Лёд на Неве

***

      Нева таит в себе многое, и регулярно, особенно весной, Игорь выезжает на трупы, которые больше не скрывает под своей твердью лед.       «Парень, лет двадцать. Судя по всему, недавно. Смерть насильственная, следы удушья.»       Гром видит волосы до плеч, раскиданные по грязной брусчатке набережной. То ли каштановые, то ли темно-рыжие. И сразу сердце щемит, предчувствие какое-то совсем нехорошее. Парнишка худощавый и тонкий, кожа бело-голубая. На Сережу похож.       Перейдя наконец проспект и шагнув на набережную, Игорь отпускает наихудшие подозрения. Не Сергей. Один пропущенный он игнорирует, потому что номер не из его контактов. Надо будет — перезвонят еще раз.       На улице — дубак, поэтому шаверма остывает меньше, чем за минуту. Кожа на ладонях и пальцах в такую погоду трескается до крови, потому что Игорь терпеть не может перчатки. Все формальности заканчиваются проведенными в участке часами за морем документации, разбавленным дрянным кофе из автомата.       Вечером балластом падает на диван, принявшись рассматривать давно изученный вдоль и поперек узор кривых ломанных трещин на потолке. Было бы ради кого латать — отремонтировал бы уже всю квартиру; а для себя как-то потерпит. Здесь он спит и хранит по углам книжки да одежду, своего рода, перевалочный пункт, который напоминает о том, что его жизнь — не сон: посуда сама не помоется, вещи не постираются и не наполнится холодильник. Рутина, как ни странно, держит на плаву, когда с головой уходишь в работу.       Игорь долго рассматривает сочетание цифр на маленьком темном экране Nokia — пропущенный почему-то не выходит из головы.       В «4Play» уже ближе к ночи Гром теперь идет целенаправленно, узнать, все ли хорошо у Сергея. Вот так вот — просто поинтересоваться, просто задать вопрос; будто от этого ему станет спокойнее и капающий кран перестанет раздражать. Вечером клуб горит фиолетовым неоном, освещая чуть ли ни весь перекресток. Внутри все также, как в прошлый раз, только людей значительно больше — вечер пятницы.       Рыжего Игорь так и не находит, просканировав взглядом оба яруса помещения: везде одни девочки, толпы посетителей и сексапильные официантки с высокими стаканами на подносах. Того самого Диму Игорь разглядывает у бара. — Эй, ты ж его шмаровоз? Вот, мне на полчаса.       Игорь кладет пятихатку на бар, сразу обозначая свою готовность соответствовать задранным ценникам на мальчика. Гром привык считать, что все повидал в этой жизни, но платить пять штук за возможность узнать как дела — определенно что-то новое, почти что стоящее того. — Смешной, а? — Дима под градусом или еще под чем-то, такой же расслабленный, как в прошлый раз, но настроен теперь совсем не доброжелательно. — Я не шутил, когда говорил, что парня бронируют на месяцы вперед. Гуляй, сегодня он занят. Можешь приходить на следующей неделе.       Игорь рад уже хотя бы тому, что Сережа жив и здоров; тело не плавает в Неве, не гниет в сточной канаве и не расчленено в лесу. — Я доплачу.       Игорь обмозговывает, какие внести изменения в предстоящее на месяц меню, чтобы прожить на оставшуюся по карманам мелочь. Происходит все как-то глупо и необдуманно; Дима ведь не вытащит Сережу за ноги из-под очередного клиента, мол, вот, пришел тут один спросить как дела. А может… — Заканчивай лечить, мужик. Сегодня за него платят зелеными.       Гром вспоминает Сережу на своем пороге парой неделями ранее: потрепанный, затасканный, с этой ссадиной над бровью, которой не должно там быть; губы, которые нельзя целовать, но которым так необходим поцелуй; белую кожу, нежную и чрезмерно чувствительную, которая не терпит грубостей.       Зелеными могут платить только за грубости.       «Да сдался он мне…»       В голову лезут всякие мысли и картинки, и становится как-то не по себе. Вдруг Сережа не хотел, вдруг его принудили? Не то что бы Игорь нанимался к нему персональным телохранителем, но и наплевать у него больше не получается. Сердце как-то по-новому жмет, не от недосыпа и не от возраста; эмоции захлестывают и берут верх, что Игорю несвойственно. Ничего из этого ему несвойственно.       Гром готовится сорваться — имеет право — заебался играть в «хорошего полицейского». Косари он прячет обратно в джинсы, хватает парня одновременно за плечо и за шиворот и смачно прикладывает щекой о стойку. Бережно, чтобы по минимуму повредить. Перед перепуганными глазами со свистом шлепается полицейский значок. — В миг вашу шарашку прикрою за наркоту, если адрес мне не дашь, собака.       