Черный лебедь

Сегодня среда. Рабочий день тянется вереницей выкуренных сигарет. Одна за другой они тускнеют в стеклянной пепельнице, следом за ними незаметно пролетает время. Час, другой… Понемногу близится полдень. В кабинете царят табачный дым и сосредоточенность. Зайдя внутрь, пришедшие сразу же замечают узкие, продолговатые стены, после — огромное окно ближе к дальнему углу, и лишь потом в глаза бросается неуютный, сухой интерьер, его полумрачная пустынность. Мебели в кабинете практически нет: только два книжных шкафа, расставленных по дальним углам, несколько тумб, втиснутых между ними, и небольшой деревянный стол возле окна. Единственное, что добавляет помещению жизни — полузасохший фикус на подоконнике, но Ривай подозревает, что тот вскоре все же умрет. Больше никакой живности. Несмотря на заброшенный вид, в помещении чисто — уборка здесь проводится регулярнее, чем в больничной палате. Порядок заметен в мелочах. Например, пепельница: в ней всегда пусто, хотя Ривай курит довольно часто. Или же органайзер: там выделено место строго для двух остро наточенных карандашей, одной черной ручки и пачки стикеров для заметок — все лишнее сразу же летит в мусорное ведро, которое, к слову, тоже почти всегда пустое (за редким исключением). В самом углу кабинета за рабочим столом сидит Ривай, лениво постукивая колпачком от ручки по столу. Вальяжно закинув ногу на ногу, он вчитывается в разложенные перед глазами документы, серые глаза сосредоточенно блестят. Кажется, бумагам нет конца и края, поэтому взгляд нередко пролетает по строчкам настолько быстро, что Аккерман едва успевает уловить суть написанного. Но вот еще одна сигарета догорает до фильтра, и последний лист исчезает в синей папке. Очередное пустяковое дело, наконец, закрыто. Ривай не любит бумажную волокиту. «Документами должен заниматься следователь», — в последнее время эта фраза стала его девизом. Не так давно он получил звание капитана, отработав в полиции должные девять с половиной лет, и теперь на его погонах красуются две позолоченные полосы, что придает образу некий шарм. К слову, повышение было лишь вопросом времени, поэтому, когда все свершилось, Ривай выдохнул с облегчением — наконец, все оставят его в покое. Больше никаких бумаг. Однако все оказалось не так просто. Вместо того, чтобы поручать больше практической работы, его все чаще стали заваливать бестолковым чтением и сортировкой документов, их проверкой на наличие ошибок, корректировкой и выпуском итогового результата, и Ривая это раздражало. Бумагами должен заниматься следователь — это его прямая обязанность, одна из важнейших, между прочим. Он же — детектив, его работа должна включать в себя девяносто процентов нудных, однотипных расследований и десять процентов опасных, диковинных дел. И в его обязанности никак (абсолютно никак, Ривай точно это знает) не вписывается ворох бумаг. Однако начальству плевать — оно с удовольствием село ему на шею и теперь сваливает на него все подряд, а мужчина, не в силах отказать грустному выражению лица Ханджи, выполняет все, о чем его попросят. Правда, без особого энтузиазма. Так и сегодня: он снова не сумел отказать Эрвину, после чего Риваю пришлось взять на себя перепроверку документов, собранных по закрытому делу о зверском убийстве студентки. Это не заняло много времени, однако бесповоротно испортило капитану настроение. Откинув папку подальше от себя, он вздыхает с облегчением — все поручения начальства успешно выполнены. Теперь можно расслабиться и ненадолго забыть о будничной суете. Ривай выключает светильник, встает из-за стола и направляется к окну, чтобы открыть его нараспашку. Как у любого профессионала, у него имелся свой ритуал: перед началом бумажной работы он всегда