В 3,5 оборота.

      Горин спал как убитый, тихо похрапывая и сминая своим пьяным лицом подушку. Леонов не спал, у него болела голова, а в тишине квартиры слышалось только мерное тиканье часов да сопение хоккеиста. В кухне дышало морозным воздухом приоткрытое окно, выпуская на заснеженную улицу запах перегара и духоты. Володя сидел как каменное изваяние в кресле, грея руки о кружку кофе и размышлял. Сердце его пропускало удары, сбивалось с ритма, когда мысли ныряли в такое страшное русло, будто падая в бездну, увлекая за собой в бездонную пропасть. Он не был особо отважным человеком и тем более не числился в рядах храбрых сердцем, но у него были моральные железные принципы и чувство вины, чувство совести никогда не оставляло его. То, о чем он размышлял всю ночь, не в силах сомкнуть свои глаза, сулило им гибелью.       С первыми лучами солнца, протиснувшимися сквозь плотное полотно снеговых туч, он встал со своего места, сверкая своими карими глазами, полными решимости и стального блеска. Этой зимой он кое-чему научился. Чему-то очень важному, безмерно драгоценному. Отставив наполовину опустевшую кружку на столик, он поправил свой теплый кремовый свитер, чувствуя, как вязаная горловина затягивается, подобно петли суицидника. Кадык вдавливается, перехватывая голосовые связки, лишая голоса и стараясь сковать тело, предотвратить прыжок. Но Леонов только свел свои ровные брови вместе в упрямой попытке взять свои эмоции и тело под контроль.       Взяв листок и ручку, он написал несколько строк дрыхнущему Горину, прилепив на самое видное место. Потом в такой же меланхоличной атмосфере прошел в прихожую и оделся, прикрыв очень-очень тихо дверь, замкнув на ключ, услышав глухой щелчок замка. Тупой стук от его высоких сапог разлетался по сонному подъезду, забиваясь в углы и закоулки, не мешая другим жильцам отдыхать и наслаждаться своими снами до того момента, пока не прозвонит будильник. Леонов шел не медленно и не быстро, желая придать тем самым себе уверенности в правильности своего поступка, мучая себя и теша иллюзией храбрости.       Когда он подошел к старому многоэтажному дому на окраине города, с обшарпанными подъездами и не работающими домофонами, то увидел, как солнце скрылось за тучами, а в небе стали танцевать миллионы сверкающих снежинок. Замерев на секунду, он понял, что оттягивает момент неизбежного.       В подъезде пахло холодом и пылью. Найдя нужную дверь, он сразу позвонил в звонок, который захрипел и оборвал свою трель, поэтому пришлось постучать. Дверь открыли не сразу, но широко и несколько агрессивно, желая держать оборону до последней крови.       Надежда стояла в домашнем костюме, поверх которого накинула теплый длинный кардиган, кутаясь в него и не желая простужаться из-за сквозняка и озноба, который колотил ее весь вечер и всю ночь, мешая заснуть и хоть чуть-чуть успокоиться. Она сначала хотела состроить крайне злобное выражение лица, но когда увидела фигуриста на пороге, то так и замерла, удивленно поднимая брови, абсолютно не понимая, какого черта именно этот человек делает на пороге ее квартиры, да еще и в такое раннее утро, именно в это утро?! Леонов почувствовал, как ледяными ладонями сжали его сердце, заставляя трепыхаться и сопротивляться. Он видел некогда любимые кудряшки, серые круги под глазами, большие синие глаза, глядящие с таким недоверием и шоком, что просто невозможно. Они стояли, уставившись друг на друга, казалось, вечность.       - Нам нужно поговорить, - глухо произнес Володя.       - Наверное, - Надя хотела бы захлопнуть перед ним дверь, но выражение лица Владимира было настолько суровое, каменное, бледное, что она просто не смогла этого сделать и пропустила внутрь. – На кухню, я чайник заварила только что…       Леонов кивнул и прошел мимо нее высокой фигурой. Взгляд его блуждал по квартире, в которой до его прихода существовал маленький счастливый социум, разрушенный – нет! – уничтоженный его руками. Снова. Мужчина втянул носом воздух, упрямо сжимая зубы и напрягая губы.       - Вот вешалка, - указала Надя, протискиваясь в дверной проем своей маленькой фигуркой. Она казалась еще более хрупкой в своем особом положении, и Леонов боялся коснуться ее. Пауза затягивалась, ему нужно было встряхнуться, чтобы наконец-то начать разговор, ведь бежать уже некуда. Засвистел чайник еще раз, а на кухне зашумела громкая возня, создавая какую-никакую атмосферу уюта. Мужчина поправил свой свитер, оттянул указательным пальцем горловину, желая ослабить хватку собственного страха. Ладони вспотели.       - Садись, - бросила буднично девушка. – Только не на эту табуретку, у нее ножки иногда подкашиваются. Может развалиться… Так, о чем это нам нужно поговорить?       Она села около стены за стол, взяв в холодные руки кружку горячего чая с травами, конечно же, успокаивающими натянутые нервы. Леонов посмотрел на нее, печально опустил почти черные глаза в пол, пошарил там, ища сценарий, которому нужно следовать, ведь он миллионы раз прокручивал у себя в голове различные варианты развития их беседы. Но на полу оказался только линолеум, старый с потертым узором. Надя увидела, как губы мужчины побелели и сжались в тонкую полосу, а лицо приобрело почти прозрачно-белый цвет. Она вдруг усомнилась в том, здоров ли вообще фигурист.       Леонов отвернулся к окну, не желая смотреть в глаза девушки и видеть ее маленькую фигурку. Хоть так, но он старался облегчить себе положение. Возможно, трусливо, но кто не боится таких моментов?       - Надь, я прошу, только выслушай меня, - заговорил он ровно, предостерегающе, отчего Лапшина напряглась, сводя брови к переносице и округляя глаза. – Мы… Мы должны с тобой сегодня все обсудить и прийти к решению, потому что то, что происходит требует немедленного решения…       - Володя, я не понимаю. Что происходит? Какое решение? – начала она, а в ее голос проникли хриплые истерические нотки. Леонов неожиданно повернулся, опираясь о подоконник, и сложил руки на груди, неожиданно мягко смотря на взволнованную девушку.       - Я прошу тебя только не нервничать, я знаю, в каком ты положении, - констатировал он, нервно дернув уголком губ в напряжении пытаясь изобразить улыбку. Лапшина еще больше нахмурилась, сжимая кружку за которой тоже пряталась от Леонова.       - Говори уже, что хотел.       - Я в курсе, что у вас случилось с Гориным, - выпалил он.       - Что случилось? Что ты можешь знать о нас с Гориным? – недовольно начала Надя, кривляясь.       - Ты права, у него кто-то есть, - следя за реакцией, спокойно, по маленькой дозе информации говорил фигурист, чувствуя дикий страх, ощущая, как дрожат ноги и трясутся кончики пальцев. Надежда захлебнулась словами, округлила заблестевшие глаза, не веря уставилась в бледное мужественное лицо, ища там хоть маленький намек на ложь.       - Откуда ты знаешь, - хрипло проговорила она, спокойно, но почти на грани истерики. Она знала, что это правда, видела по лицу Леонова, что это самая настоящая правда. Скопившиеся слезы тут же упали тяжелыми каплями и впитались в мягкий вязаный кардиган.       - Потому что этот «кто-то» - я, - выдавил он, шумно сглатывая и честно глядя в большие глаза. Он не мог вынести этих слез, хотелось упасть на пол, на колени и безгранично плакать и извиняться, просить Божьей кары. Из горла девушки вырвался какой-то странный булькающий смешок.       - Это шутка?! – выпалила она.       - Я приехал в город, ища той поддержки, что была у тебя. Я искал Шаталину, но мы постоянно сталкивались с Сашей… В какой-то момент я ощутил, что… Что, - в горле застряли все слова, было сложно сказать о своих чувствах кому-то еще. Раскрыть страшную тайну было действительно смертельно, предельно страшно. – Я влюбился, когда он вытащил меня из ванны полумертвого. Если бы не Горин, я бы утонул там и на этом все закончилось… Сейчас я думаю, что это было бы куда лучше и знай я, к чему все это приведет, не позволил бы себя вытащить! Но, я даже не понял, как все началось. Надя, поверь, я старался гнать его как мог, но все вылилось в это: мы спали, он изменял тебе со мной. Я был тем, кого трахал Горин.       