Trash and treasure

У нее глаза заплакано-пустые, но от мыслей веет только холодом, от которого на волосы иней должен оседать, раскаленные звезды гаснуть. Безупречный, но искусственный третий акт истерики, на которую Кайло Рен опаздывает — и ему не жаль, ни за это, ни Рэй не жаль. У нее все еще та же прическа, что и на вечере, но металл теперь кажется льдом, застывшим в каштановых прядях. И одежда другая — простая, дорожная, очевидно. Рен обращает внимание на то самое платье, небрежно брошенное, и рукава кажутся руками, заломленными в мольбе. В комнате вообще многое, не только оно, отдает поспешными сборами, и стоило бы сказать, что он чувствует запах страха — но нет, не от Рэй. Она поджимает губы и слова — чернее теней по углам номера, чернее неба, с которого выжгли все звезды, чернее одеяний Кайло Рена — глотает, чтобы напитать ими сердце. — Ты разозлила моего генерала. Думаю, он придет в себя, отыграется на подчиненных и отправит их Канто-Байт прочесывать. За то, что ты его фантомное чувство достоинства задела, хотя проще назвать шпионкой и разобраться без суда. Рэй вскидывается, и Кайло чувствует, как где-то, может, на другом конце галактики океан также волной цунами поднимается. — Как часто ты бывал на суде? — В качестве подсудимого или обвинителя? — уточняет он и с какой-то затаенной радостью ловит ее усмешку в долю секунды длиной, из тех, что упустить можно, моргнув в неудачный момент. — Думаю, число будет одинаковым. — Молодец, Рэй. Ее имя вязнет на языке, как экстракт сантерианского корня*, заставляя тянуть единственную гласную, заставляя тянуться… Они разделяет странную шутку, холодную, напоминающую скорее приставленное к глотке лезвие, от которого вдруг делается смешно. В этом есть что-то от понимания и общности, что-то, дающее Кайло надежду. — Боишься, что справедливые присяжные засадят тебя в далекую-далекую тюрьму? — Я боюсь не этого. — О, я знаю, — от ее тона тьмой веет: так резко меняется ветер и приносит из моря запахи далекой и близкой смерти. — Ты боишься одиночества, тебе в нем холоднее, чем мне было ночами в песках Джакку. Ты боишься бесславия, итога, где тебя забудут, как ты забываешь очередную выжженную планету. Кайло усмехается и подходит ближе, чтоб себя видеть в ее темных глазах, чтоб ее голос по коже прошелся. От Рэй пахнет чем-то горячим и дымным; так, наверное, должно пахнуть от звезд, будь те кострами, зажженными древними носителями Силы, уставшими от мрака и холода. Девочка умна и дерзка, это завораживает, как и ее Свет — непостоянный, мечущийся, обжигающий и ледяной, золотой и бесцветный. Но она просчитывается, второй раз пытаясь провернуть тот же трюк. Кайло заворожен, но он не идиот. И способен разглядеть, что ее слова, ядовитые, стаей жалящих мотыльков* вспорхнувшие, в глаза кинувшиеся — не о нем, не в первую очередь. Он вздыхает и прикрывает глаза на мгновение — достаточное для того, чтоб Рэй всадила ему клинок в горло, прикрытое лишь тканью воротника, если б захотела. — Я уничтожил столько планет, а ты ненавидишь меня за одну, захолустную и жалкую. — Я могу ненавидеть тебя за все. И снова она просто (впрочем, нет — что угодно, но не просто) девчонка, слишком юная, чтоб быть гибкой, вбившая себе в голову единственно верную картину мира, мира, где она сама по себе, не позволившая ни одной стороне ее переманить. Убежденная, что он — зло, потому что носит черное и прячет лицо под маской; потому что ей все еще снятся кошмары: и те, где Джакку вновь и вновь покрывается пеплом, и те, где этого не случается. Убежденная, что умеет и хочет ненавидеть. — Уверена, что тебя хватит на такую