хотела съесть это.       — Я ничего не просила, — сухо отрезала Купер.       — Тогда, считайте это не моей рабочей обязанностью, а унижением для проигравшего, — ответил Себастьян так, словно не придал никакого значения ее словам.       Сверкнув холодной улыбкой, дворецкий принялся сервировать стол и заменил старую свечу новой. Аромат ужина коснулся ее, заставляя поддаться влечению. Ева едва отодвинулась, продолжая впиваться пальцами в подлокотник.       Она не ожидала, что он придет к ней… нет, она считала, что в следующий раз они встретятся только завтрашним днем. Почему он не оставит ее в покое.       — …Я вижу, кто-то уже позаботился о Вас? — Купер оторвала взгляд от тарелок, бегло распутывая свои мысли. Белоснежная перчатка дворецкого держала чайную пару с какао, который она успела выпить лишь наполовину. Себастьян вскинул бровь, ожидая ответа.       Ева вдруг почувствовала себя странно. Словно ее поймали на воровстве, но она ничего не делала.       — Господин Танака принес мне его вместе с книгами, — она даже не поняла, что заставило ее ответить ему. Это было знакомое чувство, как в детстве, когда Ева притащила какую-то дрянь в дом, и ее отчитал отец. Дворецкий хмыкнул и, даже не спросив, будет ли она допивать, поставил горячий шоколад на поднос за своей спиной. Ева молча проследила за его жестом.       Что за ситуация.       — Для того, кто пережил сегодняшний день, Вы выглядите весьма свежей, — Себастьян достал китайский чайник и принялся разливать заваренные для ужина травы. — Я рад, что пребывание в поместье и горячая ванна смогли успокоить Вас.       — Ты не умеешь подавать еду молча? — Купер прислушалась к легкому звону посуды. Чувство голода в компании дворецкого превращалось в тошноту, и Ева едва держала себя, чтобы не сблевать на чужие туфли. И он ведь знал об этом, не мог не догадываться, что был источником ее ненависти и злобы, которые, едва отступив, снова вернулись и душили ее.       И как он смел говорить с ней так, словно ничего не случилось.       — Уходи.       — Не поймите меня неправильно. Я не смеюсь над Вами, — Себастьян поставил перед ней скромную чашку. — Я потому и пришел сюда в столь поздний час, ведь полагал, что Вы будете в упадке сил. Но увиденное удивило меня.       Он говорил складно, но мягкости не было в его голосе. Дурное предчувствие коснулось ее. Ева заметила движение краем глаза, прежде чем поняла, что он наклонился к ней. Она резко отпрянула.       — Мисс Купер, — она ненавидела то, как он обращался к ней. Ева подняла голову, встречаясь с глазами, в которых плескалось тяжелое черное море. — Вы хоть знаете, как сейчас выглядите?       Снова это выражение на его лице. Блядская точка сохранения. Она знала это лицо, видела этот взгляд, увлеченный собственным голодом, много раз. Много раз?       — Я не чувствую Ваших страданий, — продолжал Себастьян, положив руку на спинку ее кресла. Ева дернулась от этого жеста, забыв о том, как глупо это выглядит. — Вы снова полны размышлений. Сочиняете план на завтра? — он хмыкнул. — Иначе зачем Вам все эти книги.       Что он здесь делал. Он пришел снова повеселиться? Сейчас было слишком поздно для ужина, но дворецкий побеспокоил ее. Мог слуга самовольно заходить в гостевые комнаты? Что-то подсказывало Еве, что так не должно быть.       — Чего ты хочешь?       — Разве сегодня Вы не потерпели фиаско? — Себастьян чуть склонил голову, скользя по ее лицу внимательным взглядом. — Я думал, Вы будете убиваться из-за проигрыша. Он был так уморителен.       Если бы у нее было оружие против него.       Интересно, были ли демоны смертны? Наверняка, ведь даже вселенная имеет последний день. Раз так, возможно когда-нибудь Себастьяна кто-то убьет. Что-то звенело в ней, заставляя поверить в то, что Ева хочет быть тем человеком. Она была бы не против доставить ему хоть каплю боли. Она бы хорошо постаралась, подумалось ей, и после всего случившегося она заслужила, чтобы у нее это получилось.       Удивительно, как несколько слов способны на нее повлиять.       