Я должен двигаться дальше

      После сильного удара и звона стекла, его встречает ослепляющий свет, противными пятнами пляшущий между фигурами в белом. Громкие голоса звучат фоном в голове. Они кричат что-то о пострадавшем, лекарствах и подготовке операционной. Его облепляют с двух сторон четыре человека и везут куда-то по странному коридору на каталке, колёса которой проваливаются в швы между кафелем. Это всё, что удалось запомнить перед тем, как он погрузился в обволакивающую тёплым одеялом темноту.       …Что происходит?       Томас!       Что?..       Томас, мальчик мой, приди в себя!       Чт… Зачем?.. Кто ты?       Сынок, ты должен очнуться. Борись, Томас, борись!       Кто ты?.. Не молчи! Ответь, кто ты?!       Его окружали тишина и серые стены. Стоило открыть глаза, первое, что он увидел, так это расплывчатый невысокий потолок. Он несколько раз моргнул. Картина более прояснилась, и теперь можно было разглядеть узор в виде маленьких серебряных завитушек на грязно-белых плитах.       Где я?       Он медленно повернул голову в сторону стены. В ней была деревянная дверь и окно, через которое были видны силуэты в белых халатах и бирюзовых костюмах. Каждый ходил по коридору туда-сюда, перебирал папки с бумагами или помогал людям в бинтах. Рядом с железной кроватью стояла капельница, игла от которой была введена в его вену. Он наблюдал за медленным падением капелек синего раствора в трубку. Создавалось ощущение, будто они падают с тихим стуком ему на макушку.       Больница?       Попытался привстать, чтобы рассмотреть незнакомое помещение внимательнее, но с приглушённым стоном снова рухнул на подушку. Голова раскалывалась, словно внутри неё звенели сотни осколков стекла. Свободная рука прижалась к виску, затем медленно перешла на затылок. Пальцы нащупали плотный слой бинта. Сердце забилось чаще. Стоило отнять ладонь от трещащей головы, как стало ясно, что от кисти до локтя рука полностью забинтована. Ладони вспотели. Скрип колёс в голове перекрыл шум из коридора. Запахло жженой резиной.       Какого чёрта?       — О, очнулся наконец.       Раздался тягучий голос с левой стороны. Оглушающий звон стекла стих, а вакуум, защищающий от окружающих звуков, исчез. Вонь от резины сменилась запахом лекарств и стерильной чистоты.       Палата наполнилась звуками: безостановочным топотом ног, голосами людей из коридора; шуршание простыни соседней кровати и конфетных обёрток. Как же он сразу не заметил здесь ещё кого-то? На рядом стоявшей койке сидели два парня и играли в карты. Оба даже не посмотрели на соседа, когда тот повернулся к ним.       — Да, чувак, поднял ты шумиху, — не отрываясь от карт сказал другой парень с загипсованной ногой. — Недели две уже лежишь и не дышишь почти… Ну, не дышал, — он усмехнулся, мимолётно взглянув на удивлённое лицо.       Он так и подскочил на койке, плюнув на боль в спине и не боясь, что игла капельницы просто вылетит от резкого движения. Глаза его округлились, но картёжники не обращали на него внимания. Две недели? Он не мог пробыть здесь две недели!.. А где он должен быть? Да и кто он вообще?       Тут дверь в палату открылась, и на пороге появился седой мужчина с щетиной в белом халате. Он сразу обратил внимание на полусидящего на кровати пациента, прижимающего руку ко лбу. Пальцы второй сжимали одеяло.       — Ох, ты наконец-то очнулся! — с улыбкой начал врач. Он сел на стул, стоящий возле койки парня, и продолжил: — Ну, Томас, поздравляю! Первый шаг к выздоровлению сделан! Я — Мартин Хаген, твой лечащий врач. Должен сказать, что тебе очень повезло: никаких переломов мы не обнаружили. Только лёгкое сотрясение, сильный порез на левой руке, ушибы и ссадины по всему телу. Таких везунчиков очень мало, Томас! — Доктор сцепил руки в замок и положил их на колени. Пациент вздрогнул и перевёл осоловевший взгляд на врача. Это имя. Он вспомнил голос, который говорил и звал кого-то. Значит, звали его?..       