Я должен двигаться дальше

      До выписки оставался один день, когда в палату вошёл незнакомый мужчина в дешёвом сером костюме и круглых очках. Он представился и перешёл сразу к делу — заполнению бумаг. Конечно, он не ожидал, что Томас не сможет сказать в ответ ни слова, поэтому работнику социальной службы пришлось запастись терпением, пока молодой парень не закончил писать в своём блокноте. Все операции с бумагами проводились в присутствии доктора Хагена, так как у семьи Томаса не было адвоката. Как и предполагала Бренда, его определили в «замечательный приют со своей воспитательной и учебной методикой», а именно — Глэйд. Томас хотел задать много вопросов новому знакомому, но в глубине души понимал, что ответы на них не получил бы, даже если бы мог говорить.       Позднее, Томас рассказал Уинстону за партией в Дурака, что его с распростёртыми объятьями ждал детский дом. Парень со сломанной ногой отложил карты, читая записку.       — Ты хоть знаешь, в какой приют тебя отправят? — аккуратно складывая предыдущий лист, поинтересовался Уинстон.       Последовала следующая бумажка уже с готовым ответом: «Глэйд». Уинстон вздрогнул от знакомого названия, посмотрел на Томаса, потом на свою ногу и тяжело вздохнул:        — От всего сердца желаю тебе не наткнуться на Галли в первый же день.       На следующее утро они попрощались крепкими объятьями. Уинстон повторил предостережение насчёт некоего Галли, о котором упомянула и Бренда в письме. Затем бросил короткое «ещё увидимся, Зелень!», когда Томас уже был в дверях. Он последний раз взглянул на белую дверь палаты с окном, через которую было хорошо видно Уинстона, махавшего ему с больничной койки. Томас тоскливо улыбнулся и помахал в ответ.       У стойки регистрации его уже ждали доктор Хаген и тот же мужчина в сером костюме и круглых очках — мистер Хуч. Мартин последний раз с сожалением взглянул на Томаса и сухо попрощался, возвращаясь в собственный кабинет. Томас кивнул ему уже тогда, когда спина доктора скрылась за поворотом знакомого коридора. И единственная мысль, которая крутилась у него в голове, пока он сидел в салоне незнакомой машины и провожал взглядом огромное здание городской больницы, была о том, что он забыл вернуть Мартину подарочную ручку.       Первая остановка случилась спустя час возле жилого дома. Томасу был смутно знаком этот двухэтажный кремовый фасад с балконом, где стояло кресло-качалка с клетчатым пледом на нём. Мистер Хуч, который сидел за рулём всё это время, повернулся к Томасу, с пристальным вниманием изучающему внешнюю отделку дома.       — Эй, Томас, — позвали его не в первый раз, но парень услышал только сейчас и обернулся. — Это твой дом, приятель.       Томас снова вернулся к разглядыванию пейзажа из окна. Он цеплялся за каждый кирпичик, окно или цветочный горшок — всё, что попадало в поле зрения, но не мог вспомнить ничего, связанное с этим местом. Мистер Хуч тяжело вздохнул и вышел из машины, дабы не терять много времени. Он подошёл к двери Томаса и махнул ему, подходя к белой калитке в тон невысокому забору.       Внутри всё кричало о том, что обитатели дома жили… Жили счастливо и мирно, временами совершая семейные выезды на природу и к морю, откуда были привезены памятные фигурки и несколько фотографий. Томас передвигался по дому медленно, стараясь не шуметь. Словно боялся разбудить его обитателей. На кухне в глаза ему бросился идеальный порядок и несколько магнитиков на холодильнике. В гостиной не обнаружилось ничего интересного, кроме сложенного пледа, под которым лежал спортивный журнал.       Другое дело были спальни. Их было всего две, но в каждой царила мёртвая тишина, как и в любой комнате. В одной, где стояла аккуратно заправленная двуспальная кровать, Томас увидел настольную фотографию в позолоченной рамке. Это было свадебное фото. На нём молодой мужчина в белом костюме обнимал невесту, чьи ладони, скрытые под белыми перчатками, обвивали шею жениха с пронзительными карими глазами. Оба ослепительно и влюблённо улыбались, излучая теплоту и радость. Томас так и сел на кровать, дрожащими руками держа фоторамку. Он смотрел на эту фотографию и понимал, что не помнит этих людей. Ни тепла рук матери, ни то, каким был его отец. Ругал ли он Томаса за любую оплошность или спокойно беседовал? А как вкусно готовила его мама? Или главным хозяином плиты был папа?       