Лёд на Неве

***

— Спасибо.       Сковородку — в раковину, в компанию грязных тарелок; плед в черно-красную клетку с парой прожжённых сигаретами дырок — на чужие плечи. Сережа вроде как смущается, опуская глаза, из-за чего ресницы кажутся еще длиннее; прихватывает за края и сильнее на себя натягивает, кутается, поджимая ноги. Он все в тех же джинсах, в том же свитере, разве что носки другие, не черные, а серые. — Чаю?       Сережа оживленно поднимает взгляд и в раздумье склоняет голову на бок. Эта его версия кажется Игорю нездорово детской: будто ребенку однажды пришлось повзрослеть слишком рано и теперь он доживает свое детство запертым в теле взрослого, от которого ждут соответствующих поступков. — У тебя есть зеленый?       Пятерочки и Магниты по соседству откроются только через несколько часов, а до одной из ближайших китайских провинций, возможно, Игорь добрался бы за такой же промежуток времени; лишь бы у него оказался чертов зеленый чай. Задумчиво идет копошиться в навесных кухонных шкафах, молясь, чтобы он где-нибудь завалялся.       Игорь не силен в географии. — У меня от черного давление поднимается, — виновато добавляет Сережа.       Тем более. Зеленый теперь просто обязан появиться из воздуха прямо за пачкой соли или за пакетом гречки. — Нашел. Будто тебя ждал.       Шутка эта через секунду уже кажется неуместной. Чай его ждал — да, как же. Но Сережа улыбается, даже почти что несдержанно, взгляды сталкиваются на затянувшееся мгновение: желающий угодить и не умеющий принимать помощь. Игорь пытается вспомнить, достаточно ли в баклажках воды, потому что из-под крана — опасно для жизни. На сегодня хватит. Чайник вскипает быстро. Конфорку решает не тушить — кажется, что так будет теплее. Сухие листья звонко падают на дно чашек, пар от кипятка бьет по рукам. — Я скоро свалю, прости. Тебе, наверное, на работу через пару часов.       Игорь боится оступиться. Он спиной ощущает взгляд, видит покусанные обветренные губы, синяки под глазами и красные костяшки пальцев. Как сказать, что можно остаться, и при этом не сделать ненароком одолжение? Сережа привык за все платить и точно об этом напомнит. — Ты в календаре потерялся. Суббота, выходной, — Игорь прикусывает язык сразу после запоздалой мысли о ненормированных выходных Сережи.       «Какой же я кретин.» — Не извиняйся.       Чашки — на столе перед уже символичным диваном; центром всего жилища, где происходит самое сокровенное, будь то секс или разговоры по душам. Игорь садится на противоположном крае, достаточно далеко, чтобы обоим было комфортно. Пить слишком рано — еще не заварился — поэтому некуда деть взгляд, нечем занять руки. Немножко нервно. — И оставайся, сколько захочешь.       Сережа уже хватает свою кружку, подносит к лицу — наслаждается горячим паром. Веснушки со щек будто падают в чашку, когда он отпивает короткими глотками, чтобы не обжечь язык. Игорь никогда не понимал, как некоторые пьют такой кипяток, всегда остуживал, но, кажется, именно этой ночью стоит попробовать; он громко сёрбает, взяв пример с Сережи, после чего решает больше не рисковать.       Сережа улыбается, прищуриваясь. Он победил. — Ты искал меня. Мог просто подождать, — холодные пальцы оплетают горячую кружку, пока парень зачем-то пытается придать голосу больше басов и грубости. — Зачем ты пришел туда?       Сережа смотрит прямо — в душу, возможно — и ждет ответа с таким детским блеском в глазах, словно для него это вопрос жизни и смерти. — Я… почему-то переживал. — Почему?       Действительно, почему? Игорь будто ведет беседу с самим собой, с новым собой, о котором ничего не знает; да и узнавать как-то страшно. — Ну… Дима твой сказал, что эти понторезы платят огромные бабки. И я… — И ты решил побыть моей мамой?       