Lullaby

1990 У него болит горло. И ни отвратительный чай, ни ещё что-то подобное, что приносит ему Джарвис, совсем не помогают. Ему одновременно и жарко, и холодно, а голова просто раскалывается. И Говард — да, Говард, не осуждай, — просто сказал смириться с этим. — Это просто простуда, мальчишка. И это не значит, что ты умираешь. А теперь давай вернёмся к работе, ты видел, как это небрежно выполнено? Серьёзно, Тони, почему мне постоянно приходится… Так было всегда, сколько он себя помнил. И он просыпается в постели, голова всё ещё болит, и пахнет лекарствами. Наверное, Анна опять обтирала его во сне, как делала всегда, когда он простужался. Это помогает, конечно. Даже дышать стало легче, но на этом всё. Помогает не во всём. Он пытается поработать над чем-то новым. Над схемой собаки-робота, которая ведёт себя как настоящая, но он не может сосредоточиться. Всё плывёт перед глазами. И он хотел показать Говарду своё изобретение на ближайших выходных, чтобы доказать, что кто-то может работать и без его помощи. И он был уверен, что на этот раз Говард не будет ругать его со словами о том, что он ещё ребёнок. Серьёзно, о чём он только думал, показывая ему свои разработки Капитана Медведя, который бы ходил вокруг… Серьёзно. Робособаки реально нужны, он в этом уверен. Они могут помогать. Любить… Принести газету, пусть у Старков и есть Джарвис. Или работать в качестве поводырей для слепых. Наверное. Но сначала он должен сделать всё правильно, заставить робота вести себя как настоящая собака, а вот затем уже можно думать о чём-то другом. Именно. Но не сейчас. У него болит голова, и он так устал. Ещё он постоянно спит, если не считать времени, когда просыпается, чтобы выпить чая от Джарвиса, или же вскакивает на постели после кошмара. Он дрожит. Сны. Не думай о них больше. Уходи. Не спи. Вообще не засыпай. Не. Спи. Не… Красный. Блеск металла. Крики. Вопли. Холод. Музыка? Дрожа, он просыпается абсолютно дезориентированный. Кто-то обнимает его, тихо напевая. Кто-то. Она начинает петь и укачивать его, крепче сжимая в объятиях. Он вздрагивает и подавляет всхлип. — Шшш, детка, тише, — голос его мамы. Она снова запевает. Старая песня. Колыбельная. Только она пела её ему, пока его от Говард не сказал, что он уже не ребёнок и она не должна его так жалеть. Ему что, три? Они воевали, но в конце концов Говард отстоял своё, и его мама «нянчилась» (выражение Говарда) с ним теперь очень редко. Только когда мужа не было рядом. — Мама! — он вырывается, горло саднит. — Перестань. Я больше не ребёнок. Не ребёнок, а взрослый мальчик, который не нуждается в том, чтобы мама пела ему колыбельные. Хотя это всё равно очень мило. Мама тёплая, и если бы его нос не был заложен, то он бы сказал, что ещё и вкусно пахнет. А ещё у неё очень приятный голос, когда она поёт и укачивает его. — Ты всегда будешь моим мальчиком, моим сокровищем. А теперь лежи, дай мне спеть, — она отчитывает его, но мягко улыбается. И её голос такой знакомый, успокаивающий и ласковый. И, так как прошло много времени с тех пор, как она последний раз ему пела, он решил не сопротивляться. Кладёт голову ей на колени и позволяет гладить свои волосы. Она мягко проводит пальцами сквозь влажные пряди волос. И это самое лучшее, что может сейчас случиться. Петь ему и прикасаться. Он и не может вспомнить, когда кто-то прикасался к нему вот так, а не дарил мимолётные объятия, когда он уезжал в школу-интернат. Это так приятно, и снова всё вокруг поплыло… — Мария! Говард. — Мария, мы опаздываем! Конечно, какая-то большая вечеринка или что-то ещё, куда Говард хочет потащить его маму. — Где… О, во имя любви. Мария, это простуда. Он в порядке. Не так ли, парень? Он быстро отползает от мамы и садится. — Да, сэр. — Пойдём, мы уже опаздываем. Честно говоря, я не понимаю тебя. Когда он дома, ты превращаешься в наседку и нянчишь его. Если ты меня спросишь, то пришло время ему вернуться в школу. Они получают слишком много свободного времени… Голос Говарда чуть ломается, когда они выходят, и он отчитывает его маму снова и снова. Она выглядит так мило, и Говард не мог просто сказать «Ты сегодня так красива, дорогая». Ничего. Он вздыхает и забирается под одеяло. Теперь он вновь дрожит, когда рядом нет мамы с её тёплыми и успокаивающими объятиями. Он быстро моргает несколько раз. — Старки не плачут. Позже приходит Джарвис с чашкой чая в руках. Он стоит в дверях, смотря на хрипящий свёрток на слишком большой кровати, и вздыхает. Мальчик спит, волосы в беспорядке, лицо красное. Его лихорадит. Джарвис ставит чашку и садится на край кровати. Парень всхлипывает и мечется, окованный сном. Дворецкий склоняется над ним, убирает пару локонов с лица и начинает говорить. Ничего особенного, просто о том, что успел сделать за день, как Анна ругала его за что-то, что пора мыть машину и тому подобное. Спустя время мальчик успокаивается и начинает дышать ровнее. Джарвис встаёт и забирает с собой уже остывший чай. Сон более важен для маленького хозяина. За тысячи миль отсюда… Марионетка сидит на корточках в заброшенном здании, дуло его винтовки торчит из окна. Он ждёт. Ждёт своей цели. Холодно, снегопад, и время от времени ветер забрасывает снег через разбитое окно. Он не двигается. Спокойно, бесшумно, неподвижно, как тень. Его просто нет здесь. Свет зажигается в здании напротив. Цель уже дома. С ним женщина, но это не имеет значения. Он взводит курок, подпевая песне в его голове. Молча, потому что, если куратор это услышит… Повторная калибровка. Ослепляюще-обжигающе-ужасно. Кукла двигает пальцем, мягкий хлопок, и крик из другого здания. Высокий и громкий. Достаточно громко, чтобы кто-нибудь всё же его услышал. Женщина в квартире стоит у его цели и кричит, и кровь стекает по её лицу. Цель упала к её ногам с простреленной головой. Марионетка встаёт, упаковывает винтовку и растворяется в темноте, молча напевая. Песня. Колыбельная, которая не исчезает даже тогда, когда он вновь попадает в это ужасное кресло. Эта песня… Нет! Она только его. Его одного. Никто не сможет забрать её у него. Никто.