Шепот над уходом достаточно вкрадчивый и полный решимости, хватка стальная. Дима, продолжая оставаться под прессингом, дрожащими пальцами незаломанной руки пишет название отеля на салфетке. Бармен старательно делает вид, что не при делах, тщательно натирая уже отполированные стаканы. — И номер. — Мужик, меня ж потом закопают, это страшные люди… — Мне похуй, потому что иначе закопаю тебя я, только живьем. Выбирай, что больше нравится.       Номер отеля корявыми цифрами Дима оставляет под записанным адресом. — Так бы сразу.       Игорь похлопывает по ноющему плечу и расплывается в нервной улыбке. Из клуба направляется в пятизвездочный «Four Seasons», который расположен не так далеко, в самом центре, поэтому дойти можно пешком. Добежать можно пешком. По пути решает позвонить на неизвестный номер, но на том конце лишь череда коротких гудков.       На ресепшене девочка, похоже, не опытная, поэтому значка пугается и разрешает пройти. Проще пареной репы. Главное, чтобы на работе в случае чего по башке не надавали за откровенное превышение полномочий, вернее, использовании их в личных целях обломать чье-то купленное удовольствие. Незаконно или непорядочно?       Третий этаж, номер тридцать семь. Чертовски удачно по красному коврику коридора служащий отеля везет эту штуковину со всяким съестным — Игорь невозмутимо прихватывает одну из бутылок, пара льдинок бьется о пол. Официант пытается возразить, но Гром одними лишь жестами уверяет, что он якобы не мог больше ждать, и «его заказ» можно считать выполненным; наконец скрывается за углом.       Игорь настойчиво стучит в дверь из белого дерева с минималистичным серебристым «37», мимолетно задерживаясь на мысли о том, что так и не купил новые петли. — Заказ напитков в номер!       В проеме показывается помесь Рембо и Петросяна, хотя, рассмотрев внимательнее, Игорь склоняется больше ко второму. От Рембо у него разве что высокий рост и широкие плечи, взгляд колючий, подозрительный. — Мы не заказывали.       Мужик этот в спешно накинутом белом халате, кое-как завязанном на голое тело, озирается по сторонам, нервный весь. Игорь приглашения ждать не собирался, поэтому тут же просачивается в щелку между дверным проемом и грузным телом. — Мужик, какого?!..       Бутылка с добротным шампанским уже готова выскользнуть из рук, конденсат вот-вот начнет собираться тяжелыми каплями вокруг донышка; но вышло бы слишком драматично. Игорь пользуется мгновением замешательства двоих мужчин — второго он застает обнаженным, стоящим возле большой кровати, — и рассматривает Сережу. — Ты нахуя его впустил?!       Гром чувствует нарастающее напряжение, люди эти действительно какие-то страшные, кажется, тут же его зашибут без зазрений совести, если помедлит еще какое-то время. И он медлит, потому что не может сдвинуться с места, прожигая глазами скорчившегося на полу парня.       Сережа весь перетянут какими-то приблудами: широкие ремни из черной кожи стискивают грудь и спину, гартеры кольцами врезаются в бедра; еще более широкие полосы кожи — на шее и запястьях, закрепленных за спиной. Поза его не ассоциируется ни с чем сексуальным, по крайней мере для Грома, — похоже, уже давно стоит на коленях, согнув спину колесом и лбом упершись в пол. Между ягодиц поблескивает плаг или как там эта хуйня называется; тошно и отвратительно. До того, как ворвался Игорь, лизал второму ноги. — Хули тут забыл? — Ты знаешь его?!       Второй, не такой рослый, но подтянутый, резко дергает за повод, пристегнутый тяжелым железом к ошейнику, — Сережа болезненно запрокидывает голову, вены на его шее и висках неестественно вспухшие: ошейник затянут так сильно, что он едва дышит. Только сейчас он умудряется разглядеть Игоря через собственное плечо. — Уходи. — Сереж…       У Сережи голос надломанный, точно, как змея, шипит, сверкая мутными глазами: то ли злится, то ли рад его видеть. Сзади хватают за руку, намереваясь оттащить за дверь, но Игорь ловко высвобождается и пинает того в пах — мужик в халате опадает на пол, неразборчиво понося Грома на чем свет стоит. Игорь готов положить и второго, пусть только Сережа даст знак, мигнет там как-то или снисходительно посмотрит. Пусть только скажет. — Они заплатили за это. Уходи. — Слышал, что он сказал? Проваливай, пока я не вызвал охрану.       