Сережа наконец преодолевает наскоро нарисованную между ними черту учтивости, пусть и резко, неприятно; перепрыгивает и заходит слишком далеко — Игорь разрешает, он виноват. — Я знаю, что это было тупо, ладно? Я проебался и просто надеюсь, что не подложил тебе свинью. — Ладно.       Обоюдно и примирительно делают по паре глотков. И еще по паре; Гром не хочет отставать. Одновременно достигают дна в застывшей тишине.       Квартира у Игоря и в правду удивительная: как лифт в «Немом официанте» — живет своей жизнью; поток воды, обрушившийся вниз по трубам, заставляет Сережу нервно вздрогнуть и замотать головой в поисках источника шума. Игорь махает рукой, мол, я привычный, а ты не бойся. Пытался как-то в постмодернизм, чтобы как-нибудь от классики отойти, и понял, что театр абсурда не для него. Он буквально живет в абсурде — еще и читать про него было бы слишком.       Донышко чашки звонко опускается на стол. — Раздевайся.       Сережа на миг костенеет, резко стреляя глазами и сильнее сжимая кружку. Возможно, треснула бы, если бы Игорь в очередной раз мысленно себя не обматерил и не пояснил, заикаясь. — Бля, не… я просто помогу. Обработаю тебе.       Сережа понимает, о чем говорит Игорь, только не понимает, что тому с этого: фетиш на травмы, на выхаживание? И не такого повидал, не удивится, если так и окажется. — В тебе точно нереализованный материнский инстинкт.       Сережа пытается в юмор, чтобы сгладить свой неестественный испуг. Помощь была бы кстати, потому что после тяжелого вечера его наградили только душем, после чего больше не желали терпеть и вышвырнули из номера, оставив все последствия своих игр за дверью. — Дальше подъебывать будешь или все-таки позволишь мне дать выход своему инстинкту?       Игорь ловко подхватывает Сережины попытки и делает комфортно одной только улыбкой. Знал бы Сережа, чего ему эта улыбка стоит. Он неохотно выпутывается из пледа, снимает свитер, застревает в растянутых рукавах — Игорь помогает; помогает и когда перекись шумно пузырится в очерченных воспалением тонких полосах на спине — он дует холодным воздухом, как всегда делают детям, чтобы меньше болело. Правда, Сережа так и не смог понять, почему для него эта иллюзия никогда не срабатывала, ведь когда прекращаешь дуть, становится только больнее.       Игорь считает и насчитывает как минимум девять; остальные, более мелкие, сливаются друг с другом, соединяясь в болезненные перекрестки. — Бля, да они тебя совсем не жалели.       Сережа, кажется, резко выдыхает вместо того, чтобы посмеяться. — Хотел бы так же?       И снова укол куда-то в искреннее желание Игоря сделать добро, бескорыстное, наивное. Игорь привык, но и он не железный, поэтому, щедро смочив ватный диск перекисью, не щадя, прикладывает к следующей ссадине, довольствуясь яростным шипением сквозь зубы.       «Хочешь как лучше, а получается как всегда.» — Думаешь, мне это только нужно? — А что, в любовь хочешь играть? — Хочу.       Сережа замолкает на этом. То ли Игорь куда-то попал, то ли у парня желчь совсем иссякла. Он вдруг смотрит за плечо как-то невыносимо отстраненно, губами улыбается, а глазами подло врет. — Не советую.       Игорь советов ни у кого никогда не просит, а если и дают — не следует. — Джинсы снимай, они тебе всю жопу исполосовали.       