ненависть? Рэй вскидывает голову, и Кайло кажется, что они становятся равны в росте, равны в Силе. И в этом гнездится, под радостью от встречи с подобным себе, что-то пугающее, что-то древнее учений джедаев и ситхов, что-то из историй об отражениях в темной воде, в чужих глазах и чужой душе. Где-то там, в истлевших давным-давно свитках из времен, когда не знали голокронов, а письмена были похожи на шрамы по живому телу больше, чем на вязь нынешних букв — где-то там должно было быть в сердцевине потухшей звезды вырезано «не всматривайся», как единственная, первая и последняя заповедь. Ее нарушали все — те, кто знал о ней и те, кто не знал. И это приводило лордов ситхов прошлого к величию — и падению. Это рушило одни империи и на их руинах возводило новые. У Кайло Рена свой путь, далекий от джедаев, вдохновленный словами о хаосе и страсти ситхов, балансирующий на кромке тьмы и сумрака перед рассветом. Но оступается он там же, где сотни поколений до него. Одной рукой прикоснуться к Рэй, пробежать по талии, спрятанной под грубой тканью простой одежды, бедрам, на которых поясная сумка из шкуры банты, с множеством карманов, как у торговцев и контрабандистов. С другой руки зубами стянуть перчатку и потянуться к волосам, разрушить сложную прическу, разрушить образ принцессы в изгнании, от которого бросает в дрожь, в мутное озерцо необъяснимой вины. Она втягивает воздух сквозь зубы, но не отшатывается, не отталкивает. Только щеки вспыхивают, а в глазах застывают слезы, будто ей больно, будто ей страшно, будто ее решимость сейчас крошится скалами под ударами волн — и ее чувства у Кайло во рту оседают сладостью первой крови, пролитой намеренно. Темнота вымывает из ее кожи многие дни под палящим солнцем, оставляя нездоровую бледность и контраст с чернотой ткани, мягко стремящейся укутать их обоих, поглотить. Его прикосновения заставляют ее дрожать, как дрожит озябшая водная гладь под порывом холодного ветра. Пальцы Кайло проводят ломаную линию: скула — уголок глаза — висок, пачкаясь в серебристом блеске странной косметики, застывая там, где колотится жилка и вьются короткие пряди, выбившиеся из прически. Кайло умеет обращать против других их же трюки. Он не шепчет, но голос становится ниже, а Рэй слушает, и у нее во взгляде то ли туман над морем, то ли песчаная буря, в которых миражами, сиренами мелькают образы. — Они все бросали тебя, Рэй. Твои родители; бывший штурмовик, которому хватило духу только сбежать; пилот, который не смог простить тебе нежелание биться вместе с Сопротивлением; даже тот мелкий мошенник… Тебя предавали и пытались использовать. Забудь их. Уничтожь память о них… Или их самих, если потребуется. Она все еще не пытается вырваться, сбежать, но что-то пробегает по лицу — и то делается осмысленней, будто наваждение спадает, и липкая, затягивающая тьма становится обычным, лишенным мистического ореола, полумраком. — Будто ты обещаешь не предавать, — слова Рэй с трудом изо рта выталкивает, те звучат хрипло и хрупко, готовые рассыпаться набором невнятных звуков и вздохов. — Я обещаю, что у тебя будет шанс предать первой. Однажды. Кайло делает шаг назад и протягивает ей раскрытую ладонь — но это не приглашающий жест. Рэй смотрит, не моргая, на мерцающую красным пластину, хлопает себя по карманам и раздраженно шипит. А Кайло улыбается, неприкрыто самодовольный. — Я не дурак, Рэй. И генерал моего Ордена — как бы мне ни хотелось говорить обратное — тоже. Хотела сбежать на его корабле? — Хотела… И неясно, говорит ли она так, потому что это желание уже потеряло свое значение или просто эхом за Кайло повторяет, обессиленная