Блудный сыночек

      Я попросил Джоша уступить мне место возле иллюминатора. Пока не взлетели, с тоской смотрел на здание аэровокзала и рисовал пальцем сердечки на стекле. Джош недовольно косился на меня, но молчал, а едва самолет набрал высоту, заснул. Бедный братишка, он совсем вымотался! И вдруг в моих мозгах что-то щелкнуло, и лампочка осветила мои путаные извилины: пока я тут пускаю сопли по Мадди (совершенно здоровому), моя мама Сара умирает! Меня аж затрясло в кресле. Нет, нет, пожалуйста, пусть все будет не так! Мама Сара заболела, ну так кто ж не болеет? Но она поправится, не может не поправиться, ради меня, ради Джоша… Да столько народу любит ее! Как же они допустили, что она заболела? А я… Маме было плохо, а я и знать ничего не знал. Никчемный мелкий засранец! Тупой, бесполезный, с мерзкой белой кожей! Я не должен был рождаться, и зачем только Джошуа поперся в потемках к мусорным бакам?       То, что меня нашли на помойке, я узнал лет в пять — соседские дети просветили. И, помнится, это здорово задело меня. Мама Сара всегда говорила, что я от Бога, типа он послал меня ей в утешение, раз уж отцу Джошуа пришлось перебраться на небо. А чо, я верил, и не спрашивал, почему все вокруг черные и красивые, а я похож на личинку навозного жука. Ведь мама Сара показала мне в церкви нарисованного ангела, тоже белого. И вдруг такой облом: мать-шлюха прижила неизвестно от кого и выбросила на кормежку крысам. А ведь милый братец частенько намекал, что Господь тут ни при чем, и на такие подлости вообще не способен. Натерпелся ты от меня, да, братишка? А ты, чистоплюй хренов, хоть раз задумался, что я, хоть и белый, а все ж человек? Что я не слепой и не убогий мозгами, и прекрасно видел, как тебя от меня аж коробило всего. А ты мне нравился, Джошуа. Конечно, нравился — таких красивых мальчиков я и не видел. Нравились мне твои большие, как у мамы, глаза с длинными загнутыми ресницами, улыбчивые пухлые губы, широкие плечи и сильные руки… ох, а шлепали они меня чувстви-и-ительно! Когда ты смеялся, на щеках у тебя появлялись ямочки, а зубы были, как крупные жемчужины. Хотя тогда я не знал, как выглядит жемчуг… Но все равно любовался тобой. Как же мне хотелось хоть немного походить на тебя. Еще хотелось дотронуться до твоей красивой темной кожи, погладить ее, такую теплую, родную. А ты шарахался от меня, как от чумного, шипел и плевался, будто тебя крыса задела своим голым хвостом. Ох, как же я злился тогда! В меня и вправду бес вселялся, и легче мне не становилось, пока не удавалось довести тебя до слез. А потом… я сам себя ненавидел, а ты вновь казался мне самым красивым и лучшим. Джош, вспомни, от меня все дети шарахались. Да, я горазд был на подлости, но ведь они первые издевались надо мной. Разве я виноват в том, что не пожелал стать запуганным мышонком, а мстил им, как мог, и быстро в этом совершенствовался. Как я вообще не спятил среди этих зверят? Мама Сара спасала меня своей любовью, она одна. Слышишь, брат, она одна! Поэтому мне и было мало этой любви, я ревновал ее к тебе, злился из-за каждой минуточки, потраченной на тебя, из-за каждого ласкового слова. От тебя я только и слышал: «крысенок», «гаденыш», «не путайся под ногами»… Эй, брат, ты внушал мне, что я мерзкая крыса! Знаешь, я почти поверил тебе, самому себе был противен. Каким же шоком для меня стало, когда Мануэль меня поцеловал. Поставил мне в школе подножку… как всегда, всегда были подножки, тычки, плевки в меня. Как всегда, я не стерпел, шлепнувшись на пол, и обозвал его говнюком. Лопес сказал, что моим грязным ртом только дерьмо жрать, схватил меня за шкирку и потащил в туалет. Я попытался выцарапать ему глаза… Он ударил меня, в живот и по лицу… Нет, в ухо, я помню, что оглох на секунду и потерял равновесие. Мануэль толкнул меня, прижал к стене… Схватил за волосы, заставив задрать голову, и поцеловал. Грубо, больно, прикусив губу. Но я понял, что это именно поцелуй. И я сказал ему… ха, я сказал, что хоть он и не накормил меня дерьмом, но заставил с дерьмом целоваться. Ха-ха, ну и видок у него был! Хотя тогда я испугался, что он меня придушит. На следующий день он снова затащил меня в туалет, без всякой видимой причины. Но я уж понимал, что к чему. Поломался для виду… А потом сам рот открывал, чтобы он толкался в него своим языком, и руки запускал в его жесткие косички, мне всегда хотелось потрогать их. Он ведь