Подталкивает в бок, убеждая, что из чистейших намерений. Сережа и до этого сидел как-то неуверенно, мялся все, а теперь нервно сжал губы и прищурился; Игорь выставляет себе десять баллов за запоздалую находчивость и больше не трогает, ожидая, пока парень справится сам. Гром стискивает зубы, жалея, что не съездил по масляным физиономиям тогда в номере. Спину как раз пожалели, если сравнивать. Здесь же ссадины утопают в синеве сиреневых синяков, потенциал которых расцветет только в ближайшие дни. После перекиси неприятным холодом ложится слой заживляющей мази. — Блядь… — Терпи.       Игорь решает, что этого хватит, потому что и сам терпеть чужую боль больше не может. А свою — и подавно. Он вспоминает, как сдавливал в руках эту самую кожу, как допустил мысль о том, что «по Сеньке и шапка да по Еремке колпак» и решил дать Сереже то, на что тот сам подписался. Встречал ли за прошедшее время Сережа кого-то, кто с таким же осуждением проводил пальцами по синеве, оставленной Игорем?       Он сворачивает сопли, помогает натянуть обратно боксеры и возвращает плед Сереже в полное пользование. — И все-таки. Нахуй ты этим занимаешься?       Он не замечает, как выпаливает это с внушительной дозой раздражения и непонимания, попутно подавая Сереже свитер. Но тот, на удивление — как уже повелось — успокаивающе улыбается, натягивая рукава на самые кисти рук. — Тебя на работе, наверное, ненавидят.       «В точку.»       Игорь улыбается в ответ, осев на полу, у чужих ног. Решается мягко положить руку на голое колено — Сережа решил, что джинсы для сна — одежда не подходящая; наконец понял, что ему можно остаться просто поспать. Просто. Все внимание к деталям сосредотачивается в пучках шершавых пальцев, которые должны поглаживать так, чтобы было приятно и недвусмысленно. Сережа следит за его взглядом так же тщательно, как Игорь считает несметное множество веснушек на острой коленной чашечке. Задумался. — А я мент. — Я знаю.       Да, он давно знал, просто Игорь — дурак. Еще когда предлагал увиденные наручники, наверное, понял. Или у Грома на лице написано: что-то сродни профессиональной деформации.       Рука движется вниз по изящной голени одновременно с тем, как самообладание Грома грозится треснуть по швам. Только грозится. Он мягко обхватывает холодную стопу и начинает медленно массировать там, где нервы особенно остро реагируют на такие прикосновения, — Сережа непроизвольно размыкает губы и выдыхает, довольно прикрывая веки. — Могу ванну сообразить. — Не надо, я мылся в отеле.       Игорь работает по банально простой схеме: представляет, где и как хотел бы, чтобы ему помассировали стопы после тяжелых рабочих дней, проводимых с утра до вечера на ногах — потому что ему не плевать — а не на скрипучем кресле, форму которого перенимают жопы некоторых старших по званию. И у него получается. У Сережи, наверное, в тех же местах ноет, затекает и ломит, потому что на лице написано, как ему приятно. А Игорю еще приятнее. — Я тебе на диване постелю, а сам на полу лягу.       Не хочется прерываться, но надо, потому что уже порядком рубит; Сережу тоже. За окном скоро рассветает. Игорь роется в шкафу в поисках сменного комплекта постельного: стирал он его редко, веря, что за полгода в наволочках ничего страшного завестись не может. И вообще — байки это все тех, кому нехер делать, кроме как стирать все по отлаженному графику. К счастью, одна чистая простыня находится. Сережа быстро уступает место, чтобы тут же улечься обратно на свежее, пусть и пахнущее платяным шкафом. — Спасибо.       Игорь запивает свои таблетки водой, Сережа не спрашивает; потоптавшись по кухне, проверив не сильный ли сквозняк для того, чтобы так беспечно оставлять зажженную конфорку, он наконец мостится на импровизированной постели. Повернулся спиной. — Ты уже говорил. Спи спокойно, приставать не буду.       И Сережа спит.