Томас. Так это… я?       Улыбка с лица доктора Хагена пропала. Молчание затянулось. Напуганные глаза были широко распахнуты и непонимающе, с недоверием, смотрели прямо в душу. Доктор нахмурился, начиная заметно волноваться.       — Как ты себя чувствуешь?       А Томас (он же Томас, да?) не знал, что ответить. Как он может себя чувствовать, абсолютно не понимая, что происходит? Как он оказался здесь, да ещё и с такими подарками на теле? Томас пытался что-то произнести, но в горле будто застрял противный ком. Он не понимал, в чём дело. У него получилось издать только жалкий и тихий полухрип, который доктор бы и не услышал, если бы не нагнулся ближе. Создавалось ощущение, словно Томас находился под водой без маски: откроешь рот — задохнёшься и умрёшь. Забинтованная рука схватилась за горло, губы плотно сжались. Кажется, Томаса начало мелко потряхивать. Пальцы коснулись перебинтованной шеи. Томас хотел закричать от ужаса, но не мог. Он непонимающе смотрел в глаза доктору, вымаливая ответы. Врач только тяжело вздохнул.       — Этого я и боялся. Томас, у тебя афония как следствие пережитой аварии, в которую ты попал и оказался здесь, — доктор сделал паузу, поднимая глаза на пациента. — Ты помнишь аварию, Томас? — в ответ медленное мотание головы из стороны в сторону. Хаген потёр переносицу.       А дальше хуже. Доктор Хаген начал с самого начала. Томас боялся моргать, потому что каждый раз, как только его глаза закрывались, он слышал женский крик и звук удара. Потом его завертело, как на карусели: машина несколько раз перевернулась в воздухе, прежде чем опуститься на землю, пролетела до фонарного столба и остановилась. Снова крики, чьи-то голоса. Всё смазывалось в одну цветастую кашу. От этого выворачивало. Единственное, что Томас помнил отчётливо, так это окровавленную женскую руку, вывернутую под неправильным углом, но сжимавшую его ладонь.       Аккомпанементом был звон бьющегося стекла в голове Томаса. Развязкой истории стала смерть обоих супругов, которые скончались в машине скорой, так и не доехав до ближайшей больницы. Ах да, был ещё шестнадцатилетний паренёк, для которого врачи уже приготовили место в морге, но тот каким-то образом пришёл в себя ненадолго, напугав сотрудников оглушающим криком, а потом отключился. Доктор Хаген замолчал и наконец взглянул на пациента, увидев непрерывно бегущие слёзы из карих глаз.       Томас сидел неподвижно с приоткрытым ртом. Даже плечи его не поднимались, а ошеломлённый и потерянный взгляд был направлен куда-то сквозь стену. Сквозь больницу, время, может, реальность. Он смотрел туда, где звенели осколки стекла. Где гармошкой на перекрёстке сложилась машина, в которой лежали трое. Где один уже мёртвый, а вторая на грани смерти еле слышно звала сына. Где запах жженой резины смешался с привкусом крови на языке.       — Томас, — обеспокоенный голос вернул его в реальность. Он даже не посмотрел на врача. — Я представляю, как тебе сейчас тяжело всё это принять и ты, вероятно, ненавидишь нас за то, что мы спасли твою жизнь, когда могли оставить там, с ними… Пойми, они не хотели твоей смерти. Они желали спасти тебя. Прошу, цени их последний подарок в твой второй День рождения и никогда не вздумай сдаваться. Сражайся, Томас, и живи ради них…       Доктор с искренним сожалением и сочувствием смотрел на пациента и и сжимал в своих руках ледяную руку в бинтах. Томас заторможено кивнул. Неизвестно чему. Возможно, чувствовал, что нужно это сделать. И сделал.       