Еще не травмированный кидается к стационарному телефону на прикроватной тумбе, что-то набирает, зловеще и угрожающе пялясь. Игорю гадко от Сережиных слов, но он прав: только сейчас Гром понимает, насколько тупо поступил, ворвавшись к «страшным людям», еще и без какого-либо представления о своих дальнейших действиях. Поддался эмоциям, и вот что вышло. — Уходи, Игорь.       Сережа то ли всхлипывает, то ли в очередной раз пытается продрать горло.       Из трубки доносится женский голос, мужик дает пару секунд Игорю сообразить, что пока что ему позволено съебать без должного сопровождения; что Гром и делает, чтобы не турнули с работы, — на этот раз он бы отхватил с полна.       На сердце кошки скребут от очевидных догадок, насколько Сережино положение могло отяготиться после его жалкой попытки порыцарствовать. В глазах стоит его жалостливый взгляд, молящий о помощи или проклинающий за такое тупое решение. В памяти: спина и ягодицы, испещренные красными полосами, смиренно упавшие на лоб огненные волосы и поджатые губы.       Домой возвращается уже после полуночи. Рука машинально тянется к сигаретам на кофейном столике, снова машинально, потому что до решения впервые посетить «4Play» Игорь почти что бросил. А с Сережей весь самоконтроль и сила воли коту под хвост, снова за старое. Спичка со скрипом проезжается о грань коробка, а Игорю представляется, что точно так же этот парень проехался по его жизни, по нему самому: зажег, вытащив из непрекращающейся темноты, и оставил догорать не пойми ради чего. И для кого.       Сережа ворвался в его жизнь, как назойливый сигнал будильника продирается в самую глубокую фазу сна и клешнями болезненно выдирает из неги. В случае Игоря — из застоя, иллюзорно кажущегося размеренной и «понятной» жизнью. Выжатому, как лимон, и убитому недельными недосыпами Игорю было плевать на капающий кран, на отваливающуюся на стыке потолка и стены штукатурку, на скрипящий паркет и на буквально потоки ветра, прорывающиеся сквозь щели деревянной оконной рамы. Было плевать, пока в мозгу не появился образ, который всплывает теперь при очередной мысли об очередном неудобстве: кран теперь раздражает, потому что Гром представляет, как бы он раздражал Сережу; штукатурка при падении пачкает диван и разбросанную отовсюду одежду — он бы ее отодрал и выкрасил бы свежим оттенком, который был бы по нраву Сереже, сделал бы он это, чтобы, не дай Бог, потолок однажды не упал Сереже на голову; раму бы как-нибудь исправил, конечно, менять бы он ее не стал — раритет как-никак — да и Сережа был бы против, ему точно понравилось окно в последний раз. Только окно ему тогда и понравилось.       «Втрескался в проститутку, ну ахуеть.»       Гром теперь живет, будто в совсем не смешном анекдоте. И вариантов вроде куча, бери да выбирай: можно с цветами да с серенадами под окном, а можно купюрами поманить — эффект тот же будет, даже лучше. Но… и у Сережи есть чувства. Есть же? Или как банкомат «внести — снять»? Есть, точно есть — Игорь что-то горькое почувствовал, когда последний раз прощались, что-то невысказанное и запертое в душе на несколько замков. Но вряд ли в эти его чувства входит влюбленность в клиента-мента, нет, точно нет.       А еще Игорь страшно за Сережу переживает. Хочет знать где, когда и с кем. Не из ревности — чтобы понимать, что в безопасности; а затем и чтобы предоставить безопасность, любовь и заботу, чтобы работу нашел нормальную и никогда больше к этому не возвращался, чтобы будто страницы жизни эти были не его вовсе, ночной кошмар, не более того. И ведь Гром так смог бы. Никогда не проверял, но уверен, что смог бы. Когда о Сереже думает, вообще не чувствует для себя каких-либо рамок и границ; на все способный и ничем несокрушимый.       Да, Игорю нужно убеждаться, что Сережа в порядке. В нормальном порядке, а не в том, когда от последнего клиента притащился. Он бы показал, что это ненормально — когда о тебя окурки тушат или щекой о стену — это не чувства и даже не их подобие, чувства могут быть другими, могут по-другому выражаться, то, что в тебе нуждаются, можно показывать по-другому.       За ночь Гром выкуривает вроде как целую пачку, слушая всякое старье в плеере и забивая фон репортажами с мест происшествий.