закрывал форточку и опускал жалюзѝ. Шумы на улице то и дело отвлекали, солнечный свет не давал сосредоточиться — кому захочется проверять нудные документы, когда можно полюбоваться ясной погодой? Особенно посреди зимы, которая обыденно окрашивает небосвод тускло-серым. Стоило Риваю забыть о своём ритуале — работа тут же шла крахом: то документы терялись, то отчеты не сходились, то ему постоянно мешали — находились проблемы на любой вкус и цвет. Ссылаться на стечение обстоятельств мужчина не хотел в силу своей упрямости, поэтому в любом провале неизменно было виновато «дурацкое жалюзи». Мужчина аккуратно дергает за шнур — створки поднимаются, и потонувший в сумерках кабинет окрашивается золотом ледяных солнечных лучей. Ривай достает сигарету из пачки, лежащей на подоконнике, и подходит ближе к окну — морозный воздух тут же впивается в тело колючками, легкое покалывание будоражит и освежает. Капитан прикрывает глаза и подставляет лицо солнечным лучам: те приятно греют, лаская лицо и шею, обволакивают шелковой простыней мягкого рассеянного свечения… Усталость наваливается на плечи каменной плитой. После ночного дежурства хотелось лишь двух вещей: хорошенько подкрепиться и поспать. Сигареты и несколько кружек чая приглушили голод, табачный дым справился с напряжением, и теперь веки закрываются сами собой. Приходится время от времени себя одергивать, чтобы не заснуть прямо так, стоя возле открытого окна, но Ривай с трудом держится. Докурив сигарету до фильтра, он закрывает жалюзи, чтобы солнечный свет не помешал сну, после отбрасывает окурок в пепельницу, отставленную в угол подоконника, и направляется обратно к письменному столу. Поудобнее усевшись в кресле, Ривай закрывает глаза. Тело постепенно расслабляется: напряженные мышцы спины успокаиваются, перестают стрелять резкой болью, плечи опускаются, веки становятся тяжелыми-тяжелыми, будто ресницы в мгновение напитались ядовитыми парами осмия. Немногим позже мир чуть меркнет, сон открывает блаженные объятья, и Ривай чувствует, как постепенно уходит от реальности… В дверь настойчиво стучат. Мужчина едва вздрагивает от неожиданности и выпрямляется так быстро, что голова идет кругом. Ему требуется чуть меньше минуты, чтобы привести себя в порядок и отсечь усталую нервозность. Стук повторяется. — Войдите, — холодно позволяет Ривай и расторопно поправляет растрепавшуюся прическу. Дверь медленно открывается. В кабинет заходит Гюнтер Шульц — высокий широкоплечий юноша с угольным ежиком на голове и узкими недовольными карими глазами, — и прилежно отдает честь старшему по званию: — Капитан. — И снова здравствуй, — Ривай отвечает сухо и холодно. — Ханджи опять прислала, или что-то важное? Гюнтер мнется, смотрит куда угодно: в потолок, на пустые стены, на пол, устеленный ламинатом, — но только не на капитана, и его нервозность нисколько не радует. Шульц был одним из немногих в коллективе, к кому Аккерман почти испытывал симпатию: лейтенант был в меру молчалив, ответственен и собран, ему не нужно было повторять по нескольку раз одно и то же, чтобы тот выполнил приказ, и те полторы недели, которые они с трудом проработали в качестве напарников, наверное, можно было назвать лучшей из всех попыток майора поспособствовать улучшению отношений капитана с коллективом. За те же полторы недели Ривай привык к решительности и к нежеланию растрачивать время впустую, а потому, теперь наблюдая за коротким умственным кризисом, мужчина быстро смекает, что к чему. — Насколько я понимаю, первый вариант, — тяжело проговаривает он, и оглашенный факт, как понимает Шульц, явно не требует подтверждений или возражений. Гюнтер нервно кивает в ответ, несмело поднимает взгляд на мужчину и, не найдя в серых глазах злости и гнева, несколько