слишком для собственных речей. Магистр набрасывает ей свой плащ на плечи, капюшон накидывает, и узкие плечи вздрагивают от холода ткани, от его прикосновений сквозь нее. И тени густеют у Рэй на лице, маской, вуалью, руками Кайло сплетенной. Потому что сокровища нужно держать в объятиях черного шелка и золотом мерцании свечей, вдали от жадных глаз и чужих рук. Даром, что в его глазах жадности больше, чем у всех, кого она когда-либо встречала. Что он весь для нее чужой, своей хваткой пытающийся оковать, чтобы ее блеск потух в оправе, перестал быть слепяще-невыносимым. — Пойдем. Тебя никто не тронет, даже если весь флот Первого Ордена сумеешь угнать, — Кайло не говорит «никто, кроме меня», но это все равно читается в каждом жесте, под кончиками пальцев, по лицу скользнувших еще раз — и в лице Рэй, у которой будто кожа на щеке слезает по контурам его отпечатков. Кайло бы сделал так, если бы мог. Клеймил бы своей собственностью, отметил бы равной себе. Но не сейчас, нет. Он помнит вкус страха, одного на двоих разделенного, ломтем самого горького хлеба, глотком из одной отравленной чаши. Еще один шаг в эту сторону, и яда в них обоих станет слишком много, начнет из пор сочиться, из уголков глаз. И выживет тогда лишь один — или не выживет никто. В Рэй пылает свет, из одной только искры которого она могла бы разжечь погребальный костер для всего Канто-Байт, для всех толстосумов, шлюх и наркоторговцев, для каждого, у кого тьма запрятана под дорогими одеяниями. Но она не хочет этого (хочет другого?), и Кантоника полыхает разве что огнями иллюминации и блеском фальши. Кайло хочет думать, что Рэй из тех, кто умрут легче, чем сделают то, чего не хотят — а значит, она идет под его плащом, под его конвоем добровольно. Кайло хочет думать, что он способен заставить ее отступиться от самой себя, задушить песню в тоненькой птичьей глотке. Он сможет вложить новые ей в рот, лучше прежних, очищенные от той лжи, которой девочка сама себя пичкает столько лет, что ей глаза сейчас застит подобием слез. Ее раскрасневшийся взгляд к его горлу стремится, снизу-вверх, как живое лезвие, покрытое лопнувшими капиллярами. Можно успеть нож отвести, броней себя защитить — но от этого холодного взгляда Рен закрыться не может. Рэй почти спотыкается о тело в коридоре возле номера и зажимает узкой ладонью рот, давясь вскриком. Она пятится, спиной упирается в дверь и, кажется, к носкам сапог черной волной прилива подступает смерть. В глазах у нее не сталь больше — страх, но у Кайло отчего-то вновь дыхание перехватывает. — Он мертв? — Он должен умереть. Предатели не заслуживают другого, Рэй. Кайло может видеть, как она дрожащим светом, своей силой, сочувствующей, вспыхивающей, тянется к этому отбросу, который сдал её — и любого бы сдал — за обещание награды. Свет нащупывает пульс, дыхание жизни улавливает, еще теплящейся в жалко распластавшемся теле. На лице Рэй вспыхивает облегчение и нечто обвиняющее, будто она Магистру судья и выносит сейчас приговор, от которого кости плавиться начинают. У них обоих — плавятся. — Вот чему в Первом Ордене учат? — Вот чему должна тебя Сила научить. Избавься от всего, что мешает твоему пути. Сделай это, Рэй — не противься судьбе, которая вела тебя так долго, так бережно, — в ее разуме снова откликается что-то, позволяет тьме прикоснуться мягкими пальцами к коже, нашептать истории о своих избранниках, заводя прядь мягких волос за ухо. И свет жалобно серебрится под этими собственническими прикосновениями, не гаснет, не разгоняет сгущающиеся тени. — Убей его. Это то, что и так должно случиться. Если бы его осудили за преступления, то