Надя смотрела на него. Слушала. А Леонов вдруг ощутил жар, сжигающий его, прилив стыда и наконец-то радости от того, что эту плотину прорвало, что наконец-то он это сказал и теперь уж точно все наладится.       - Ты сломал меня один раз и теперь… - начала девушка, но мужчина услышал знакомые ноты истерики, к которой готовилась Надя.       - Нет. В тот момент я не знал, что ты беременна. Я не думал, что секс вообще повториться! О твоем положении я узнал только сегодня ночью. Горин приперся ко мне смертельно пьяный и проговорился о том, что ты в положении. Я не стал откладывать этот разговор… Теперь я понимаю, почему Горин так метался в последнее время, - он говорил все увереннее, чувствуя, что владеет ситуацией. Лапшина слушала его, впитывала все. Ее лицо выражало смешанные эмоции, для ее понимания было сложно то, что Саша мог спать с мужчиной, тем более с «якобы ненавистным» Леоновым.       - Я много раз говорил ему определиться и старался подтолкнуть к тому, чтобы прекратить наши отношения, потому что закончить их я был не в силах.       - Что ты хочешь от меня сейчас? Зачем ты мне все это говоришь, - она со злобой посмотрела на мужчину, сверля синими глазами из-подо лба. – Зачем ты пришел вообще! Я ненавижу тебя!       Она разразилась криками и слезами, закрывая лицо руками.       - Я люблю его, - железно отозвался его глухой голос, он поджал губы упрямо и настойчиво, чувствуя боль, но? не имея права ни на один миг показать свои эмоции, схожие с истерикой у Нади. Надя провела с силой по заплаканному лицу и уставилась на Леонова, жёсткого, страдающего и болезненно напуганного. – Я пришел сюда именно поэтому… Я хочу, чтобы у него была семья, чтобы он жил счастливо, а не мучился со мной, ощущая себя уродом общества. Я пришел договориться с тобой…       - Договориться?! Ты сумасшедший? – говорила она, не понимая уже ничего.       - Да. Я хотел рассказать это все тебе, чтобы ты знала, ведь этот упрямец ничего не сделает, так и будет бегать туда-сюда. Он действительно любит тебя, но я не уверен в его чувствах ко мне, думаю, это просто эмоции, просто занесло его, - покусав губы, он продолжил. – Завтра утром я скажу ему, что мне все равно на него, что мои чувства… прошли. В общем, я сделаю все, чтобы он возненавидел меня, и тем же днем уеду в Москву.       - Ну, молодец, а моя-то роль какая здесь? – безразлично кинула девушка, отпивая уже холодный чай.       - Я хочу, чтобы ты приняла его, когда он придет к тебе, - спокойно отвечал Володя, утратив все эмоции, резко перестав чувствовать абсолютно все, глаза его медленно угасали, сердце успокаивалось и снова покрывалось холодной коркой льда, черты лица заострялись и становились слишком правильными, идеальными, неестественными. – Я хотел сказать это все тебе, чтобы избавить Сашу от этого груза, чтобы ему не пришлось это все объяснять тебе. Лучше это буду я, - вдруг он неприятно улыбнулся, склоняя голову на бок. – Меня ведь ненавидеть получится куда проще, чем его!       - И ты клянешься, что никогда больше не появишься здесь? – жестко произнесла она, чувствуя, что решение проблемы приходит, что просвет лучика надежды где-то блести среди непроглядного холодного мрака.       - Я просто не смогу вынести этого, - печально улыбнулся он. Надя нахмурилась, утерла красный нос. Они замолчали на некоторое время, принимая какое-то решение.       - Вы правда… - девушка замялась, а Леонов, пристыжено опустив дрожащие ресницы, усмехнулся.       - Правда-правда.       Они условились о выполнении договора. Надежда обязалась не говорить Александру о том, что знает обо всей ситуации и постарается сделать вид, что ничего не знала и простила, принять Сашу и сделать огромное усилие, чтобы сохранить хрупкую семью. Владимир же обязался утром порвать все связи и исчезнуть из города так, словно его там и не было. Поэтому на пороге Надя сверкнула своими синими глазами, почти с жалостью глядя на обрастающего панцирем из толстого и холодного льда мужчину, ступающего за ее порог и клятвенно обещающего исчезнуть навеки.