***

— Игорь.       Перед глазами теперь не чернота потолка, но чужие, желтые, словно горящие изнутри, зрачки — так неестественно, что не получилось проигнорировать испуг. Лицо — Сережино, но будто и не его; черты более острые, взгляд более решительный. Такими глазами Сережа смотрел на него в их первую встречу: не знающими ни стыда, ни совести; когда сидел на чужих черных брюках, когда сосал ему в туалете, когда…       Распушенные после сна волосы переливаются золотом под пробивающимся из-за штор дневным светом. Наверное, проспали до обеда или того позже. Точно позже. По коже пробегает дрожь, когда ребра ощущают длину чужих ногтей. — Эй, эй, ты чего? — Тебя хочу.       Парень припадает губами к шее, хаотично мажет языком и, сдерживаясь, прикусывает кожу. Игорь от такого напора теряет дар речи: хочется спросить «какого хуя», но одновременно прочувствовать ворох новых ощущений, позволив Сереже продолжить; такого внимания он Игорю еще не оказывал. И вероятно, не собирался. — Тебе разве… ну, можно сейчас? — Похуй.       Губы спускаются ниже, задевая редкие волоски на груди — Сережа помнит, где Игорю хорошо — дышит, будто огнем, на каждый из сосков, зализывая ощутимые укусы. Только рука, решительно упирающаяся ему в плечо, заставляет остановиться и отпрянуть. — Сереж, — Игорь совершает огромное усилие, чтобы отстраниться от очередного жадного облизывания и сесть на своей импровизированной постели; чтобы ощутить хоть какой-то контроль над ситуацией, — у тебя какая-то мания делать себе больно. И не только физически.       Надо же. Его раскрыли.       Игорь смотрит в бездонные глаза — те остро сверкают, как стекло под палящим солнцем; но за этим блеском не видно ничего, к чему так привык и что полюбил. Сережа жадно облизывает губы, сдувает хаотично спадающие на лоб волосы и с новыми силами льнет к теплой груди, теперь осторожнее, совсем как ластящийся котенок. — Тебя пару часов назад заездили вусмерть. Я не хочу тебе больно делать. — А ты сделай нежно.       Сережа будто не слышит — ловко забирает иллюзию контроля обратно в свои руки и усаживается на чужие бедра, заставив Игоря облокотиться спиной о диван.       Поймал. — Сколько стоит весь день? До завтрашнего утра. Ну типа… есть функц… — Да, есть, — Сережа не хочет тратить время на слова, поэтому цедит по предложению в перерывах между мокрыми поцелуями в напряженный живот, — пять сверху.       Игорь, казалось, сделал шаг вперед, но теперь приходится сделать три назад. Вынужденное упоминание денег застряло в горле, ни туда и ни сюда. Да, он останется, только если будет понимать, что его время куплено. — Давай же.       Сережа берет большую грубую ладонь в свою и показывает, где и как ему хочется; под влажной тканью боксеров — внушительный стояк. Игорь никак не реагирует, позволяя рукам болтаться, как плети, чем наконец ставит парня в тупик. Сережа смотрит в лицо, злостно сводя брови, и непонимающе моргает. — Нет. Тебе это не нужно. — Тогда нахуя платить до утра? Просто потрепаться решил? — А даже если и так. Может, я просто целоваться хочу.       Сережа спокойно оседает на его бедрах, прекращая какие-либо попытки соблазнить. Склонив на бок голову, он заинтересованно осматривает Грома, всего, с ног до головы, будто впервые видит. Глаза постепенно приобретают прежний привычный оттенок пыльного голубого, брови расслабляются, разглаживается морщинка между ними, лицо становится мягче, добрее. Игоря словно прокатили на американских горках и только что поставили ногами на землю. — Не хочу, чтоб ты на свою жопу нашел еще десять хуев за ночь. Проспишься, отдохнешь. — Я… уже выспался. — Глаза у тебя какие-то странные. — Бывает.       Игорь по натуре своей жалостливый, поэтому просто не в состоянии не брать во внимание чужое желание и теперь уже знакомые и просящие глаза; но брать во внимание он хочет по-другому. — Я могу тебе с этим помочь. Только если ты будешь делать то, что я скажу. Договорились?       Сережа, оживившись, кивает.       