отрубили бы обе руки и бросили на крошечный островок из камней и водорослей, чтобы соль жгла раны, а крики голодных птиц сводили с ума. Он умирал бы несколько дней, мечтая о бластере с одним зарядом, чтобы закончить это быстро. Ты можешь быть милосердней. Ее черты каменеют, бледнеют в загустевшей черноте. Скульптура юной богини или изваяние мертвой принцессы на окраине галактики, где поклоняются людям, а не пронизывающей все Силе. Только во взгляде — огонь и жизнь, осколки фонарей и поколения мертвых желтоглазых ситхов. И ему плевать, кровь ли подарила силу этому тонкому гибкому телу или сама земля, песок из перемолотых костей и звездного пепла. Все равно обратит на свою сторону и коронует в сердце своей /их/ империи. Или изломает и уничтожит в процессе. — Я не стану, — перламутровые губы размыкает, мраморными руками его отталкивает. Кайло усмехается коротко, и его меч вспыхивает кровавой молнией, памятью об огне, в котором Бен Соло сгорал дотла. Рэй не успевает помешать — дрожащее, будто в вечной злобе бьющееся лезвие пронзает тело на полу, мгновенно выжигая сердце, и старый мошенник умирает, не очнувшись. Кайло фиксирует в памяти лицо девочки, алыми бликами забрызганное, и убирает клинок. — Тогда я буду уничтожать все, что тебе мешает. Они оба понимают, что это значит: «…и даже ты сама не станешь исключением». Кайло Рен ведет ее сквозь безлюдные коридоры, через стены которых доносится слабая музыка и вязнут чужие разговоры, полные светской скуки и ленивого яда. Где-то там, за тонкими перегородками из металла и стекла, одни пьют и изображают веселье, а другие псами рыщут в поисках Рэй, на которую Магистр заявил свои права. И помоги Сила тем, кто решит встать на его пути. *** Океан как разлитое молоко банты, манит синевой, желанием окунуть руки в «парную» воду, смыть с них ощущение крови, липкое, зудящее. Искусственный, но гулкий голос волн звучит совсем как у настоящего; и в глазах Рэй океан отражается, плещется глубиной, из которой не выплыть. Она делает шажок в сторону берега, забывает на мгновение про Кайло Рена, про черную тень своего конвоира за спиной. Он мог бы сказать, что покажет ей планету, покрытую шелком морей с ожерельем из островов-изумрудов; планету вулканов, полыхающую неугасимыми кострами, танцующую в лентах лавы; планету с сотней лун, мерцающей драгоценной короной в атмосфере. Он мог бы сказать, что покажет ей сколько угодно миров и подарит любой, что пожелает. Но он молчит и смотрит, как силуэт Рэй очерчивается светом, будто она сделана из тьмы, способной сиять. Песок выглядит бархатно-мягким, шкурой дивного зверя, заснувшего на береговой косе под шелест прибоя. Он не потечет расплавленным стеклом, чтобы земля захлебнулась, не впитает в себя кровь, только соленую воду. Рэй присаживается на него, обняв себя за колени, и Кайло видит даже сквозь черную материю своего плаща, как напряжена у нее спина. Вдалеке плывут силуэты фатиров и мальчишки-пастуха, еще одни персонажи этого театра теней, какими и Кайло с Рэй кажутся со стороны. Кем они выглядят для случайных наблюдателей: парочкой, вышедших подышать после размолвки, чего-то пьяно-злого, выпаленного сгоряча или просто случайными людьми, не связанными ничем, кроме одного океана, в глазах отражающегося? И сила в них так же волнами набегает, одна и та же: молочно-белая на лунной дорожке, иссиня-черная в глубине. — Забавно, — Рэй не оборачивается, но он чувствует, как меняется ее выражение лица. — Раньше я бы все отдала, чтобы увидеть лес, море… не те звезды, что заглядывали в щели на потолке из ночи в ночь. Но вот я здесь — и не чувствую ничего. Кайло