успокаивается. Ривай сидит вальяжно, в его взгляде — толстый, манящий отблеском рассветного солнца лед. Поза расслабленная, плечи опущены, прямая осанка придает образу статности и величия. Он даже не меняется в лице, хотя сам бы с радостью достал отложенный на черный день хьюмидор, и выкурил бы все сигары за раз. Стараясь сохранить ледяное спокойствие, Ривай уточняет: — Она посылает тебя пятый раз за день… — И, когда Гюнтер виновато пожимает плечами, с тяжестью вздыхает. На языке вертится пара едких оскорблений, но капитан сдерживается. Ривай любит Зоэ. Она — самый лучший и верный друг, излишне эмоциональный, но мудрый человек, крайне добрая и искренняя личность — она попросту самая лучшая. На работе она всегда ведет себя достойно, как подобает квалифицированному сотруднику, майору и заместителю начальника отдела. Она беспрерывно держится строго и отдаленно, с присущей высшим чинам холодностью. Но под маской холодной отстраненности прячется любовь и уважение к каждому сотруднику под ее командованием. Она — отличный пример для низшего ранга. В компании друзей Ханджи становится мягкой и дружелюбной, демонстрирует спокойные, семейные и любящие черты характера. Да, зачастую она любит дурачиться и язвить, нередко устраивает «мятежи» по поводу недостаточного внимания в свою сторону, однако при этом Зоэ всегда остается доброй и мудрой — остается эталоном. Но порой, будто дуновением волшебства, запас ее адекватности иссякает. Как, например, сегодня. С самого утра Ханджи не в себе: беспрерывно носится по офису, дергается от любого шороха, грубит всем подряд и, очень недовольная, омывает каждого попавшегося под руку волной раздражения. Обычно, наблюдая за таким ее настроением, Ривай не стесняется в выражениях, однако сегодня не было возможности выговориться. Все началось с малого. В первый визит Гюнтера с поручением провести воспитательную беседу с мальчишками, разукрасившими стену приватной школы граффити, Ривай ничего не заподозрил — он сразу же занялся этим вопросом. Пара минут, и вот он уже свободен. Во второй раз, когда сержант зашел в кабинет с толстой папкой документов, Ривай немного напрягся. В третий, когда Шульц с виноватым видом передал просьбу проконтролировать передачу конфиската на склад улик, капитан всерьез начал злиться. В четвертый раз Гюнтер заявился с заданием навестить морг и забрать у патологоанатома заключение по последнему трупу. Тогда Ривай окончательно убедился: Ханджи явно обзавелась какими-то проблемами, из-за чего ее отвратное настроение портит ему рабочий день. Вот наступил пятый раз, как Шульц заявился к нему в кабинет. Ривай тяжело вздыхает. — Что ж, каким образом она решила меня добить? — Холодно, с вековой усталостью спрашивает он, и Шульц, неловко поджав губы, дарит ему виноватый взгляд. Мужчина подпирает голову рукой. — Соседская кошка залезла на дерево, и мне срочно нужно ее снять? Или, может, нужно принять погрузку воды для кулеров? — Ироничные вопросы с сегодняшним бэкграундом уже не звучат столь бредово, что должно было развеселить, однако на деле только выводило из себя. Притворно задумавшись, Ривай неопределенно качает головой. — Нет, слишком сложно, — констатирует он. — Наверное, она пролила кофе, и ей понадобился уборщик… Гюнтер нервно поправляет волосы и одергивает рукава рубашки. Весь его вид — сплошная неловкая неуверенность, за которой Ривай отстраненно наблюдает. — Майор Зоэ попросила Вас зайти в кабинет полковника, — лейтенант говорит нерешительно, будто с опаской, и снова тупит виноватый взгляд в пол. Ривай слишком устал: тяжелая рабочая неделя, завершенная закрытием бестолкового дела и кипой бумаг, несколько бессонных ночей подряд, полная моральная опустошенность из-за бесконечной усталости и