Холодный пол застилает плед в черно-красную клетку. Они меняются местами, потому что так сказал Игорь: Сережа теперь упирается спиной в диван, широко раздвинув ноги, а Гром устраивается между ними. — Покажешь мне, как это делать?..       Сережа все понимает, когда к губам прикасаются пальцы — он послушно впускает их внутрь и принимается обрабатывать языком, как если бы это был член; обводит круговыми движениями, нажимает на подушечки, а затем втягивает глубже, смыкая губы на фалангах. Снова и снова. Для Игоря это не очередная игра в развратные прелюдии — он лишь хочет понять и запомнить. — Хватит. Как ты хочешь, чтобы я это сделал? — Игорь, ты… не должен.       Гром ничего не говорит, только стягивает напрочь промокшее белье, игриво заглядывая в глаза; почему-то смущенные и совсем не такие смелые, какими были несколько минут назад. Когда Игорь выдыхает воздух на сочащуюся предэякулятом головку, то тут же вознаграждается низким придыханием откуда-то сверху. — Я хочу сделать так, как хочешь этого ты, Сереж. Позволь мне сделать тебе приятно.       Сережа кивает и закрывает глаза.       Игорь не спешит — пытается предугадать, насколько будет легко или сложно, каким окажется на вкус и настолько ли это мерзко и неприятно, как ему всегда представлялось; представлялось на протяжении последних недель. Он начинает со скромных прикосновений кончиком языка к чувствительной тонкой коже и находит это ощущение вполне переносимым, даже приятным. Мысль о том, насколько приятным это может быть для Сережи, подстегивает взять налитую головку целиком и покатать на языке, пропустить за щеку.       Зубы прятать оказалось не так просто — несколько раз Сережа напоминает об этом, сдавленно шипя и непроизвольно отстраняясь, но Гром тут же старается загладить вину, пропуская немного глубже и помогая себе рукой у основания, — Сережа не в силах сдержать одобрительный стон; еще глубже — не рассчитывает свои возможности и резко отодвигается, давясь подступившей слюной и силясь перебороть рвотный позыв. Сережа хочет спросить, все ли нормально, но Игорю открывается второе дыхание, которое он не хочет растрачивать попусту: снова вбирает в рот наполовину, теперь с жадностью и задавая быстрый темп, то опуская, то поднимая голову. — Олеж… пожалуйста…       Игорь убеждает себя в том, что ему послышалось, а даже если нет — похуй, Сережа не клялся ему в верности у алтаря да и род его деятельности не располагает. Игорь слишком забылся — самому приходится себя отрезвлять. Ему была озвучена сумма. Он сделал все пять шагов назад.       Рука в волосах провоцирует собственное возбуждение: Сережа нежно гладит по ним, иногда сжимая короткие пряди в скромных попытках попросить взять глубже. Игорь не успевает решиться — горячая сперма бьет в горло, сгустками оседая на языке. — Прости, я не успел сказать, прости… Где у тебя салфетки?       Сережа кидается к его запачканным губам и подбородку, собирает пальцами и тыльными сторонами ладоней, продолжая выпаливать извинения. Взгляд у него совсем расфокусированный и пьяный — возможно, у Игоря такой же — он почему-то замирает, ощупывая щетинистую щеку, будто что-то не так. — Все хорошо. Правда. Только, — Игорь расплывается в улыбке и опускает глаза, заранее коря себя за то, что не смог об этом смолчать, — кажется, ты что-то перепутал, — он говорит без наезда, просто так, к сведенью.       Сережа грубо игнорирует — грубо, потому что резко отдергивает руку, становится скованным, угловатым, приближается как-то по инерции и лезет под резинку домашних штанов, пряча глаза под рыжими ресницами. — За меня не переживай.       Сережа соглашается, Игорь не прогадал со своим правилом «ты будешь делать то, что я скажу». Парень поднимается с пола, разминая затекшие ноги, и молча ищет что-то в рюкзаке. Ключи громко звякают. Сережа нервно кусает губы. — Я понимаю, слишком много имен в твоей голове, не парься.       