Ничего. Абсолютная пустота.       От этого ему было горько и совестно; Томас зарыдал бы, но слёзы продолжали душить его изнутри. Он крепко сжал рамку и с громким стуком поставил на место. Комнату, которую он посетил после, он окрестил своей. Здесь был полнейший хаос из вырванных листов, на которых выцветали карандашные наброски, и компакт дисков. Сейчас он бы с удовольствием завалился на эту не заправленную кровать и провалился в небытие. Какой же свиньей он был, раз даже постель не заправлял. В больнице всё было наоборот.       Вдруг сзади послышались шаги, а потом и знакомый голос:       — Рад, что ты нашёл свою комнату. Собери свои вещи в сумку, только не увлекайся! Забери всё самое необходимое, а потом спускайся, — он посмотрел на наручные часы, а потом на Томаса, — двадцати минут хватит? — дождавшись утвердительного кивка, Хуч покинул комнату, оставляя парня в одиночестве.       Томас правда собрал всё необходимое: носки, бельё, две пары джинсов, спортивные штаны, три футболки, два свитера и куртку. Ещё он прихватил новую щётку, которую нашёл в шкафчике в ванной комнате, мочалку и шампунь, а также сгрёб все пишущие ручки, карандаши и блокноты — словом, всё, чем и где можно было писать, которые только смог откопать в многочисленных ящиках. Копаясь на полках, Томас наткнулся на заставленную книгами жестяную банку с яркими полосками. В ней что-то звенело. Томас повертел банку и открыл её. Там лежали деньги. Немного денег. Он на что-то копил? Да какая теперь разница! Деньги ему могут пригодиться. Томас достал из шкафа ещё один носок и высыпал в него всю мелочь, а банкноты сложил трубочкой и утрамбовал вниз. Спрятав «бумажник» на самую глубину небольшой дорожной сумки, Томас спустился на первый этаж, оставляя за собой перевёрнутый с ног на голову дом.       И вот уже полтора (или два?) часа они ехал по трассе, сворачивая на незнакомые ему улицы. Возможно, ранее Томас сразу бы определил, где находился, но сейчас мог лишь слепо довериться человеку, сопровождавшему его. Он зачем-то старался запомнить дорогу обратно до того бежевого дома, в котором недавно побывал, но после нескольких запутанных поворотов бросил это занятие: все дома казались одинаковыми.       В душе у него возник необъяснимый трепет, когда машина остановилась у какого-то здания. Первое, что бросилось в глаза Томасу — кирпичный забор, охватывающий огромную территорию. По высоте он был выше стандартного и больше походил на стену жилой комнаты, нежели на простое ограждение. Построен он в целях безопасности или чтобы удерживать детей, жаждущих покинуть стены детского дома, — тот ещё вопрос. Когда Томас вышел из машины, подхватив сумку, то теперь ещё и смог разглядеть кованные ворота, рядом с которыми красовалась табличка:

Городской детский приют «Глэйд». Собственность кампании «ПОРОК».

      Мистер Хуч слегка подтолкнул Томаса вперёд, когда тот остановился, чтобы разглядеть серое здание, на стенах которого зелёными занавесами разросся плющ. Он дорос аж до окон второго этажа, иногда заползая на стёкла. Само здание было трёхэтажным с малым количеством окон, в которых Томас не смог разглядеть ничего. Краем глаза он успел заметить ещё два здания поменьше, но находившихся по противоположные стороны друг от друга. Больше ничего осмотреть не получилось, ибо он, в сопровождении мистера Хуча, зашёл в здание, которое мысленно окрестил Центральным.       Внутри было достаточно светло, а интерьер незамысловатый. Простой деревянный пол, бежевые стены с разводами, с местами потрескавшейся краской, тёмный плинтус, несколько больших горшков с высокими растениями (для Томаса каждое из них было похоже на фикус) и две скамейки с оливковой обивкой. На одной из них сидели женщина в чисто белом костюме, от улыбки которой становилось даже как-то светло, и мужчина, одетый во всё чёрное, с хмурым, угрюмым лицом. Что за Инь и Ян?       — Мы вас уже заждались, мистер Хуч, — начала блондинка с приятным голосом. Она встала со скамейки, поправила невидимые складки на пиджаке и подошла ближе к мужчине, который позже пожал ей руку. Она, наконец, посмотрела на рядом стоящего парня, глупо рассматривающего чуть ли не каждую трещинку в стене. — Привет, Томас! Я — Ава Пейдж, директор Глэйда; места, которое будет твоим домом в ближайшие два года. Сейчас я не смогу провести тебе экскурсию и познакомиться с тобой, но этим займётся мой ближайший помощник — Дженсон.       Услышав своё имя, хмурый мужчина что-то пробубнил себе под нос, и только после подошёл ближе. Он наградил Томаса многозначительным взглядом, говорящим «ты только здесь появился, а уже стал занозой в заднице». Стало ясно, что Дженсон не является тем человеком, с кем можно завязать приятельскую беседу. Томас посмотрел на него в ответ: «Я обещаю, что стану самой глубокой занозой в твоей заднице». В ответ ухмылка, будто завершение этого мысленного диалога.       — Я пока оформлю твоё личное дело. Надеюсь, ещё встретимся. — Она улыбнулась, а потом более спокойно добавила: — Добро пожаловать домой, Томас.       Ответом ей стала тишина, прерываемая топотом удаляющихся ног.       Центральное здание оказалось настоящей школой. На первом этаже разместился холл, раздевалки и спортивный зал на половину первого и второго этажей; оставшаяся половина второго этажа занимали три-четыре небольших класса, а на третьем была большая комната с диванами, библиотека и туалеты. Всё выглядело просто и… как-то обычно. По рассказам Бренды и Уинстона, он ожидал увидеть запущенное помещение, наподобие школы из ужастика, который они недавно смотрели, но оказалось всё более менее прилично. Мебель была явно старой, как и жалкое количество техники, состоявшее из телевизора в комнате с диванами, двух компьютеров в библиотеке и телефона в холле. Был ли этот телефон в общем доступе или предназначался только для взрослых — Дженсон не сказал, а Томас не успел дописать вопрос, так как они покинули здание через заднюю дверь кухни.       Они попали на задний двор, где находились потрёпанные футбольные ворота и баскетбольные кольца на асфальтированной поверхности. Дженсон повёл его по вытоптанной тропе к одному из одинаковых зданий, который Томас увидел ранее. Когда они стали подходить ближе к правому, парень заметил несколько силуэтов, пробегающих по второму этажу.       — Это мужское общежитие, левее — женское. Тебе туда ходить нельзя, разумеется, — начал объяснять Дженсон, тыкая пальцами и зевая. — Я доведу тебя до входной двери, а дальше будешь разбираться сам. Расписание занятий найдёшь в главном холле на стенде. Желаю удачи.       Стоило им дойти до деревянной двери, как Дженсон пренебрежительно махнул рукой, развернулся на пятках и пошёл в обратном направлении. Вот это сопровождающий, ничего не скажешь! Томас стоял несколько минут, как вкопанный. Что его ждёт за этой дверью? Какие люди обитают за ней? Так много вопросов, и он мог получить на них ответы, но боялся. Томас прямо сейчас готов признать, что боится детей, с которыми ещё даже не знаком. Может, тот хмурый дядька не зашёл сюда, потому что знал, что ребята не примут незнакомца. Томас сделал глубокий вдох, возводя взор к чистому небу, которое казалось серым.       Как же, чёрт возьми, сложно! Хватит трусить! Уинстон и Бренда же нормальные ребята, кто сказал, что эти должны оказаться дикарями?       Он толкнул дверь и переступил порог.       Первое, что он заметил, запах. Пахло дешёвым освежителем воздуха — что-то вроде морского бриза — и моющим средством. На тёмном дощетчатом полу, прямо в центре небольшой комнаты с оливковыми стенами, стояло пластиковое ведро с водой. Она была почти чёрной и отражала в себе желтоватый свет люстры, висевшей под самым потолком. Томас застыл на коврике перед дверью, теряясь среди двух арок, ведущими неизвестно куда, и лестницей на второй этаж. Куда ему идти-то? Проклятый Дженсон, мог бы хоть что-нибудь объяснить, чтобы Томас не показался придурком в первый же день! Только, видимо, хмуророжий этого и добивался. Что ж, сказали разбираться самому, значит разберётся! Томас сделал всего один шаг, как услышал чей-то раздражённый стон совсем рядом.       — Ну, чувак! Я только здесь полы вымыл! — сказал пухлый мальчик, держащий в руках цветные тряпки. Томас пытался своим виноватым выражением лица выразить глубокое сожаление, а затем потянулся в карман за блокнотом, как почувствовал удивлённый изучающий взгляд. — Погоди, а ты кто вообще? Чё-то я не видел здесь твоей рожи.       — Сэм, где чёртовы тряпки?! — послышалось из другой комнаты, куда вела одна из арок в стене. Томас бросил в ту сторону секундный взгляд, а потом вернулся к блокноту.       — Заткнись, тупой шанк! Если они вам так нужны, то сами тащитесь за ними! — огрызнулся в ответ названный Сэм. Он подошёл ближе к Томасу. — Эй, хватит молчать!       Томас уверенно поставил точку и повернул страницу к Сэму: «Меня зовут Томас. Я здесь первый день. Нет, разговаривать не могу; только так».       — Вот чудик! — усмехнулись в ответ. — Эй, Чак, Зарт, идите сюда! У нас новичок!       Через минуту ведро с грязной вонючей водой окружили не только двое позванных мальчишек, а ещё несколько ребят, спустившихся со второго этажа поглазеть на растерянного нивичка. На Томаса смотрели с таким интересом, как на новую зверюгу в зоопарке, от чего становилось не по себе. В больнице так никто открыто не таращился. Возможно, это было потому, что Сэм рассказал всем об «особенности» новичка. Кажется, его действительно принимали за зверя, умеющего делать трюки. Это раздражало и унижало одновременно, поэтому Томас сильнее стиснул зубы и даже не пытался завязать с кем-то беседу.       — Эй, шанки, чего за базар устроили? — послышалось с лестницы.       Уверенные нотки в голосе говорившего и внезапная тишина помогли определить Томасу, что сюда спускается лидер этого обезьянника. Когда толпа стала расходиться, перед ним появилась фигура темнокожего парня, который казался старше их всех. Он сдержанно улыбался, но прищур карих глаз выдавал в нём подозрительность. Томас понял, что от него ждут каких-либо слов или действий, поэтому быстро развернул блокнот и показал последнюю запись. Незнакомец посмотрел сначала на него, а потом уже на блокнот. Спустя несколько секунд он скрестил руки на груди.       — Совсем говорить не можешь? — спросил он и дождался отрицательного мотания головой. — Это плохо, чувак. И трудно, — тихо добавил, поднося пальцы к подбородку. Затем внезапно улыбнулся, будто что-то решил для себя. — Ладно, хрен с этим. Меня зовут Алби, добро пожаловать!       Алби приветственно протянул руку. Томас, не долго думая, ответил рукопожатием. За спиной Алби начались перешёптывания, которые он сдержанно игнорировал.       — Чак, я сейчас занят немного, найди Томасу свободную кровать и покажи здесь всё. После можешь быть свободен. Сэм, вылей наконец эту воду: воняет жутко! — раздав всем указания, темнокожий парень провёл рукой по гладко выбритой голове и поднялся вверх по лестнице.       Стоило его шагам стихнуть, как все разошлись по своим делам. Сэм взял ненавистное, судя по его выражению лица, ведро и ушёл в другую сторону. В коридоре, где снова появились следы от обуви, остались только недоумевающий Томас и тяжело вздыхающий Чак. Последний внезапно махнул рукой и заговорил:       — Пойдём, покажу тебе всё.       Они прошли через одну арку и оказались в комнате с двумя диванами и креслами, обивка которых была местами протёрта до дыр, большим деревянным столом и множеством полок, на которых Томас смог различить книги, журналы, комиксы и какой-то запылившийся хлам. На полу был расстелен бордовый ковёр с непонятными и стёртыми сине-зелёными узорами, а на стенах красовались разномастные плакаты. Как объяснил Чак, это была гостиная, где обитатели общежития обычно проводили время вместе.       Затем они вернулись в коридор и прошли через другую арку. Комната в форме буквы «Г» напоминала недостроенную кухню: на двух стенах была кое-где отколотая белая плитка, другие же просто окрашены в светло-коричневый оттенок. Где-то на самодельной тумбочке стояли кастрюли и сковородки по принципу матрёшки, в углу была раковина и электрическая плитка на стойке. Над ней висели разные лопаточки и половники. В центральной части комнаты стояли стол и стулья. Складывалось ощущение, что строительство небольшой кухонки забросили на пол пути. Томас не понимал, зачем здесь всё это: он уже видел нормально оборудованную столовую, с какой целью тут всё это старьё? И поспешил поинтересоваться у Чака, который уже собрался уходить.       — То, что ты видел, работает только в будние дни. В субботу и воскресенье-то здание полностью закрывают, а кушать что-то ведь надо, — Чак почесал затылок и развёл руками. Для него это было в порядке вещей, но для Томаса выглядело дико.       Он сорвался писать ещё один вопрос: «Ты хочешь сказать, вы сами тут готовите?».       — Ну, конечно! В общежитии нет взрослых — мы сами по себе, поэтому повара стряпают нам что-то, что можно съесть, — фыркнул Чак, а затем смачно заехал себе в лоб. — Прости, Томас, я просто не думал, что кому-то может быть непонятна наша система. Давай, пока мы идём в кладовку, я тебе всё и постараюсь объяснить? Алби, конечно, сделал бы это в сто раз лучше, но раз он занят, то выхода нет, — он слегка улыбнулся, а затем продолжил, важно подняв указательный палец вверх: — В общем, у нас тут есть главное правило — не будь лентяем и работай. Ты тут первый день, так что сегодня отдыхаешь и потихоньку осматриваешься, но с завтрашнего утра готовься замарать руки. Ты можешь быть поваром, но прежде должен пройти эту… как её там… аккредитацию, во! у Фрайпана — он у нас главный шеф… О, вот кладовка. Тут мы храним овощи, фрукты там, инструменты. Так, едем дальше. На чём я остановился? Ах да, на поварах…       Когда они поднялись на второй этаж, Чак ещё продолжал рассказывать о профессиях, созданных в Глэйде. Немного вникнув в ситуацию, Томас признал, что они здесь действительно необходимы, если хочешь дожить до собственного «выпуска» отсюда. Кучерявый парнишка, который буквально переключался с одной темы на другую, или рассказывал сразу две параллельно, поведал ему о собирателях, которые во время занятий «гребут всё, что плохо лежит, и несут сюда», а также о чистильщиках. Это была самая низшая профессия. Чистильщики убирали весь Глэйд, включая туалеты и душевые, что являлось занятием не из приятных. Томас мысленно помолился о том, чтобы завтра его не заставили драить сортиры, и снова обратился вслух. Идя вдоль длинного коридора, Чак рассказывал о том, что здесь не так много людей и помещаются все в нескольких комнатах на четверых.       — Мы, кстати, сейчас идём в нашу комнату. У нас одна койка временно свободна, поэтому пока там потусишь. Рядом комната поваров и бегунов, да и туалет далеко: запах почти не доходит, — устало вздохнул Чак и пошёл в конец коридора.       Внимательный и любопытный Томас, услышав новое слово (вообще, слово было вполне обычным, но в Глэйде оно явно означает что-то другое), решил узнать подробнее. Он писал, не поднимая головы, что было опасно, но ему хотелось задать несколько вопросов за раз. Было вполне ожидаемо, что Томас на кого-то напоролся в этот момент. Послышалось недовольное цоканье, но хотел Томас отойти и написать на листочке извинения, как случайно наступил незнакомцу на ногу. Видимо, сильно, раз в ответ раздался полурык-полустон. За считанные секунды его припечатали лицом к стене, заломив руки за спину. Ручка и блокнот взлетели вверх, а затем приземлились на старый ковёр. Томас почти не дышал. Глухое мычание от боли в скуле сорвалось прежде, чем он смог сориентироваться в ситуации. Томас попытался развернуть голову, чтобы боковым зрением рассмотреть лицо придурка. Ничего не получилось.       — У тебя что, глаза кланком забиты, раз не видишь нихрена? — грозно прошипели почти у самого лица. Руки теперь ещё и сдавливало под тяжестью чужого тела, а ухо опаляло горячим дыханием и неприятным запахом изо рта. — Чё молчишь, сопляк?! Язык от страха проглотил?! Так я сейчас его достану и через твой зад на место поставлю!       Да что этот урод себе позволяет?!       Томас попробовал развернуться и плюнуть в лицо этого психа, но стоило сделать малейшее движение, как от боли в руках вырвалось шипение. Его бесила эта ситуация. Больше всего бесило то, что сейчас он беспомощен, как младенец. Хотя, у последнего было преимущество: он мог хоть что-то ответить. Томас же этой возможности не имел. Блокнот и ручка валялись вне зоны доступности, а другому способу переговоров Томас не научился. Дерьмовая ситуация. От него ждали хоть какого-то ответа, но что он мог сделать? Только сплюнуть на пол скопившуюся от мощного удара слюну и продолжать косить глаза на урода.       — Галли, он… — послышался рядом совсем неуверенный голос Чака. Господи, Чак! Его счастье и надежда! Пусть он объяснит этому уроду хоть что-нибудь.       — Замолчи, Чак! Эй, ублюдок, ты долго будешь таращиться на меня?! Говори, шанк тупой! — и ещё один удар скулой об стену. Кажется, в рот попали крошки штукатурки, но единственное, куда хотел сплюнуть Томас, — лицо хренового Галли, который почему-то начал ухмыляться.       — Галли! Прекрати! — более увереннее наступил Чак. Вдруг его болезненный взгляд переключился с покрасневшего от гнева лица Томаса куда-то поверх него и стал благоговейным, будто позади на облаке спустился сам Иисус.       — Пускай он извинится, и я его отпущу! Ну же, сопляк, вперёд! Или ты слишком гордый, чтобы настолько унизиться?!       — Отпусти его, Галли. Так он тебе ничего не скажет, — спокойный и приятный голос раздался где-то сбоку.       Томас хотел повернуть голову, чтобы увидеть его обладателя, но был припечатан к стене, хотя почувствовал, что Галли вздрогнул и ослабил хватку. Он поймал момент и, резко высвободившись из захвата, треснул урода в челюсть со всей силы. Тот аж отлетел к другой стене узкого коридора. Томас сплюнул смешанную с кровью и штукатуркой слюну в сторону шипящего змеёй парня. Послышался свист.       — Мощно, — увидев, что Галли собрался продолжить, незнакомец отрицательно помотал головой. — Даже не думай, шанк: вы вмазали друг другу, вы квиты; всё — тайм-аут, — перед ними опустилось ребро чужой ладони с тонкими пальцами.       Теперь Томас мог разглядеть этого парня. Худощавый, со светлыми волосами и спокойными, даже холодными, тёмно-карими глазами. Он убрал вытянутую руку в карман спортивных штанов и бросил на каждого небрежный взгляд. Парень напомнил Томасу Ледяного Джека из сказки, хотя внешнее сходство было минимальным. Галли сменил выражение лица на более осмысленное и перевёл недовольный взгляд на вмешавшегося.       — Какого хрена ты тут забыл? — буквально сплюнул он, вытирая саднившую челюсть. Томас в это время подбирал свои раскинутые вещи.       И параллельно рассматривал лицо ублюдка, испортившего ему настроение. Грубое лицо, брови, сведённые к переносице, но в конце приподнятые будто в удивлении, бешеные глаза и раздутые ноздри. Да, рожа не первого парня на районе. Томас усмехнулся от собственного сравнения.       — Не поверишь, шёл в свою комнату, — хмыкнув, сказал блондин и сделал несколько шагов по направлению к последней двери. — Ты повёл себя, как животное. Новичок, может, и хотел извиниться, но ты, Галли, не дал ему этого сделать, — обе руки в карманах, лицо скучающее. Он почти дошёл до нужной деревянной двери, но его собеседник подобрался.       — Не строй из себя хрен знает кого, Ньют! Ты пока не имеешь здесь власти! — озлобленно крикнул Галли, хотя, если бы он сказал это нормальным тоном, все бы прекрасно его услышали. Такой стиль общения? Или, может, он глуховат чуток? Ньют повернул голову в его сторону и слегка склонил в бок.       — Я бешу тебя, Галли? Хм, досадно. Ты меня тоже в следующий раз к стенке прижмёшь? — усмехнулся блондин, на что кривомордый сильнее скривился и, бросив в сторону Томаса: «Ещё увидимся, сопляк!», гордо удалился. Его тяжелые шаги были похожи на молоты, вколачивающие сваи. Томас проводил его хмурым взглядом. — А тебе, Салага, на будущее: ударом на удар, но бои без правил тут не проводят — в итоге по шее получают оба. Надеюсь, усёк, — Ньют сказал это, даже не повернув головы в его сторону, а затем вошёл в комнату.       И едва в коридоре наступила тишина, как Томас схватился за голову от насыщенности событий. Если Галли выбесил его с первой секунды, то этот ходячий кусок льдины с точностью музыканта играл на нервах, раздражая едва ли не больше. Хоть Ньют и помог ему, но всё обыграл так, что Томас тоже оказался виноват. Этакий ловкач! Оставалось издать лишь немой стон и перевести взгляд на переминающегося с ноги на ногу Чака. — Ну, кхм-кхм, как ты понял, у нас тут не скучно, — натянуто улыбнулся кучерявый мальчишка. И Томасу показалось, что он застонал в голос.