вымученная стойкость; однако ленивый, едва заметный интерес все же проскальзывает в мысли. — Надо же. И по какой причине? Гюнтер, подняв несмелый взгляд на старшего по званию, пожимает плечами. — Мне не сказали, — он отвечает аккуратно и робко, будто прощупывая почву, однако, не наткнувшись на гнев во взгляде капитана, продолжает чуть увереннее: — Майор просто просила Вам передать, что это срочно. Они с полковником уже ждут Вас. Ривай поджимает губы, задумавшись. Ради чего Ханджи вызывать его на беседу с Эрвином? Все дела, за которые он взялся, раскрыты, в ближайшем будущем он примется за новое заявление. Ривай послушно разобрал все документы, отметил ошибки и передал бумаги в руки следователя. Новые бумаги, проверенные сегодня, еще не разлетелись по отделу. Он не сделал ничего особенного — просто выполнял свою работу, не более, а зная Ханджи, она не стала бы инициировать беседу капитана и полковника по доброй воле без веских причин. Ривай нейтрально относился к Смиту — они не были друзьями до гроба, но и врагами их назвать было трудно. Скорее, он общался с начальником по остаточному принципу — Ханджи была важным человеком в его жизни, а Смит, как ее муж, шел с ней в комплекте, а потому иногда приходилось проводить время втроем. Впрочем, приятными подобные «встречи» назвать было сложно: атмосфера никак не хотела становиться удобоваримой, когда троица собиралась в полном составе — была несколько натянутой и неловкой, а потому Ханджи старалась свести подобные посиделки к минимуму, а Ривай и Эрвин с охотой поддерживали подобную инициативу. И вот теперь, в рядовую среду, негласное правило «стараемся не пересекаться втроем» она нарушает добровольно. Интерес пересиливает усталость. С тяжелым вздохом мужчина поднимается с кресла. У него болит все разом: голова гудит, напряженные плечи тянет, будто в каждую руку он взял по крупной гантели, мышцы ног сводит мелкой судорогой, но Ривай не подает вида — с отстраненным выражением лица он стоически направляется к двери, опасаясь лишний раз моргнуть, чтобы не заснуть и не свалиться на пол. — Ты можешь быть свободен, — тяжело вздыхает он и, когда Гюнтер, отдав честь, уходит, сам шагает в коридор, запирая дверь на ключ. В холле, как всегда, людно: заявители и потерпевшие покорно сидят на забитых лавочках или стоят подле дверей кабинетов, полицейские бодро снуют по отделению, быстрым шагом направляются кто куда, из-за чего в центре образуется толкучка — Ривай аккуратно обходит ее и сворачивает за угол. Деревянная дверь кабинета полковника массивная, выпиленная из сосны — высокая, широкая и наверняка очень дорогая. И пусть капитан считает, что тратить деньги на такие мелочи — бестолковое транжирство, он оставляет свои мысли при себе (Эрвину вряд ли понравится его желание влезть в вопросы бюджета отделения). Ривай вежливо стучится, выжидает минуту, стучится вновь, и, наконец, получает ответ — звучный, радостный женский смех. — Входи! — Насмеявшись, Ханджи вопит так громко, что Ривай недовольно морщится в ответ раскатистому голосу. Мужчина, нажав на ручку, тянет дверь на себя — та, поддавшись, с легкостью открывается. Капитан заходит неспешно, почти лениво, и взгляд тут же цепляется за незнакомого юношу, сидящего рядом с Ханджи. Статный, высокий силуэт выделяется на фоне бледных обоев, поджарое телосложение подчеркнуто облегающей майкой, загорелую кожу оттеняют серебряные браслеты на руках и некрупная цепь на шее, отливающая бронзой в солнечном свете. Длинные каштановые волосы собраны в пучок на затылке, образовывая на голове творческий беспорядок. Изумрудные глаза горят, магнитом притягивают взгляд и не позволяют освободиться. Ривай и не пытается. Серые глаза загораются интересом. Капитан молчит. Вдоволь