Себастьян улыбнулся, заметив, как ее взгляд потемнел. Он склонил голову, и в этом движении прорезалось дремавшее доселе лукавство. Какие-то слова так и вертелись у него на языке — Ева видела, как они кололи небо своей сладостью.       Но Себастьян ничего не сказал.       Его рука потянулась к книге, лежащей на столе перед Купер. Дворецкий выпрямился, словно решил бросить дело, которым был поглощен.       — Значит, о Вас схлопотал господин Танака, — он поднял книгу, окинув приторно-скучающим взглядом. Ева вскинула брови, наблюдая за его кислой интонацией. — Вы решили изучить историю Королевства? Вам неведомо, что секретов здесь не написано?       — Любые знания обладают ценностью, — защитилась она от его душного упрека.       — Любые ли? — Себастьян прикрыл лицо книгой, издеваясь. — В этих метаниях Вы теряете ценное время. У Вас и без того с ним проблемы.       — И что я должна сейчас делать, по твоему?       — Хм, — он сделал вид, что всерьез задумался. — Страдать.       Ева бы хотела причинить ему хоть каплю мучений, определенно. Лучше как можно больше.       — Любой на Вашем месте бы предавался страданиям, — продолжал настаивать Себастьян. — Вас обвели вокруг пальца, словно дитя. Ах, но ведь Вы были так близки к победе. И сколь тяжело Вам дался путь к ней.       Ева заскрипела зубами, чувствуя, как страх отпускает ее тело, сменяясь знакомой утомляющей злостью. Ей не нужно было вестись на его провокации, но она не могла.       — Ты так уверенно говоришь о том, как мне надо себя вести. Слишком часто проигрывал?       — Я повидал много подобного, — ответил Себастьян. — Знаете, в чем Ваша проблема?       Это слово укололо ее. Проблема? В ней нет проблем, Ева итак сражается на последнем дыхании. Она определенно точно заслужила победы. Заслужила не завидовать ему и его положению.       — Вы не можете принять, что в Вашей судьбе — проигрывать, — сказал дворецкий, глядя на Еву сверху вниз. — Заблуждаетесь, будто Вам по силам одержать верх, вместо того чтобы найти союзника.       Купер не понимала.       Он вновь выворачивал все наизнанку, а день становился ночью, стоило ему ступить на улицу. Они оба соревновались за одобрение графа — Ева и демон, и это было неизменным. Что это за слово — «союзники».       — Ведь и растения, и звери знают, что нужно проявить покорность перед сильным, — Себастьян вновь смотрел на Еву с разочарованным снисхождением: — Отчего же Вам не дано это никак понять?       — Я думала, мы соперники, — парировала она.       Ведь они не могли ими не быть.       — Это слово подразумевает равенство, — поправил ее Себастьян, и Ева вдруг снова вспомнила, как он сказал ах…       Недостижимая вещь.       — Поэтому я не склонен бахвалиться своей победой, — он никогда не воспринимал ее всерьез. — Так и Вам не стоит множить в себе печаль, — равенство между ними было недостижимо. — Или Вы вправду считали, что сможете победить меня?       Купер опустила голову. Грудь сдавило, словно ее зажало в железную могилу. Влажные пряди волос упали с плеч, скрыли ее лицо. Она услышала чужие движения, но не заметила этого.       Ева действительно в это верила.       — Стоит ли мне поблагодарить Вас за то, что поднимаете мне настроение? — у нее не было другого выбора. Себастьян принял ее игру и следовал правилам. А сейчас говорил, что никогда не считался с ней?       — Или правда слишком горькая на вкус?       Легкий сквозняк рябел по комнате, разнося по ней Евины чувства, что испытала она за сегодняшний день. Как сказал ей Сиэль, Ева действительно не была свободна. Если бы Купер была подобной им, ни граф, ни демон не смотрели бы на нее так. Не были бы для нее недосягаемым превосходством.       — Судя по всему, Вам не справиться с ней, — Себастьян хмыкнул, наблюдая ее минутную слабость. — Если Вам угодно заблуждаться, я не буду настаивать, — воздух всколыхнул едва заметный запах трав. Евины волосы выбились из-за уха, и он заправил ее влажный локон. — В конце-концов, немощный находит счастье в утешении.       — За что ты меня ненавидишь?       Сегодняшний день изранил Еву сильнее других. Она больше не могла, она не выдерживала. Видела потолок палатки перед глазами.       — Ненависть? — в его глазах проступила скука, заставив ее усомниться. Купер подняла взгляд, не заметив, что вела ее чужая рука. — Два дня назад Вы сказали, что я лишь имитирую человеческие эмоции. Но сегодня считаете, что мое сердце сковало столь крепкое чувство?       Чувствуя, будто теряет равновесие, Ева снова хотела опустить глаза, но едва заметила, что его рука держала ее за подбородок.       — Уверяю Вас, мои мотивы исключительно добросовестные, — сказал Себастьян, возвращая ее внимание к его голосу. — Не сочтите мои слова грубостью, но то, что я испытываю к Вам, можно назвать симпатией.       Ей было так плохо.       Этот разговор — все в нем; все в его голосе, жестах, движениях, в его словах приносило ей боль. Ей нужно бежать из поместья, думала Ева, ежедневные встречи с этим существом отравляют ее так сильно, что даже она сама способна почувствовать это. Ее обнял ужас, и кровь стучала, из-за чего Ева не почуяла чужого прикосновения к своей опаленной щеке. Себастьян мазнул по ней пальцем, растирая холодную мазь. Она думала о другом.       — …Симпатией?       Почему он сказал это слово.       — Конечно.       Злость наконец оставила его взгляд, сменившись чем-то другим. Ласковое снисхождение опустилось на Еву, и в груди потеплело от жажды и стыда. Почуяв это, Себастьян улыбнулся охотнее.       — Люди, которые делают все, что им скажут, сломив свою гордость, мне очень нравятся.       Ева вздрогнула оттого, что скулу пробило током. Запах лечебных трав въедался в нее вместе со словами дворецкого.       — Вы сделали все, что в Ваших силах, дабы выполнить волю моего господина, — вкрадчиво объяснял Себастьян, вновь касаясь щеки тогда, когда это было больше не нужно. — Вы так старались, что обрекли себя на страдания, но ни разу не свернули с пути. Что это, если не преданность, которую следует поощрить?       Он мягко прищурился, и от этого незаметного жеста Еве стало жарко. Аромат холодной мяты и зверобоя подкрался к ней, и ноющая боль разошлась волной по лицу. Вчера ночью у озера происходило что-то подобное, но Купер забыла, о чем они говорили. Тот взгляд, жаждущий ее кровь… конечно, сейчас демон просто глумился над ней. Ева пыталась себя успокоить.       — Даже собак награждают, когда они выполняют команду, — сказал Себастьян.       — Я тебе не питомец.       Дворецкий зачерпнул из баночки еще мази, усмехнувшись от ее мгновенного ответа.       — По-моему, Вы идеально подходите под это определение, — выдал он, незаметно возвращаясь к своему занятию. — Во всем этом поместье только одна Вы не приносите никакой пользы, но радуете глаз, а мой господин кормит и играет с Вами.       Ева едва сдержалась, чтобы не зарычать в ответ.       — Пошел вон.       — Вы все еще злитесь на меня? — в его глазах вновь мелькнул осколок холодной ночи. — Я ведь сказал Вам, мисс Купер.       Ей больше нравилось его снисхождение.       — Я помогу, если Вы попросите.       Ева посмотрела в сторону. Себастьян был прав, она знала это.       — Но разве Вы звали меня? Или просили о помощи?       Нет.       Ева должна была лучше себя защищать. Но такого никогда не происходило с ней — никогда, она не помнит, чтобы такое происходило. Собственная слабость травила ее, как охотник животное по весне. Ей нужно было сдаться еще в самом начале, попросить его помощи, и ведь он предоставил Еве несколько шансов, чтобы сделать это. Возможно ли, поступи Ева так, Себастьян подарил бы ей победу? Ей нужно было быть послушной, но Купер не хотела, не хотела, она не хотела.       — Не стоит поддаваться таким пустяковым ситуациям. Разве случилось что-либо, заслуживающее Ваше внимание? — Себастьян, бесспорно, мог говорить об этом легко, ведь дворецкий был тем, кто вышел из палатки, повернулся к ней спиной. Вопреки своей воле Ева ожидала, что он спасет ее. По какой-то причине она не была готова к тому, что он не спасет. Не за просто так.       