У кухонной раковины Игорь избавляется от последствий своего первого отсоса, одновременно наблюдая, как Сережа меняется, снова превращаясь в какую-то из своих многочисленных версий; далеко не самых лучших. Он наконец достает помятый спичечный коробок и сигарету из красно-белой пачки.       Снова его долбанный бонд. В коробкé‎, судя по звуку, всего пара спичек. — Он был моим парнем. — Олег?       Гром про себя отмечает, что был бы готов поступиться принципами и смириться с флером черничной или арбузной херни в своей квартире; как и с Сережиными версиями. Готов бы, но нужно искать два косаря по карманам. А еще в голове застряло «сверху» (сверху какой суммы?) — придется брать кредит на любовь. — Погиб в Сирии год назад. — Соболезную. — Присылал мне деньги, чтобы я тут кони не двинул.       Сережа агрессивно чиркает предпоследней спичкой о ребро коробки, раз, другой, вот уже, кажется, десятый — ломается. Тоже самое проделывает с последней — все как на зло. Бросает пустой коробок с почти сдерживаемым остервенением себе под ноги и сжимает в зубах незажженную сигарету. Глубоко дышит и как-то совсем обреченно садится на край дивана. — Дай.       Гром вынимает сигарету у него изо рта, уносит к плите и зажигает от синего огня конфорки. Не зря оставил. Делает одну затяжку на пробу и с отвращением — та еще гадость — возвращает Сереже в рот. Зря попробовал. Сережа наконец успокаивается от запаха якобы черники. — Любил его? — Да. — А как это… парня любить? — Игорь кривит душой, потому что такого рода объяснения ему больше не нужны. — Невъебенно проблематично.       «Плавали — знаем.»       По стеклу окна затарабанил то ли дождь, то ли снег. А может, все разом. Машина со свистом проехалась по скользкому асфальту проспекта. — Я никогда никого не любил. — Повезло.       «До недавнего времени.»       Точно повезло, наверное, Сережа прав. Хотя и чувствуешь себя каким-то неполноценным уже как полжизни. — Отпусти его.       Сережа лишь выпускает изо рта сигарету, а за ней и дым. Улыбается как-то обреченно и поворачивается к плюхнувшемуся рядом Грому. Взгляд его никогда еще не был таким тяжелым. Безжизненный. — Я не могу…       Он затягивается еще пару раз, откинувшись на спинку дивана и рассматривая потолок. Ему понравились изломы кривых, с которыми Игорь борется по ночам. Борется он и с никак не проходящим напряжением ниже пояса, потому что курящий обнаженный Сережа — лучшее произведение искусства, которое он не может себе позволить. Как картина на передержке (такое вообще бывает?). Сдержишься тут, смотря на то, как он держит сигарету между средним и указательным пальцами, насколько тонкое у него запястье с выпирающей острой косточкой на внешней стороне, и как правдоподобно он умудряется сочетать в себе распутство и лебединую преданность.       Надо же. Любил. — Он снится мне последнее время. Нет, снился он мне всегда, но сейчас почти каждую ночь. Протягивает мне руку и молчит. — И ты даешь ему свою?       Снег с дождем за окном набирает обороты. Игорь думает о том, чтобы убедить остаться на еще одну ночь. Последнюю. — Нет. Раньше нет. Но вчера, кажется, я впервые протянул ему руку в ответ.       Игорь не силен во снах; если вообще есть какой-то смысл в них разбираться. Когда отцу незадолго до смерти снилась покойная мать, в семье говорили, что не к добру. Игорь убедился на себе, что покойники — не к добру. — Ты думаешь, что продлеваешь его жизнь, пока носишь в себе скорбь. Думаешь, будто он живет в тебе.       Гром от себя и сам таких умозаключений «в яблочко» не ожидал. И точно ведь — Сережу проняло; молчит он как минимум долго, забывая про тлеющую в руке сигарету. — Предлагаешь мне отказаться от него? — Возможно. — Умрет он только вместе со мной.       От фразы этой Игорь как-то съеживается, а Сережа наоборот повеселел, улыбается неестественно и довольно прячет глаза. — Ты представляешь его, когда трахаешься с другими? — Да.       