хочет сказать хоть что-то, но пустота вязнет на зубах. Он ждет, что эта девочка — звездная птица***, восставшая из пепла выжженного Реном мира — станет волшебным трофеем, спасет от удушающей, выжигающей все ярости. Трофей прячется в сейфе непроницаемом, от которого можно подобрать коды, но не избавиться от мысли: а что, если там ловушка или хуже того — пустота? Он ждет, что она заискрится своей чистой ненавистью, и ночь вспыхнет ярче огней казино за их спинами. — Пойдем, — говорит Кайло, резко, будто ударить хочет в уязвимое основание шеи, к которой липнут темные волосы, по которой мурашки бегут. Рэй оглядывается через плечо, и губы у нее вздрагивают, по ним прочитать можно «а что потом?». Но он читает «ты проигрываешь прямо сейчас». Будто их тела и мысли на разных языках прописаны, похожих и разных, где одна лишняя черта меняет смысл на противоположный. — Пойдем, — повторяет он, перекатывая злость во рту. Рэй не реагирует, каменная скульптура живой девушки, обманка для одиноких и пьяных, вышедших в ночь. Ее птичьи плечи хрустят в его хватке, кажется, сломать легче легкого. Кайло встряхивает Рэй, к себе тянет, пытается в темноте коридоров-зрачков найти что-то. Чувство неотвратимости множится, эхом в грудной клетке нарастает. Будто Рэй то ли пеплом должна в руках осыпаться, то ли вспыхнуть пламенем, чтобы они оба сгорели дотла. Он не позволяет этому случиться: впивается в губы, холодные и сомкнутые, пытаясь то ли свет, то ли страх на вкус снова попробовать, но чувствует только мрак, в рот льющийся, космос, которым захлебнуться можно. И Рэй не отвечает, только трясется мелко, вот-вот на куски разлетится, осколками в теле и душе застрянет. Трещина пробегает по миру, как по иллюминатору корабля, и от давления уши закладывает, в глазах темнеет. Кайло мерещится нехорошее и судьбоносное; мерещится, как кожа на руке, на которую он так перчатку и не надел, чернеет и обугливается. Они тонут, тонут оба, но именно он на дно тянет, и находит в этом извращенно-сладкое удовлетворение, пока легкие сжимает удушьем. Но боль в груди не иллюзорной оказывается. Рэй его отталкивает, у нее Сила течет с кончиков пальцев, ледяной Свет, от которого кровь в жилах стынет, а из глазниц Тьма, маслянистая, огнеопасная. — Не стоит этого делать, — предупреждает Кайло, восстанавливая сбившееся дыхание. У Рэй лицо пустое, словно она не слышит ничего. — Так вот что тебе нужно, Магистр? — не голос, а вода, смыкающаяся над головой; и губы кажутся то ли почерневшими, то ли в запекшейся крови. Он не может ответить, потому что и сам не знает. Только делает несколько шагов к ней, по-хищному мягко кружит на песке. Он может сказать, что потащит ее за волосы, без сознания, своим Светом заходящуюся — как угодно — на корабль. Что она все равно попытается из этого выгоду извлечь, воспользуется шансом уйти от Первого Ордена с его же помощью, чтобы сбежать, как только шанс предоставится. И все равно не избавится от ощущения, что это судьба и Сила, что они сталкиваются — и где-то вспыхивают миры. — А ты чего-то другого от меня ждала? — спрашивает и, не дождавшись ответа, направляет руку в ее сторону. Рэй к горлу ладони-крылья вскидывает, белки закатившихся глаз слепо поблескивают в слабом свете. Кайло ее во Мраке утопит, если понадобится. Но не делает этого, отстраняется, когда воздух почти полностью Тьмой вытесняет, когда Рэй от удушья и потери сознания отделяет грань не толще пленки. Она не сопротивляется уже, когда оказывается у него на руках. Рен кривится, подумав, что со стороны они выглядят влюбленными, наверное. — Я слышала сказку однажды, что на одной из