насмотревшись на незнакомца, он переводит взгляд на друзей. Эрвин сидит во главе стола с привычно-серьезным выражением лица, в строгом брючном костюме и с идеально зализанными светлыми волосами. Ханджи, сидящая подле, — его полная противоположность. Аляпистая рубашка с принтом белых кошек в ее образе уживается с темно-серыми брюками, огромными сапогами с кучей шнурков и застежек и с разноцветными очками. Красные волосы спутались в неряшливом хвосте, собранном на скорую руку. В этом вся она: яркая, солнечная, чуточку нелепая, но милая. Она — девушка, сочетающая в себе несочетаемое. Порой Ривай задумывается, как спокойный, хладнокровный Эрвин мог стать мужем для этого цветастого урагана, но каждый раз, когда мужчина думает об этом, приходит к одному и тому же выводу: если любовь и существует на самом деле, то она сможет подавить возгласы любых разногласий. Тем временем молчание затягивается. Атмосфера постепенно накаляется, и все же Ривай не спешит разрушить тишину. Ничего не говоря, он неспешно проходит вглубь кабинета и садится напротив зеленоглазого юноши, выпрямив спину и статно расправив плечи. Ленивый взгляд вновь цепляется за загадочного незнакомца. Ривай скептично выгибает бровь. — Что происходит? — Капитан легко кивает в сторону юноши. — Это кто? Ханджи и Эрвин молчат пару секунд. Этого времени хватает, чтобы улыбка незнакомца померкла, стала натянутой, взгляд изумрудных глаз наполнился толикой растерянности, однако Ривай этого не замечает: он смотрит на друзей в ожидании объяснений. Те загадочно переглядываются и вскоре понимают друг друга без слов. Общение взглядами — одно из умений, приобретенных за десять лет отношений. За шесть лет брака. Вычитав что-то в глазах мужа, Ханджи устало вздыхает и поворачивается к Риваю. Она натягивает на лицо нелепую улыбку и нервно поправляет челку. — Это второй лейтенант Эрен Йегер — он недавно выпустился из академии. Наш новый сотрудник, — говорит Зоэ. Она смотрит на названного с радушием и теплотой, улыбка в мгновение становится искренней, стоит только приветливому взгляду столкнуться с ответным — спокойным и осознанным. Ривай останавливается в секунде от того, чтобы закатить глаза, однако, вовремя взяв себя в руки, лишь выразительно хмурится. Эрен же встает со своего места и протягивает капитану руку. Спокойная улыбка располагает к общению, красивые зеленые глаза создают приятное впечатление, однако Ривай, предчувствуя неладное, хмурится лишь сильнее. — Очень приятно с Вами познакомиться, капитан, — тем временем говорит юноша и замирает в ожидании. Его голос грудной, низкий и бархатистый, в изумрудных глазах теперь отчетливо читается дружелюбие. Ривай же смотрит в ответ холодно, с вековой усталостью. Он окидывает лейтенанта скептическим взглядом, оценивая ситуацию, в которой они оказались. Сперва его закидали бестолковыми поручениями, после завалили бумажной работой, затем разбудили, заставили прийти сюда, и все ради чего? Чтобы пожать руку новичку?.. Мужчина недовольно косится в сторону Ханджи — та нервно улыбается и невинно хлопает ресницами, будто не знает о том, что ее сегодняшний психоз стал причиной для бесповоротно испортившегося рабочего дня. Если взглянуть на происходящее со стороны, то приказ направиться в кабинет полковника, чтобы познакомиться с очередным «юным дарованием», которых Ханджи брала неведомо откуда с завидной частотой, выглядит, как банальное издевательство — как продолжающиеся до сих пор бестолковые поручения и как попытка довести до психиатрической больницы сутками без сна и бесконечным потоком дел. И если дела и вправду обстоят подобным образом, то Ривай обязательно свернет Ханджи голову, когда они останутся наедине — почему проблемами обзавелась она, а страдать должен