Хаген сменил тему, чтобы узнать состояние Томаса. Всё это время пациент молчал, только изредка кивал или мотал головой, отвечая на закрытые вопросы врача по поводу его самочувствия. Формулировать такие вопросы становилось тяжело, а медицинскую карту с диагнозом заполнить надо. Тогда доктор Хаген достал из кармана больничного халата небольшой блокнот и шариковую ручку. Он вложил их в ослабевшие руки со словами: «Так ты можешь разговаривать с людьми. Это временная мера, дальше что-нибудь придумаем. И не вздумай потерять ручку: она подарочная!», — после этого доктор Хаген покинул палату, но предупредил о своём скором визите после ужина.       Томас держал в руках блокнот на пружине с изображением мультяшной собачки, высовывающей язык, и тяжёлую чёрную ручку. Стоило двери палаты захлопнуться, как Томас овощем упал на кровать. Голова кипела от информации. В груди сердце выло от боли, как раненный зверь.       Надо принять ситуацию… Принять ситуацию. Да как такое можно принять?!       Томас вытянул белую руку перед собой. Он почувствовал налипание бинтов вдоль предплечья. Видимо, там и был «сильный порез», о котором говорил Хаген. Томас сделал глубокий вдох. От пододеяльника приятно пахло порошком. Выдох. Прохладная подушка остужала голову и успокаивала. Томас прикрыл глаза. И зарыдал.       Вместо крика — сдавленное мычание. Как Томас не пытался, но не мог произнести ни одного слова. Он накрыл ладонью дрожащие губы. Почему его спасли? Почему, чёрт возьми, не усыпили, как больную, бесполезную псину? Что ему теперь делать? Томас не помнил, что у него было до аварии. Зато прекрасно понимал, что теперь у него нет ничего. Именно с этой мыслью он уснул то ли от усталости, то ли от лекарств.       Когда глаза Томаса открылись, в палате всё ещё было светло. Или уже светло? Томас приподнялся на кровати. Через широкое окно было видно снующих работников больницы и больных. Потом Томас посмотрел на соседнюю койку. Там сидели те же картёжники. Один из них с видом победителя поедал булку, наблюдая за товарищем, тасующим колоду. Потом он посмотрел на проснувшегося Томаса и приподнял одну бровь.       — Чего пялишься? Если хочешь сыграть, то так и скажи. Предупреждаю, играем на деньги или талоны. Нечего предложить, смело идёшь в задницу, — сурово проговорил пацан, пережёвывая.       Чуть присмотревшись, Томас понял, что это и не пацан, а коротко стриженная девчонка с впалыми щеками и наглым блеском в глазах. Казалось, что его собственная грудь намного больше её, отчего Томасу стало и смешно, и стыдно за такие мысли. Парень, сидевший напротив девушки, заметил, куда пялился Томас и тихо засмеялся.       — Брось, Бренда, пару партий можно и на интерес сыграть. Дай новичку почувствовать вкус азарта, — тощий парень с гипсом на ноге ухмыльнулся и подмигнул Томасу.       — Ага, а если этот задохлик просрёт в первой же партии, ты за него платить будешь? — фыркнула девушка, сминая пакетик с крошками и засовывая его в карман. — Что за невиданная щедрость, Уинстон?       Уинстон лишь развёл руками, натягивая глупую улыбку. Томас недоверчиво посмотрел на вредную Бренду, которая тоже с него глаз не сводила.       — Ну, чё решил в своей маленькой голове? Будешь играть, нет?       Кажется, Томас невольно скрипнул зубами. Интересно, у девчонки характер такой или он просто лицом не вышел? Бренда напоминала типичного мальчика-задиру. Таким всегда нужно показывать, что общаться с людьми надо по-другому. Или просто ставить на место. Непривычно, что так вела себя девочка, а парень рядом сидел спокойно и хитро улыбался. Томас отыскал упавший куда-то на пол блокнот, развернул на чистой странице и как можно разборчивее написал: «Во что играем? И сколько я спал?». Показал недоумевающим соседям, которые даже переглянулись, будто между собой решая, кому отвечать.       — Эм, в Дурака обычного. Спал ты сутки примерно, — первым ответил Уинстон, потом взлохматил чёрные волосы и спросил: — Это чё за херня? Томас тяжело вздохнул, затем написал ниже: «Временная мера». Потом подумал и дописал ещё: «Меня зовут Томас, и я не задохлик».