***

      Звонок в дверь даже не воспринимается как что-то из реальности, поэтому Игорь лишь удобнее устраивается на диване, поворачиваясь на бок, коленками упираясь в спинку и сильнее кутаясь в плед. Второй звонок, уже более продолжительный, заставляет резко разлепить глаза и вскочить. На улице еще черным-черно, а на экране Nokia — 04:17. Гром интенсивно растирает ладонями лицо, будто это как-то поможет избавиться от красных полос и вмятин на лбу и щеках; засыпать физиономией на неудобном быльце и комкать края пледа в попытках создать подобие подушки было опрометчиво.       Еще быстрее он подходит к двери после третьего назойливого звонка, хотя и самого короткого; наверное, собрались уходить. От глазка ночью толку нет, потому что на лестничной клетке перегорела лампочка, а у Игоря руки не доходят поменять. Этим всегда занимался он, поэтому соседи и пальцем о палец не ударят.       Открывать не пойми кому в такую рань — или в столь поздний час — как-то волнительно, но почему-то Гром уверен, что это сосед слева, дядь Женя, работяга средних лет, который часто заимствует у него наручники, потому что жена хочет, а сама просить ни в жизнь не пойдет; а по секс-шопам ходить в таком возрасте как-то не пристало. Но открывает Игорь, все равно оставляя цепочку.       На пороге Сережа. Не сон, не образ — настоящий, вон даже пар идет изо рта, потому что на лестничной клетке вечно собачий холод, еще и ночь эта, будто на дворе февраль месяц. Стоит, сгорбив спину, видно, мерзнет — одет совсем легко, куртка короткая, весенняя да все те же джинсы. Еще и без шапки. Щеки алые от мороза, кончик носа тоже, благо, волосы прикрывают и кое-как греют уши, а то бы и те, обледенев, отвалились. Смотрит Сережа так напряженно, трезво и рассудительно, во взгляде то ли претензия и осуждение, то ли невысказанная признательность. А ведь и правда… виделись несколько часов назад да при каких обстоятельствах. — Это ты мне звонил.       Игорь, кажется, успел остановить какую-то не озвученную Сережей тираду или неловкую, не пойми за что благодарность — разгадывать Сережино настроение Игорь так и не научился. А выпалил это утверждение Гром потому, что во сне ему все чудились короткие гудки на том конце. — Ага.       У Сережи дрожат красные губы. Для Игоря это срабатывает как триггер: принять, обогреть, напоить чаем и закутать в одеяла. А еще подкатить обогреватель поближе к дивану. Если бы только Сережа позволил, конечно, но он не из таких, кому нужны все эти нежности.       «Не из таких ведь?»       Сережа мнется на пороге, сжимая в задубевших от холода пальцах рюкзак; все это время вроде как пытался примерить на себя очередную маску: беззаботного, всегда готового поработать мальчика или саркастичного грубияна. Но все не то и невпопад, и перед Игорем вдруг появляется кто-то новый, кого еще предстоит узнать. — Заходи.       Щелкает замок, звенят кольца цепочки и открывается скрипучая дверь — в этот раз Сережа не ломится и даже как-то неуверенно перешагивает порог, будто до сих пор не поверив, что Игорь его не вышвырнул вон.       Сережа знает, куда повесить куртку, где оставить обувь и куда кинуть рюкзак, поэтому Игорь не разбрасывается наставлениями, а молча проходит к кухне, чтобы зажечь конфорку и разбить о край сковородки три последних яйца. — Есть хочешь?       За спиной слышно какое-то копошение, но нет ответа, поэтому Игорь поворачивает голову: таким растерянным Сережу он никогда не видел, тот вроде и рад ответить, но губы словно крепко-накрепко сшиты. Он только скромно кивает, садясь на край дивана.       Запах быстро заполняет квартиру. Игорь даже разболтал желтки, напоследок посыпав солью и перцем. Яичницей своей он мог гордиться, что что, а она у него была коронным блюдом. Вот только тарелки уже с неделю ожидают, когда же на них обратят внимание, так что завтрак приходится подавать прямо со сковороды, поставив ее на разделочную доску, а затем уже на кофейный столик перед Сережей; даже помыл хрустящий огурец и разрезал на четыре части. — Откуда ты узнал мой номер?       Сережа жадно отправляет в рот кусок за куском, царапая вилкой дно, — не страшно, его уже ничто не спасет. — Ты сам положил визитку в конверт в тот раз.       «Точно.» — Не сочти за грубость, но почему не к себе пошел? — Я ключи потерял. — А-а.       Вот он, перед ним, будто только что вышел из его сна, будто где-то действительно кто-то есть, исполнитель желаний или помощник всем страждущим. Игорь хочет узнать многое, но ежеминутно прикусывает язык, чтобы не сказать чего лишнего, не спугнуть, не побудить снова зажаться или натянуть очередную маску. Сережа сейчас соглашается побыть слабым, возможно, на утро он переменится снова, но сейчас он сидит на его диване, доедая последние запасы еды и окончательно убивая срок годности его сковородки.       Даже если Сережины ключи в рюкзаке. Он здесь.