Он был прав, ничего не случилось. Чужой запах специй уже покинул ее, и прикосновений не было, значит — ничего не было. Если Ева хотела стать сильнее, ей не стоило мучится из-за этого.       — Игра не может проходить безболезненно, иначе теряется риск, — объяснял Себастьян, убеждая ее, и Купер была согласна. Пальцы его были теплыми, мазь — прохладной. — И, конечно, все стороны должны понимать, как далеко они готовы зайти.       Пусть это был не предел его подлости, Ева не хотела знать большего. Но она бы все равно попыталась вновь — попыталась его победить, даже если их игра для него закончилась. Завтра настанет новый день. Будут ли у нее еще шансы?       — Как я сказал, Ваша преданность заслуживает поощрения, — дворецкий вытер пальцы платком, стирая остатки мази. Ева подняла на него мрачный взгляд.       Себастьян натянул перчатку, скрывая за ней что-то черное — она не успела заметить. Его зрачок мелко забегал. Себастьян коротко осмотрел ее лицо и сделал какие-то собственные выводы, после чего удовлетворенно хмыкнул.       — Вы можете попросить о скромной услуге, и я выполню ее для Вас.       Заметив, как Ева прищурилась, он поучительно добавил:       — Не позволяйте гордыни отвернуть Ваше лицо от возможности, которая перед Вами открылась.       Интересно, были ли демоны смертны, вновь подумалось ей. Наверняка, ведь даже вселенная имеет последний день. Когда он настанет, поняла Ева, она хотела быть рядом с ним.       — Не смотрите на меня так, — сказал вдруг Себастьян. — Вам стоит почитать Ницше. Может, тогда Вы станете осторожнее.       Бездна стояла перед ней, обнимала взором. Вчера он уже говорил что-то похожее.       — Хотя, лучше не стоит, — неизвестная ей причина заставила его быстро передумать. — Будьте самой собой, мисс Купер.       Сбитая с толку, Ева замешкалась. Себастьян нацепил на лицо очередную улыбку, потянулся и надавил на щеку пальцем так, что синяк заболел.       — Вам это очень идет.       Ева дернулась, зашипев, и прикрыла щеку рукой, только сейчас окончательно замечая чужое прикосновение.       Что это за ситуация.       — Я должен покинуть Вас, — будто услышав что-то снаружи, Себастьян выпрямился и закрыл баночку с лекарством. Дотронувшись до своего лица, Купер только сейчас поняла, что удар от пощечины охлаждала мазь. — Мне нужно готовить господина ко сну.       Перед ней вновь предстал лишь дворецкий, спрятав его самого.       Наконец-то — с очевидным облегчением в душе подумала она. Их разговор выпил из нее последние силы, и в Еве не осталось терпения даже на книги. Пламя свечи пару раз мигнуло, бросив на лицо Себастьяна жирный свет. Ева чувствовала, что все ее эмоции и мысли проступили на поверхность, словно кожу расписали в чернилах, но больше не могла себя контролировать. Несколько мгновений застыв неподвижно и читая ее, Себастьян взялся за ручки подноса и покатил тот к двери.       Он, конечно, мог еще многое сделать. Но ему нужно было идти.       — Обязательно отужинайте, — сказал он напоследок. — Любой забеспокоится, когда его питомец отказывается от еды.       Она одарила его пронзительным взглядом, который был ожидаем, но все равно забавлял. Себастьян коротко поклонился, оставив мисс Купер в своем одиночестве.       Сквозняк всполыхнул воздух, потянув его в темноту коридора. Стоило Себастьяну отойти на пару шагов от двери, за его спиной послышался щелчок замка. Весьма вовремя, подумалось ему, учитывая, что еще несколько минут назад он заметил чужие шаги.       Зима стучалась в окна и прижималась к стенам поместья, прислушиваясь. Ее дыхание всегда влияло на чутких людей, и ему не могло не нравится это. Себастьян прошел еще половину следующей комнаты, как впереди показалось движение. Пламя свечи легло на дальнюю картину, подарив ему время подготовиться к новому разговору. Себастьян мысленно проверил, выглядит ли достаточно человечно для встречи с другим в темноте.       — Господин Танака.       Мужчина остановился на почтительном расстоянии, в одной руке, подобный императору, несший канделябр; в другой легкие закуски на серебряном блюдце. Увидев Себастьяна, Танака почтительно склонил голову.       — Мои глаза уже не те, что в молодости, — признался он слишком сердобольно для того, кто предпочитал не подходить к Себастьяну близко. — В этом сумраке я не сразу разглядел Вас. Откуда Вы следуете?       Пусть Танака уже заметил тележку перед ним и все понял, Себастьян все равно заглянул себе через плечо.       — Мне показалось, наша новая гостья желает отужинать, — ответил он.       — Мне тоже так показалось, — согласился Танака, объясняя свой визит в пустующее гостевое крыло. Заметив чайную пару на тележке, он спросил: — Горячий шоколад не пришелся ей по душе?       Для того, кто причитает о своих глазах, пожилой мужчина видел предельно ясно, подумал Себастьян. Он без сожалений ответил:       — Увы.       — Кем является эта гостья для господина? — решив оставить притворство, Танака сказал напрямую: — Слуги обеспокоены. Горничная сообщила, что нашла при ней странную вещь. Пусть на теле ее нет следов от битв, мы все же полагаем, что она может быть...       — Вам не стоит переживать до тех пор, пока я не сообщу Вам обратное, — остановил его Себастьян. — Или Вы считаете, что молодой господин теряет хватку, и более не способен заметить подле себя предателя?       Тронутый своим самым главным и неизбежным страхом, Танака опустил голову.       — Я не вправе думать о таком, — ответил он.       — Я счастлив знать, что горничная не позабыла о своих обязанностях, — холодно отозвался Себастьян. — Но если слуги обеспокоены, им стоит сообщить об этом мне, Вы не считаете?       Даже ее юродивое зрение не помешало Мэйлин проверить гостью поместья, что было правильно, думал Себастьян, ведь он сам же однажды ее этому научил. Но новость о чужой исполнительности не обрадовала его. Он картинно улыбнулся, добавив:       — В этих прелестных закусках нет ничего, что может мне не понравиться?       — Конечно, нет, Себастьян, — бровь его дернулась. Себастьяну не нравилось, когда к нему обращались по имени, ведь, в конце-концов, оно не принадлежало ему. Исключением, конечно, был только его господин.       Заметив, что сходит с рельсов этикета, Танака поспешил себя остановить:       — Гостеприимство поместья Фантомхайв достигается безукоризненной и безупречной работой его слуг.       — Вы совершенно правы, — Себастьян прошел мимо пожилого дворецкого. — Не забывайте отдыхать, господин Танака. На сегодня Вы сделали все, и даже больше.       Мужчина молчаливо поклонился ему, и выпрямился лишь тогда, когда беззвучные шаги Себастьяна окончательно стихли. Свет свечи было коснулся его плеч, но тьма его съела раньше, чем ему это удалось. Какое-то время Себастьян прислушивался к тому, попробует ли пожилой дворецкий постучаться в чужие покои. Хранимый лишь своим пламенем, тот остановился у двери в гостевую спальню, но через мгновение двинулся дальше.       Призрачно усмехнувшись, Себастьян продолжил свой путь по неосвещенному поместью. Легкий аромат мази до сих пор следовал за ним, полюбив его левую руку, и даже ткань перчатки не смогла усмирить его. Мысль его текла неспешно, вторя его шагам. Отрадно было слышать, что слуги работают даже по ночам, но их своеволие не было Себастьяну выгодно. Тогда, что же стоило сделать завтрашним утром?       Достав часы из кармана, Себастьян сверился со временем. К его глубокому сожалению, он почти что опаздывал. Ему не стоило отступать от своего изначального плана, рассудил он, понимая, что теперь ему придется отвлечься на то, чтобы вымыть руки. Его господин развлекал себя ленивым кроссвордом в постели, и не ждал появления своего слуги, но Себастьяну не стоило задерживаться. С самого начала он собирался лишь оставить ей мазь. И пока не распознал, что побудило его прикоснуться к мисс Купер.       