***

      Его кто-то схватил. Миниатюрная женская ладонь крепко сжала рукав серой футболки, стягивая её в кулачок. Чей-то знакомый голос звал Томаса, успокаивал, и он приоткрыл глаза. Два ярко-синих океана погружали его на тёмное дно. Голые ступни цеплялись за острые камни и кораллы, а лёгкие сдавливало от нехватки воздуха. Прозрачная вода окрасилась в бордовый. Томас задыхался. Женская рука стала настойчивее теребить его плечо, а голос дрожал от волнения и страха. Внезапно щёки чем-то обожгло.       — Томас!!!       Его внезапно вытащили из-под толщи воды на ослепляющую ярким светом поверхность. Томас жадно глотал ртом воздух. Он распахнул глаза и обнаружил себя в той же палате с шестью кроватями, три из которых были аккуратно заправлены; грязно-белыми стенами с одной горизонтальной полосой бирюзового цвета и закрытым окном. На койке Томаса сидела перепуганная Бренда, сжимающая его плечо. Её короткие волосы со сна растрёпаны и напоминали иголки ёжика.       Томас часто дышал, будто готовился к новому погружению в пучину. Только сейчас он заметил, что крепко вцепился в запястье Бренды, поэтому быстро отпустил девушку. Та продолжала таращиться на него. Томасу стало не по себе, и он потянулся за блокнотом.       — Ты ворочался и мешал мне заснуть, и я решила встать и треснуть тебя, чтоб ты снова отключился, — начала она, как будто прочитав вопрос на лице парня, — но увидела, что ты задыхаешься, начала будить. Звала тебя, звала, а реакции никакой. Ну, пришлось пару раз дать по щекам… Извиняться не буду, не жди.       Девушка встала с кровати, поправила штанину больничной пижамы и только хотела пойти к своей койке, как её запястье снова перехватили. Бренда непонимающе — даже раздражённо — взглянула на парня, который некоторое время сидел с опущенной головой, а потом долго смотрел на неё. Так он пытался извиниться и выразить признательность. Томас кивнул, после отпустил руку Бренды. Она фыркнула и ушла.       Никто из них после заснуть не смог.       Томас лежал в больнице уже полтора месяца. Он усердно работал с психологом, пытаясь восстановить память. Миссис Роуз, добрая и отзывчивая женщина, читала каждую записку Томаса внимательно, отмечая грубый характер письма, играла в ассоциации, поила его чаем с имбирным печеньем, параллельно узнавая о снах пациента, но поставленной цели они так и не добились. Томас вспомнил немногое: имена и отрывками внешность своих родителей, какие-то отрывки из прошлого. Больше ничего. Ни то, куда они ехали, ни то, что послужило причиной аварии.       Неврологом, который боролся с афонией, оказался доктор Хаген. Он показался Томасу усердным дядькой, который буквально проводил в палатах больных больше времени, чем в собственном доме. Хаген надеялся вернуть парню способность говорить, но ничего не получалось. Времени было слишком мало.       Томас каждый день играл с Уинстоном и Брендой в карты. В первый день он чуть не проиграл свои ещё не выданные талоны на еду. Тогда же он узнал от Уинстона, что ребята пытались помочь ему отвлечься и расслабиться. Действительно, за несколько партий ему удалось погрузиться во что-то другое, нежели в самокопание и размышления. За это Томас был им очень благодарен. После, ребята начали показывать ему игровые трюки, учили фокусам, подшучивали и просто общались. Было неудобно разговаривать с людьми через блокнот и заставлять их ждать, поэтому Томас старался записать все ключевые вопросы сразу.       Кстати, таким способом подшучивать над вспыльчивой девчонкой было вдвойне веселее: когда она острила в сторону Томаса, тот с задумчивым видом талантливого поэта выводил ответ на бумаге, а после поворачивал блокнот в сторону Бренды с таким лицом, будто это было его гениальнейшим произведением. Это было не самым смешным. Когда Бренда читала шутку про себя вслух, а потом пыхтела, как чайник, хмуря чёрные брови, то здесь даже Уинстон отрывался от чтения какого-то комикса и едва не падал с кровати со смеху. Ему казалось, что эти двое ненавидят друг друга, но он даже и не догадывался о том, что почти каждую ночь Бренда возвращала Томаса с того света, иногда разговаривала с ним, укладывая спать.       