был красивым, помнишь? Не от страха я это делал, братишка, вовсе нет. И уж конечно не потому, что мне до смерти секса захотелось, в одиннадцать-то лет. Я ж понял, что не противен ему, а наоборот — нравлюсь, как ни странно. Ну, скажем так, ласки я от него мало видел, не способен был Лопес на нежность. Но мне чертовски приятно было осознавать, что меня хотят. Причем самый крутой парень в школе! Я чувствовал, когда можно поддаться ему, а когда и задеть побольнее, и подинамить до кучи. В разумных пределах, конечно, чтоб не прибили сгоряча. А потом подластиться, чтоб у него мозги размягчились и он совсем ручной стал. Гены, Джош, гены, мать моя — шлюха, и я, видать, по этой части…       А потом он сказал мне, что любит меня. Что хочет, чтобы я был только его, всегда-всегда. Тут уж у меня мозги потекли. Я же всегда мечтал об этом… Ну, чтоб мне сказали, что любят. Чтобы смотрели на меня с обожанием, ничего для меня не жалели. Я все еще иногда сравнивал вас. Ты, такой честный, умный, не способный на подлость. Мануэль… жестокий ублюдок, совсем без тормозов. Но ты презираешь меня, а он любит. Да еще и говорит, что мы с ним одного поля ягоды. Вот я и держался «своего». Бедная мама Сара! Как я не понимал, что позорю ее честное имя, связавшись с малолетними бандитами? А, да разве это главное?! Я ж ее любовь предавал, обменял на животный трах с Лопесом и красивые безделушки, что он мне дарил. Что ж, я понимаю, как ты ненавидел меня в то время. Но она любила все равно, и прощала.       Мама Сара, только не умирай! Хотя бы дай мне возможность попросить прощения за все—за все! Нет, и даже тогда не умирай, я не могу остаться в этом мире без твоего любящего сердца. Знаю, что вел себя как говнюк, когда сбегал из дома, когда вообще смотался из города, спасая свою задницу, и месяцами не писал тебе ни единой строчки… Да потому что и вправду считал, что ты всегда будешь меня ждать, что у меня впереди куча времени, чтобы однажды заявиться к тебе при полном параде, с кучей бабла, и, желательно, в лучах славы, и сказать: «Мама Сара, ты прости, что я был такой плохой, но теперь я хороший, ты же видишь, и я вернулся к тебе, и буду тебе надежной опорой и защитой. А этого дурака Джоша выгони вон, он никогда меня не любил и он нам не нужен!» О-о-о, дебил… Какой же я дебил! Как, интересно, я собирался стать богатым и известным? Обирая простаков за карточным столом? Только это я и умел. А ведь чем только не занимался, разве что собой не торговал. Хотя о чем это я? И это было. Я ж давно понял, что притягиваю к себе всяких мудаков, как мух варенье. Вернее, говно… Да не суть, главное, что любвеобильные «папочки» по уши увязали во мне, щедро делясь своими сбережениями. Торговал я своей задницей, да… хоть мне и нравилось считать, что это я их имею. О, блядь… Как вспомню, как мне отсасывали разные белые уроды! Я не выношу белых, я ж блевал потом!       А Мадди… Черт, я ж и на его денежки нацеливался! Специально устроился в боксерский клуб, потихоньку заманивал его в липкую паутину, устраивал спектакли с нежными взглядами и томными вздохами. Доигрался, блядь! Он затащил меня в подсобку и так оприходовал! Я быстро прижух, только стонал, вцепившись зубами в свою руку. Кричать боялся. Нет, в конце все равно заорал, когда думал, что у меня теперь в пупке дыра, и в нее кишки сейчас повывалятся. Потом несколько дней ходил как обкуренный, ничего не понимал и не видел, только иногда морщился и зад свой потирал украдкой. Когда очухался немного, бухнулся перед своим боксером на колени и предложил и тело, и душу, и все, что захочет, только теперь уже искренне, не представляя, как переживу, если он меня ногой отпихнет. К счастью, Мадди добрым оказался, пожалел, а потом и сам привязался ко мне. Я ж старался, бля… Мама Сара, я его люблю! Я обязательно расскажу тебе о нем, мне не стыдно, вот нисколечко! И ты меня поймешь. Что с того, что он мужик? Он самый лучший, самый близкий мне человек, после тебя, конечно. Он даже лучше Джоша… Этого я тебе, конечно, не скажу, но согласись, наш примерный мальчик всегда был занудой, и в чувствах он примороженный, и хоть бы оделся как-нибудь поприметней, и говорит ну просто как конченый ботан…       Вот он спит, твой хороший мальчик. Красивое лицо его такое усталое, печальное. Хочу и у него попросить прощения. Но это успеется… Сейчас, главное, ты дождись меня. Мы близко уже, мама Сара. Близко…