Вчерашняя их близость была лишь способом влияния на нее — однако, безуспешным; сегодня же Себастьян не был столь расположен и великодушен к ней, чтобы играть. В этот час, когда ночь предвещала свое скорое появление тишиной жизни, он чувствовал, что его настроение не было идеальным. Господина действительно нужно было готовить ко сну, но Себастьян не думал о нем.       В сегодняшний вечер сердце мисс Купер не справилось. Она посмела опустить взгляд, хотя всегда стремилась стойко его выдерживать. Оттого ему захотелось вернуть его, и Себастьян потянулся за ним, заставляя мисс Купер смотреть на себя. Лицо ее горело в легкой температуре. На ней был след другого — и каждый, у кого были глаза, мог заметить это.       Означало ли это, что он увлекся?       Должно быть, ее предел был ближе, чем Себастьян предполагал. Было ли дело в страхе женского унижения или в чем-то другом — это ему было неизвестно. Но, играя с ней, он почти уничтожил мисс Купер, а разве этого он хотел? Он полагал, что нет.       Себастьяну было интересно другое, ведь за свою суть он научился убивать; было время, когда ему не было равных в этом. Его природа вынуждала знать и чуять, как стоит лишить человека жизни, и на заре своих лет Себастьян развлекал себя разными способами. Поэтому успел понять, что это не было истинным для него удовольствием.       Значит, он совершил ошибку, посеяв в ее душе еще большую ненависть. Себастьян полагал, что будет рад ее терпким темным страданиям — рад тому, как они обжигают ее, впитывая в себя. Но этого не происходило, ведь не он был их истинным источником, и именно это подталкивало его не думать о молодом господине, которого следует готовить ко сну — а думать о чем-то другом.       Почему он не был доволен.       Это зудело в нем с тех пор, как мисс Купер покинула столовую. Стучась к ней в комнату вечером, Себастьян надеялся, что разговор с ней развеселит его. К тому же, он подарил ей услугу, и полагал, что мисс Купер найдет нескучное ей применение. Но за весь разговор она не сказала ему ничего, что могло его развеселить. Ее лицо уродовал след чужой руки, и это было жалкое, никчемное зрелище. Со скорбью в душе он почти честно признался, что она действительно не была для него соперником.       От человека этого стоило ожидать.       Себастьян решил подать господину горячее молоко, и за свою вольность был обтыкан иголками с головы до пят. Но спустя жалкий час граф забылся сном. Оставив желанную душу, Себастьян выбрался из поместья. Поймав на крыше зимний гром, он пересчитал биение людских сердец. Господин Танака бодрствовал, в то время как остальные слуги спали. Шев-повар дремал на посту по-армейски, поэтому ему стоило быть тише. Мисс Купер тоже потушила свет, но прислушиваться к ней он более не хотел — Себастьян все еще не распознал причину своего неважного настроения. Сперва он подумывал найти спокойствие в кошках, но быстро понял, что в таком состоянии ему не следует наведываться к ним. Никакой питомец сейчас не порадует его, только если он не размозжит его череп и не выпьет из горячего тела кровь.       Нет, если бы это привело его в равновесие, Себастьян убил бы всех кошек в округе — ах, как печально было бы ему, как он страдал, но удовольствие затмило бы его разум. Безынтересно наблюдая за графскими угодьями, он пытался понять, с какого момента позволил своей сути взять над собою власть.       Люди никогда не были тем, что он жаждал постичь. Наблюдение доставляло ему удовольствие, но быть одним из них, не слить их с собой, но слиться с ними — Себастьяну это всегда претило. Юный возраст его господина требовал от него чуткости и аккуратности, должно быть, поэтому он заигрался в привязанность. Однако, Себастьян не знал, чего хотел от мисс Купер. Неужели он успел построить на ее счет какие-то ожидания? Ведь, сколько бы он ни притворялся идеальным дворецким, постучать в ее покои этим вечером его заставила не жалость или долг принести гостю ужин.       