***

      Горин провалялся весь день с диким похмельем. Встать и сходить за чем-то более приемлемым он не мог, потому как утром его сначала сильно рвало, потом тошнота и головная боль не проходили вплоть до трех часов. Когда его отпустило, то парень еле соскреб себя и свой разум с постели, чтобы умыться, привести себя в порядок, снять пропахшие алкоголем и бомжами одежду, закинув в стиральную машинку. После всех этих действий силы хоккеиста иссякли и, снова доползая до кровати, он провалился в сон часа на три. Только вечером, более-менее придя в себя, парень обнаружил записку от Леонова. И только тогда вспомнил, что в квартире так-то живет не один, да и по сути вообще находится в чужой квартире.       Леонов писал о том, что не появится сегодня дома, так как много дел и работы. Горин, конечно же, расстроился из-за этого, но с другой стороны частично понял, что вчера пришлось лицезреть фигуристу. Поэтому он нашел кое-что поесть, уселся перед теликом и начал смотреть матч по хоккею, стараясь избежать мыслей о ругани с Надей и затолкать совесть и чувство стыда куда-нибудь в сортир. За тем он и заснул, в объятии пледа, пропахшего одеколоном Володи, на ужасно не удобном диване в зале, перед тихо работающим телевизором, из которого доносился ор комментаторов, рев трибун и щелчки блестящих коньков только так разрубающих искусственный лед.       Раннее утро парень встретил на ногах, в груди поселилось волнение. Как велось раньше, у парня присутствовало прекрасное животное чувство, называлось интуицией, которой, в силу своих особенных способностей, он не умел пользоваться, только слепо следовать и предчувствовать. Он схватил свои коньки, уже имевшие отдельный гвоздик в прихожей у Леонова, и вышел из квартиры, натягивая шапку так, чтобы торчали уши, завернувшиеся в трубочку. Выглядел он как настоящий хоккеист, закинув старые фигурные коньки, и засунув руки в карманы распахнутой зимней куртки. Солнце только-только предвещало показаться из-за горизонта. Выглядывающие лучи раскрашивали небо в красные и оранжевые цвета, съедая мерцающий блеск далеких звезд. Он сел на автобус, в котором полусонная бабушка выдала ему билет, а скрипящая огромная машина, пустая и холодная, везла его на край, к застывшему монстру Байкала, дышащего глухими вдохами-выдохами.       Он издалека увидел, как темная высокая фигура взлетает в выразительном шпагате, творя на льду нечто такое невообразимо великолепное. Горин перестал волноваться, сердце его успокоилось, стоило только увидеть эту божественную невероятную силу. Скользящего надо льдом бога.       Парень быстро спустился и переобулся в коньки, выезжая навстречу к мужчине.       Но когда Леонов обратился к нему, то Саша чуть не икнул от нахлынувшей тревоги. Глаза его вмиг ужесточились, нахмурились, испуганно обежали весь облик дорогого человека и замерли на холодных глазах. Это был не Владимир, а кто-то другой. Холодный, жестокий, неприступный. Черные глаза смотрели остро, с насмешкой и неприятным высокомерием. Они остановились друг напротив друга, и Горину казалось, что Леонов словно вырос в несколько десятков раз, давя на него какой-то страшной мощью, желая подавить в нем все желания и растоптать всю нежность, пресекая малейшие поползновения.       - Вов, что случилось? – начал он, нервно улыбаясь, ошарашено пяля глаза, не решаясь подъехать ближе, чувствуя невидимую стену.       - В общем, Горин, я уезжаю, - ровно начал он.       - В смысле? Куда?       - В Москву. Я устал здесь, мне мало воздуха.       - Так в чем проблема? Сказал бы хоть, я б шмотье подсобрал! – хмыкнул Горин, пряча руки в карманы и стараясь казаться немного придурком как всегда.       - Ты не понял. Я еду один. Наш роман закончен, спасибо, было приятно, - Володя ухмылялся, но глаза его остро и зло блестели. Горин уставился на него, шумно сглатывая, проверяя на прочность.       - Я совсем ниче не понял, - говорит он, не моргая разглядывая такое незнакомое родное лицо.       - Я же говорил, что хоккеисты тупые, - картинно закатил глаза Леонов. – Все, отбой! Мы поиграли, повеселились… Мне надоело. Эта деревня, эти люди, эта… эта убогость. Я другого полета, Горин.       - Ты вот что сейчас такое говоришь? Я ж, - он пожал плечами, оглядывая пустынную ледяную гладь, - люблю тебя. Зачем ты все это говоришь?       - Да мне все равно, - Володя чувствовал пробирающий холод, от которого не мог – просто не смел – спастись. – Я не люблю, да и никогда не любил тебя. Мы мужики, какая к черту любовь. Прекрати на меня так пялиться, - мужчина передернул плечами, желая показать Горину свое пренебрежение, но на самом деле сделал это потому, что чувствовал, как силы покидают его. – Как побитая собака. Я не спонсирую клуб помощи бедным животным. Конечно, спасибо тебе за твою помощь и все остальное. Думаю, с меня материально причитается и…       - Засунь себе «материально причитающееся» в жопу, - Горин разозлился, исподлобья глядя на человека, разрывающего его сердце и душу.       - Я так и понял, - хмыкнул Леонов. Он посмотрел себе под ноги. – Ну, всего хорошего, Горин, - сделав шаг, его черная фигура плавно пролетела мимо хоккеиста, стоящего каменной статуей.       Горин не чувствовал себя, ему было плохо, тошнота и головокружение тут же нахлынули на него. Парень почувствовал, что перестал хоть что-то видеть, краски смазались и в ту же секунду он понял, что это всего лишь гребаные слезы. Эта сволочь ранила его, в самое сердце, больно и подло. Мир под его ногами стал таким неустойчивым, словно он впервые встал на фигурные коньки, как когда-то давно. Его героизм, где эмоции – он знал, что когда-нибудь это все погубит его. И буквально сейчас он чувствует, как ледяной шип пронзил его, оставляя в сердце, как у сказочного Кая, осколок ледышки, отравляющий существование.       Это не может так закончится.       Леонов спокойной статной фигурой удаляется с поля боя. Может это и выглядит как победа, но на самом деле это побег, поражение, провал. Неожиданно он чувствует сильный толчок в плечо со спины. Его реакция предотвращает падение, но напуганное сердце заставляет резко повернуться. В светлом пространстве, в тумане мороза и пронизывающих его лучей встающего солнца он видит сверкающие синие глаза, покрасневшие от нахлынувших слез. Сначала Владимир ощутил колкую боль в сердце, жалость и страх, а потом уже ощутил, что лицо его начинает болеть. Крепко сжимая его правое плечо, Горин зло, отчаянно замахивается и несколько раз ударяет ничего не понимающего, но ожидающего такой реакции Леонова. Ровный нос мужчины тут же начинает кровоточить, из глаз брызжут острые слезы боли. Третий раз выходит осечка и Саша, промахиваясь, рассекает только ровную бровь мужчины.       