Сегодняшний день был таким же, как и все предыдущие. Томас читал комикс, порекомендованный Уинстоном, который по своему обыкновению играл в карты со своей неизменной соперницей. На кону была булочка с корицей, добытая Брендой за завтраком. Со стороны Уинстона были два талона и апельсиновый сок.       Внезапно в палату зашёл доктор Хаген.       — Добрый день, господа и дама, — он улыбнулся, когда подростки кивнули в знак приветствия. — Бренда, у меня для нас хорошие новости — завтра ты выписываешься и прекратишь воровать у меня булочки! — Хаген упёр руки в бока, самодовольно хмыкнув. Бренда даже оторвалась от карт.       — Мартин, ты должен мне ещё спасибо сказать, ведь я забочусь о тебе. Взгляни на своё пузо! Да с ним у тебя никогда не наладится личная жизнь! — Бренда повторила самодовольную физиономию доктора, театрально всплеснула руками в сторону, а потом вернулась к партии.       — Попаясничай мне тут, — хмыкнул врач. — Ладно, продолжим. Уинстон, мы понаблюдаем за твоей ногой ещё какое-то время. Кость уже почти срослась, нужно проконтролировать, чтобы в последний момент всё не пошло по сам знаешь чему.       Парень разочарованно вздохнул, за что получил ободряющий шлепок по плечу от Бренды.       — Томас…       Названный пациент отложил комикс. Точно, он же не может валяться в больнице весь остаток жизни — его должны будут когда-нибудь выписать. Только что будет после того, как Томас покинет территорию учреждения, нельзя даже предугадать.       — Твои телесные повреждения устранены, физическое состояние почти в норме, — он тяжко вздохнул и пробубнил что-то себе под нос, но Томас не расслышал, — поэтому ты будешь выписан через три дня. Да, твоя память не восстановлена до конца, с афонией справиться за такие короткие сроки нельзя, но мы больше не можем сдерживать их.       Кого — их?       Томас хотел написать это в блокноте, который всегда был под рукой, но Хаген остановил его жестом руки.       — Работников соцопеки. Они спешат определить тебя в детский приют. Мы и так отваживали их слишком долго, чтобы ты смог восстановиться, но нам не хватило времени. Прости, Томас…       После этого разговора никто из врачей больше не заходил в палату. За окном стояла глубокая прохладная ночь, но Томасу не спалось. Он лежал в кровати, бездумно пялясь в потолок, подложив руки под голову. Капельницу давно убрали, а бинты заменили несколькими пластырями, что не могло не радовать Томаса, которому надоело выглядеть как ожившая мумия. Только теперь стал виден длинный кривой шрам на всё предплечье.       В голове прокручивалась мысль о скором переселении в детский дом. Доктор Хаген сказал, что работник из соцопеки должен приехать на днях для оформления каких-то бумаг. Как же это всё странно. Вроде, совсем недавно Томас был обычным подростком, у которого были отец и мать, возможно, любимый хомячок или попугайчик; он ходил в школу, может, играл в сборной по бейсболу или писал стихи; или встречался с красивой девушкой, с которой целовался в родительской машине. Теперь в этом нет уверенности.       Томас не услышал, а больше почувствовал, как к его койке подошли и бесцеремонно включили бра. Он зажмурился. Тусклый свет старой лампы раздражал, но стоило приоткрыть глаза, как Томас увидел Бренду, сидевшую на краю кровати. Томас перевёл взгляд на сладко похрапывающего Уинстона, а затем потянулся за блокнотом. «Что, мать твою, ты делаешь?», — написал он и показал Бренде.       — Хотела поговорить с тобой на прощание, — скрестив руки на груди, усмехнулась Бренда. Томас закатил глаза. — Ну, если честно, меня заинтересовало сказанное Мартином недавно.       «Ты о приюте?»       — О нём самом. Знаешь, я готова поставить все свои талоны на то, что тебя определят в Глэйд. — Она сделала задумчивое лицо и приложила палец к подбородку. — Туда в последнее время многих отсылают.       