планет давным-давно, когда пески были горами, а горы — морским дном, жили драконы. Похожие на крайт-драконов, но больше, умнее, опасней. Говорят, у них в крови текла Сила, а из глоток — пламя, — у нее под трепещущими сизыми веками будто по паре углей запрятали. — Они были опасны и жестоки, но хранили в своих пещерах несметные сокровища… и, конечно, находились те, кто готов был рискнуть и полезть в пасть чудовищу. Но того, кто не заблудился в лабиринтах пещер, не задохнулся ядовитыми испарениями от подземных озер, не застрял под завалом, ожидали вовсе не драгоценные камни и золото. Их встречали белоснежные черепа и кости, сломанные амулеты на счастье, рукояти мечей и расплавленные бластеры — и возможность присоединиться к этим трофеям. Но был и другой путь. Если сразиться с драконом, не умереть от когтей, зубов или тяжелого хвоста, если убить его… То он перед смертью раскроет свою тайну, свое проклятие, и ты останешься в пещере, полной останков, и будешь видеть вместо них сокровища, и будешь любить их всем своим новым — драконьим — сердцем. — Ты не настолько пострадала, чтобы начать бредить, — говорит Кайло, но руки у него отчего-то холодеют. — Тебе тоже рассказывали сказки в детстве. Но ты не любишь их вспоминать. Ты вообще не любишь вспоминать. — И поэтому я выигрываю. Ты тоже научишься, Рэй, — его слова звучат мягко и угрожающе одновременно. — Тебе придется. Возле посадочной платформы суетятся штурмовики и между ними, чернильными пятнами, офицеры. И генерал Хакс, конечно же. Охраняют его, Кайло, корабль от него же — от иронии происходящего хочется сплюнуть. Или разметать эту свору, которая и так должна в ужасе разбежаться бы. Он отводит чужие взгляды от них, прячет в тенях, а сам оглядывается, в поисках путей побега. В стороне стоит личный шаттл Хакса, который тот, вероятно, подготовил, чтобы как можно быстрее доложить о неподобающем поведении Магистра Рен. Шаттл, возле которого не трется неуемная охрана, и ключ от которого так удачно стащила Рэй… Не высший класс, но по крайней мере гипердвигатель имеется. Он увезет ее с этой чертовой планеты, выкрадет и под ноги своему Лидеру швырнет. И заодно генерала обвинит в противодействии целям Ордена. Нет ничего невозможного, при помощи Темной стороны прокрасться до дверей и взлететь быстрее, чем Хакс успеет попрощаться с должностью. Но тревожное дурное предчувствие поднимается внутри, и тени, Кайло же созванные, вокруг них скалятся злобно, бурей вьются. Он упускает что-то, но не готов отступить и бросить свою добычу, на руках вздрагивающую. До шаттла они и правда успевают. Рэй он опускает на пол, а за спиной взвизгивают створки, заставляя вскинуться, оскалиться, к Силе воззвать прежде разума. — Вам лучше остановиться, Магистр, — Хакс пытается в свой тон приказной твердости добавить, но в водянистых глазах страх и безволие проглядываются. Пес их Лидера возомнил себя страшным зверем, лая прежде на тех, что еще мельче и слабее. Кайло позволял брехать на себя, потому что этот пес никогда угрозой настоящей не был. И сейчас не угроза, помеха разве что — слишком досадная, чтоб терпеть это и дальше. — А вам лучше уяснить уже свое место и не вставать у меня на пути, — Кайло голос повышает, впервые, наверное, дает шанс этому рыжему ублюдку уйти, продолжить свою грязную игру исподтишка. Тот шансом не пользуется. Девчонка вторую смерть за сегодня должна будет увидеть — из этой урока для нее не извлечь. Просто Магистр Рен в очередной раз свое раздражение сдержать не может. Не то чтобы ему жаль. Никаких фокусов Силы больше, Хакс не заслуживает даже таких усилий. Только пляшущее пламя светового