Фигурист вцепляется в агрессивно рычащего и что-то бессвязно бормочущего до сих пор горячо любимого парня. Они борются некоторое время на ногах, но сильный и подкованный в драках хоккеист опрокидывает Леонова на лед. Мужчина громко вскрикивает, больно ударяясь головой и плечом, отчего его зимняя шапка отлетает, а на разметавшихся волосах тут же оседают снежинки, потревоженные их возней. В этом комке видно только как Горин крепко пригвоздил трепыхающегося под ним Леонова, летающие в нападении и защите руки, постоянно двигающиеся стройные ноги, разрывающие толстый лед острым сверкающим в утренних лучах лезвием. И капли крови, немедленно замерзающие на льду и смертельно-холодных руках.       Неожиданно Александр хватает Леонова за лицо, крепко стискивая своими шершавыми большими пальцами, заставляя заглянуть в свои бешеные, несчастные покрасневшие глаза. Лицо у Леонова белое, на котором ярко выделяются напуганные и злые глаза, осторожно подстриженные ровные усы и щетина, заломанные в несчастье брови и трижды проклятая хоккеистом родинка под глазом. Но еще больше парня пугала красная краска на лице, размазанная и выделяющаяся на фоне звериных морщинок на носу, окрашивая зубы, мелькающие в оскале.       - Ты козел, Леонов, - шипит Саша, кивая. А потом взгляд его падает на кровавые губы, скорее всего разбитые его очередным ударом. Он сильнее стискивает руку на лице, заставляя приоткрыть рот, Леонов дергается, стараясь уйти от действия, чувствуя, как мышцы все сводит судорогой. Он сопротивляется.       - И что, изнасилуешь меня? – хмыкает он, стараясь скрыть свою панику. Горин лишь сверкает своими безумными глазами и тут же приникает в жестком поцелуе, чувствуя как протестующе, дико мычит Володя, стараясь помотать головой. Но он слизывает с зубов стальной вкус крови, пачкает свое лицо, губы, нос в багровых разводах, ощущает лопнувшую трещину в уголке губ, кусает больнее. Ему хочется, чтобы Леонов понял, как ему сейчас больно, но даже таким способом он не может передать тот ужас, что творится сейчас внутри.       Когда поцелуй становится невыносимым, горячо-болезненным, а перспектива быть изнасилованным здесь и сейчас становится не таким уж бредовым предположением, Леонов из последних сил взбрыкивает, скидывая с себя вес хоккеиста. Саша быстро поднимается, смотря снизу вверх на распластанного, разбитого и почти что уничтоженного фигуриста, что облокотился на одну руку, вытирая истерзанные губы тыльной стороной ладони. Горин стоял и смотрел на него снизу вверх, пятнами покрытый в красной краске и не видел ничего, напуганный своими желанием и агрессией, тем адреналином и страшными мыслями, что в какой-то миг пришли к нему. Он просто одурел от запахов и событий, ему лучше убраться сейчас же, пока не довело все это до греха…       - Ты животное, Горин! – гневно ругается фигурист, сверкая своими глазами.       - Не большее чем ты, Леонов, - жестко говорит Саша, складывая дрожащие разбитые руки в карманы. – Проваливай отсюда, и чтоб завтра же тебя реально тут не было.       Он разворачивается и удаляется не быстро и не медленно, так как надо. В конечном счете его фигура тонет за небольшим холмом, глупая шапка перестает маячить и только тогда Леонов, тело которого просто все болело и стонало, просто повалился черной фигурой на пятнистый лед вокруг, чувствуя, что свою часть сделки с Лапшиной выполнил максимально хорошо. Он понял этот в тот миг, когда Горин уходил, понял по его фигуре, по его походке.       Он смог это сделать.       - Господи-Боже-мой, прости меня, Горин, - выдохнул фигурист и закрыл свои глаза рукой, продолжая лежать посреди ледяной тюрьмы, в которую заточили монстра, пугающего своими мерными вдохами-выдохами.