Мисс Купер вновь это делала. Не предавалась страданиям. Ни тогда, когда господин швырнул в нее чашку. Ни рождественским утром, ни этим днем. Бесспорно, это его подкупало. Сила слабого существа всегда была ему интересна, и Себастьян не мог идти против этого. Их игре стоило затянуться еще на какое-то время, подумал он, дыханием впитывая ночь. Всенепременно, завтра настанет новый день.       Недовольство его лежало перед Себастьяном на ладони. Оказавшись наедине, он все же смог признаться в том, что у него была одна теория. Ее прозаичность расстраивала его, но, чем дольше он размышлял об этом, тем увереннее склонялся к смирению. В конце-концов, даже научившись жить бок о бок с людьми, Себастьян не мог отрицать то, кем сам он являлся, и чего жаждал.       Сердца в поместье стучали ровно и мирно. Что же, подумал Себастьян. Он мог оставить их ненадолго.       Холод вцепился в его тело, пытаясь его погубить, но ему было нипочем. Тень его мелькнула над соснами, заставив ночного зверя взвыть на другом конце леса. Себастьян вдохнул полной грудью, чувствуя, как, будучи все дальше от господина, едва слабеет их связь — обоюдоострое чувство, которое могло принести ему одержимые страдания, если бы он был слаб и глуп. Но Себастьяну нравилось все: и близость, и разлука, ведь, будучи подле человека, он ел и был сыт; оказавшись в холодной ночи был ближе к тому, чем мог назвать себя. У их контракта было одно важное условие — важное не только для «Сиэля Фантомхайва», но из-за Сиэля Фантомхайва. Оно сковывало его, ведь не мог демон существовать в людском мире таким, каков он есть. Оттого Себастьяна радовало хотя бы мнимое избавление от цепей, которые сам он держал.       Ветер шелестел под ним, напомнив чужое дыхание. Себастьян миновал станцию, которую одарили заклятием:

«…Поэтому иди и освободи меня от этого страха.

Если он истинный, пусть меня не мучит,

если ложный — пусть я наконец перестану бояться».

      Завод трещал от электричества. Себастьян не думал, что окажется здесь вновь, и скука наполнила его шаг, заставляя без интереса разглядывать скелеты машин. Ночная смена играла в карты в подсобке, и до него доносились их разговоры. Несколько печей стояли в центре, похожие на бочки, в которых варили вино. Огонь под ними нагрел все помещение, и, если бы Себастьян был человеком, щеки его бы порозовели. Какое-то время он стоял, рассматривая механизмы и наблюдая, как идет время.       — Вы сами льете металл? — спросил Себастьян, не оборачиваясь. Он услышал, как мужчина остановился на расстоянии стрелы у него за спиной. Высокий градус тихо потрескивал в воздухе.       — Это алюминий, — помолчав, ответил Винсент. — Детали из него в Англии произвожу только я.       Себастьян обернулся через плечо с благоговейной улыбкой. Ожоги от бензиновой лампы успели впитаться в лицо человека, и их происхождение показалось ему ужасно милым.       — Ваш труд достоин похвалы, — электричество горело тускло, с перебоями. Ночная смена уже не играла в карты, ведь Себастьян позаботился, чтобы они не мешали ему. Цыган ответил:       — Я всего-лишь веду бизнес.       Собственная суть просачивалась сквозь оболочку, создавая темные ряби. В любом деле стоит быть терпеливым, поспешил взять себя в руки Себастьян, ведь процесс гораздо приятнее результата. Собственная дилемма теперь казалась ему такой примитивной, что он бы умер от разочарования, если бы мог. Но смерть была не его хозяином, а тем, чем сам он владел. Себастьян услышал, как мужчина нащупал пистолет за поясом и заранее взвел курок, и едва сдержал клокочущий в горле смех. Значит, и этот человек обладал предчувствием?       Но где же было оно, когда он решил коснуться того, что ему не принадлежало.       — Отрадное зрелище, — как идеальному дворецкому, Себастьяну все же следовало поступать по совести и защищать чужую честь. Он обвел взглядом зал, и сожаление вылилось из него, горячее и томительное: — Однако, Ваши печи слишком маленькие.       Цыган посмотрел туда, где стояли котлы.       — Хм, — Себастьян коснулся подбородка, рассматривая тело перед собой. — Как же мне стоит сложить Вас, чтобы Вы туда поместились?