Пепел звонко осыпается в пепельницу. — После того, как узнал, я пустился во все тяжкие. Однажды мне заплатили. Не то, что бы этим я оскорбился, потому что действительно вел себя, как шлюха. Так что этот некто, по сути, ничего не перепутал. Я забрал деньги и больше не трахался бесплатно. Но в «4Play» куда безопаснее и более прибыльно.       Сережа умалчивает все, что между строк, все, что недоступно пониманию Грома. Про то, что Птица решил почувствовать себя главным, решающим его, Сережины, проблемы, про то, как он однажды проснулся в чужой кровати после ночи, которую не помнил, с человеком, которого не знал. Человек этот отозвался о нем льстиво и приторно, сунув деньги в дрожащие руки. Птица посчитал, что сделал лучше, что только так можно отвлечь Сережу от скорби после всего, что они перепробовали.       Чтобы Сережа не наложил на них руки.       И действительно, Сережа на какое-то время забылся. Только в гениальный план Птицы никак не вписывалась вероятность того, что в каждом встречном Сережа попытается отыскать любимые черты: внешности и характера. Такие же глаза или волосы, руки или бороду, рост или горбинку носа.       Гром слушает внимательно, будто после рассказанного будет писать тест или сдавать экзамен. Зачем-то хочет запомнить каждую деталь: Сережа никогда с ним не говорил без остановки более, чем минуту-две, и при определенных обстоятельствах. — Я вылетел с третьего курса кибернетики. С семьей не задалось, поэтому работал сразу на несколько работах. Пары проебывал. Ожидаемо, меня турнули сначала с бюджета. Зп я тратил на первичные нужды и откладывал на предстоящие семестры. Но после… после этого все окончательно пошло по пизде, — Сережа выкуривает сигарету и продолжительно мнет о пыльное стекло пепельницы. — Прозаично, да? Ничего особенного.       Игорь молча встает с дивана и одевается в уличное. В голове слишком пусто и слишком много мыслей одновременно. Хочется рассказать о прозаичности своей жизни и поклясться, что прозу любит больше, чем поэзию. — «4Play». Он же классический, ну, с девками для мужиков. У них даже на сайте написано «не только бар для настоящих мужчин», но и еще какая-то хитровыебанная формулировка дешевого завлекалова. Почему тогда ты работаешь там? — Чинуши не хотят быть слитыми, Игорь. Туда они приезжают к девочкам, а спят со мной. — Умно.       Глупо только то, как Игорь сейчас поступает: заталкивает внутрь рвущиеся наружу откровения, признания. Хотя еще бы глупее выглядел, если бы в чем-то там признаваться стал. — Я за продуктами. Поедим чего-нибудь на ужин, поспишь и… — и «заберешь деньги»? Игорь вовремя себя одергивает, чтобы окончательно не потерять, все что нажил за ночь, —… и да, возьми себе спички на кухне. Тумба крайняя справа.       Дверь со скрипом закрывается, на ключ запирать не стал — было бы как-то странно. Сережа забирает себе любезно пожертвованные Игорем спички. Вспоминает это брошенное «никогда никого не любил». — А меня полюбить смог бы?

— У тебя есть я. Нам больше никто не нужен. Ты не слушал, когда я предупреждал. Олег сбежал от тебя и не собирался возвращаться. Он не писал тебе даже задолго до смерти, подозрительно, да? Конечно, подозрительно, только не для тебя. Шлюх вообще не любят, а трахают, верно?..

      Сережа уходит тихо, когда за окнами уже сгущаются вечерние тучи, а Игорь ломает голову в мясном отделе, взять сосиски или сардельки. На самом деле, тучи еще дневные, просто темнеет уже в пять. И хорошо.       Сережа считает до восьми, потому что восемь — это бесконечность. Бесконечность, которую они с Олегом должны были прожить вместе. Олег стоит на том берегу в черном пальто, черных штанах и ботинках. Только смотрит уже привычным желтым — Сережа понимает, Сережу больше не проведешь. Олега он запомнил на самых высоких крышах в свете самых ярких огней; с широкой улыбкой, которую он дарил ему одному, и с солоноватыми губами, которые каждую ночь хочется пробовать на вкус.       Температура ночью падает в минус. К утру лед снова скуёт Неву, готовя новые сюрпризы для Игоря Грома.       Этим вечером Игорь хочет выпить и забыться. Деньги есть — Сережа не забрал.