меча, быстрая смерть, милосердная по-своему. В конце концов, они ведь на одной стороне. Придется доставить Лидеру труп одного генерала и одну живую Одаренную. И она компенсирует все промашки Кайло, все искупит за него, для него. Лезвие от Хакса миллиметры отделяют, черная материя формы уже должна плавиться. Но Кайло руку в последний момент отдергивает, обожженную, болью вспыхнувшую. Боль в левом боку приходит следующей, с разницей в полсекунды. Он сползает на пол, меч выронив, и снизу вверх смотрит на змеиную ухмылку генерала, от которой раны горят сильнее. — Я было решил, что вы передумали, — высокомерием в голосе Хакс маскирует дрожь. — Но я соблюла все условия договоренности. Кайло пытается отползти от собственной крови, медленно растекающейся алым шелковым подбоем, пытается не смотреть на пальцы руки, которые не чувствует. Он на Рэй пытается посмотреть, хочет соотнести ее лицо с голосом, убедиться, что не мерещится ему это. — Да, вы справились… на удивление. Уверены, что не нуждаетесь в дополнительном конвое? — Не нуждаюсь. Только в оговоренной награде. — Разумеется. У Кайло в голове пищат сигналы о переводе кредитов, он бы уши зажал, но тело не слушается, над ним тонны воды нависли, подмяли под себя. В распахнувшихся дверях он успевает увидеть кусок серого неба, подпаленного алым по краям, и ветер с моря почувствовать, пока вкус металла во рту все не перекрывает. Рэй рядом присаживается, призрачная, слепящим ореолом укутанная. Цепочкой легких касаний пробегает по ранам так, что в этом не садизм чудится, а та самая судьба, все связывающая на крови. Игла, мерцающая бликами, погружается в его шею, и Кайло знает уже, что не дозовется до спасительной Тьмы, что та свернулась где-то в глубине, беспомощная, бесполезная. Он моргает, но пелена становится только гуще, а Рэй не в свете уже над ним склоняется, в сером, пепельном, дымном. Только в ее мыслях теперь нет тумана и тайны, она в них Кайло бросает, как в зыбучие пески. Он видит лицо отца, спокойное и бледное, с которого все тревоги сгладились, видит плачущую над телом мать и рядом ее — Рэй — трущую отчаянно раскрасневшиеся глаза, и в изгибе ее губ обещание невысказанное, злое, нерушимое. — Хан научил меня водить корабль. И стрелять, — говорит она, касаясь его слипшихся от крови волос, заботливо почти, с какой-то лаской неуместной. — Ему тоже эта война не нужна была, как и мне, у него война сына и жену забрала… Но Лея все равно приняла меня после его смерти, стала матерью мне и не требовала сражаться ни за себя, ни за Сопротивление. Она научила меня милосердию и тому, что в себе нужно найти, когда милосердие бессильно. А Люк научил меня мысли прятать — и ничему больше, потому что джедаи этому миру не нужны. И такие, как ты, тоже не нужны будут, Бен. Она берет его за руку, ледяные пальцы с пылающими переплетает. Тьма заполняет кабинку шаттла, космос к ним просачивается, в них. — Предала первой… Добьешь? — шепчет он, чтобы Рэй ближе наклонилась, чтобы не видеть мрака вокруг разлитого, только ее лицо, чтобы она волосы завесой опустила и скрыла все выгоревшие мертвые звезды, на него слепо пялящиеся. — Пусть тебя судят, Бен. Пусть деньги, за тебя твоим же генералом заплаченные, спасут тех, кто от войны страдает. Пусть другие решат, заслуживаешь ли ты искупления. У них обоих руки липкие от крови, а чернота одежду пропитала. Он пытается за Рэй держаться, но соскальзывает, проигрывает, и его сокровище в темноту погружается, костями на морском дне растворяется. — Я возвращаю тебя домой, — у нее в голосе боль, звук осечки, песчинки друг о друга скребущие. Им обоим не жаль.