Томас недоуменно посмотрел на девушку. Бренда залезла на кровать с ногами, затем пробралась под одеяло, обжигая кожу на бедре соседа своими холодными ступнями, что он от неожиданности чуть не спихнул её с койки, и приняла полусидячее положение, облокотившись на подушку. Томас закатил глаза от такой невиданной наглости, но всё равно подвинулся, чтобы им было более менее удобно на узкой койке. Он перевернул исписанный лист блокнота и написал новый вопрос: «Что такое «Глэйд»?».       — Детский приют, спонсируемый кампанией ПОРОК. Ничего не спрашивай: я не знаю, что это за люди, — заранее предупредила Бренда, подняв две ладони вверх. — Я и Уинстон оттуда, кстати.       Глаза у Томаса округлились, а из-за падающего жёлтого света лампы это выглядело жутковато. Он несколько мгновений смотрел, не моргая, а после вернулся к блокноту: «Не знал, что вы сироты».       — Ну, я уже нет: меня удочерили три недели назад. Забавный чувак, знаешь ли, — девушка улыбнулась.       Это была первая, как казалось Томасу, улыбка Бренды, не наполненная ядом, иронией или усмешкой, а излучающая тепло и спокойствие одновременно. Если бы кто-нибудь до этого момента поспорил с Томасом, что Бренда, заядлая картёжница, грубящая всему, что движется, может так улыбаться, то он проиграл бы.       Томас попросил рассказать девушку о своём опекуне, которого звали Хорхе. Бренда словно оживилась. Она всё говорила и говорила, а глаза её буквально светились от счастья. Томас невольно заразился этим светом и тоже улыбнулся. Бренда, с рвущимся наружу смехом, рассказала ему, что Хорхе в её первый день наготовил много всего и заставил попробовать каждое блюдо. От такого обильного меню у девушки сначала разболелась голова, а потом и живот, почему Бренда и оказалась в больнице. Правда, после обследования у неё нашли ещё несколько болячек, поэтому вместо пяти дней она провалялась здесь почти два месяца. Томас тоже беззвучно засмеялся.       Потом наступила тишина, прерываемая храпом Уинстона. Томас посмотрел на смуглого худого парня, перекрутившегося в одеяле, и ему стало неспокойно. Он снова потянулся к блокноту, который отложил на тумбочку, и написал: «Расскажи мне о Глэйде». Бренда сначала долго всматривалась в текст, а потом перевела взгляд на Томаса.       — Ты любопытный, — вынесла свой вердикт девушка, кивнув сама себе, — поэтому тебе там будет несладко. Там не любят тех, кто суёт свой нос туда, куда не нужно, — Бренда хмыкнула, а Томас состроил обидчивое лицо, надув щёки. — Не притворяйся, я знаю, что ты не обиделся. Просто, знаешь, я не думаю, что смогу рассказать тебе что-то стоящее. Там есть учителя, которые помогают тебе не деградировать полностью, смотрящие… Ну, им по большей части плевать на всё, они там как декорации. Кормят там отвратительно, так что та бурда из буфета для глэйдеров — пища Богов. Наедайся, пока время есть, — она подмигнула и встала с кровати, поправляя штанину.       Томас схватился за блокнот: «Почему ты так уверена, что меня отправят именно туда?».       — Потому что сегодня ночью звёзды нашептали мне о том, что в Глэйде появится человек, который разрушит устои, сложенные ещё до нас, и соберёт команду смельчаков, которые в любую минуту защитят граждан во имя Луны, — заговорщически проговорила Бренда, ловя на себе скептический взгляд «солдата Лунного ордена». — Хватит корчить из себя серьёзного, так не интересно. А насчёт Глэйда — просто предположение. Спокойной ночи, Томас, — девушка отправила воздушный поцелуйчик и легла на свою кровать. Томас тоже опустил подушку и, едва прикоснувшись, сразу уснул.       На утро Бренды в палате уже не было. На своей тумбочке он обнаружил ту самую булочку с корицей, которую Уинстон так и не смог выиграть, а также записку с множеством кривых смайликов.

«Будем считать, что это вместо прощания. Даже не думай делиться ей с Уинстоном! Желаю тебе всего хорошего, чего там ещё желают, и надеюсь, что ещё увидимся. :) P.s: Если тебя всё-таки определят в Глэйд и ты встретишь там Галли, то передай этой хмурой роже привет от Бренды! Успеешь написать это перед тем, как он выбьет тебе зубы, а, Зелень? С любовью, Бренда».