он?.. Рассудив, мужчина принципиально игнорирует вежливый жест Эрена — лишь вновь пробегается по фигуре скептическим взглядом и отворачивается. Юноша, считав его намерения, неопределенно качает головой, но возражений не высказывает — в тишине опускается на стул и недовольно скрещивает руки на груди с тяжелым вздохом. Проходит минута, и тишина, не сдержавшись, взрывается немым напряжением — вполне ожидаемым для капитана, и все же острым, обжигающим. Первая не выдерживает Ханджи: она нервно вскакивает со стула и, принявшись беспокойно шагать то вправо, то влево, натянуто улыбается неловкости ситуации. Майор нервно прочищает горло. — Так, ну ладно. Теперь к делу. — Зоэ говорит громко и быстро, будто боится, что ее перебьют. В карих глазах то и дело мелькает непонятное волнение, заставившее невольно напрячься. — Ривай, — говорит она и переводит нервный взгляд на друга — тот, пусть и не хочет, все сильнее осознавая надвигающуюся беду, все же собрано кивает в ответ. — Мы с Эрвином посоветовались и решили, что тебе все-таки нужен напарник. И Эрен — лучший кандидат на эту роль. Так что следующие три месяца вы будете работать в паре. Капитан не воспринимает новость всерьез. Это далеко не первый их разговор о напарнике — тема поднималась много раз. Ханджи находила кандидатов, Эрвин отсеивал неподходящих, после чего к Риваю приводили молодых парней и девушек — совсем юных и неопытных, — или же матерых сотрудников полиции. И мужчина старался, правда, но у него ни с кем не получалось ужиться. Он, привыкший к своему темпу работы, принимался за каждое дело с особым рвением. Ривай не спал и не ел сутками, мог не выходить из участка неделями, буквально ночуя в своем кабинете, и ни один кандидат на роль его «напарника» не смог существовать в таком графике. Помимо этого капитан… Довольно прямолинейный. Почти грубый, не желающий уступать и говорящий все, что он думает на самом деле. Он никогда не стыдился своих слов, говорил всегда четко и уверенно, отстаивал свою точку зрения до победного, и никто — абсолютно никто — из его потенциальных напарников не смог вытерпеть такой характер. В итоге, спустя годы поисков, все кандидаты разбежались, точно перепуганные тараканы — не осталось никого, кто бы хотел работать с Риваем. Капитана это, в общем-то, устраивало. И вот теперь, спустя сотни неудачных попыток, ему вновь привели юнца — совсем молодого, наверняка неопытного, который будет вечно путаться под ногами, задавать кучу вопросов и абсолютно никак не участвовать в раскрытии дел. Утешало лишь одно: Эрен либо сбежит от него через неделю (как до этого момента сбегали все), либо, как и сказала Ханджи, оставит его в покое через три месяца. Тогда Ривай, наконец, сможет вернуться к блаженному одиночеству. Он тяжело вздыхает и неопределенно пожимает плечами. — Ладно. Раз так нужно… В общем-то, Ривай не против. Он бы с радостью работал с умным и дельным напарником, способным помочь, найти выход из патовой ситуации, однако на первый взгляд Эрен не проходил ни по одному критерию «дельного напарника». На вид ему не больше двадцати пяти, а значит опытностью в его случае и не пахло. Профессионализмом «второй лейтенант», который недавно выпустился из академии, обладать тоже не мог. Вид модели с обложки исключает вероятность матерости (ночевать в отделе тот явно не станет), а непонятная нервозность Ханджи намекает еще и на полную несовместимость характеров. Ривай устало вздыхает. Это будут веселые три месяца… Ханджи, услышав ответ друга, выдыхает с облегчением. — Вот и отлично, — радостно говорит Зоэ и переводит взгляд на Эрена. — В таком случае, вы можете идти. Эрен, Ривай покажет тебе кабинет. Майор смотрит на друга, и тот кивает с неохотой и явным нежеланием. Капитан встает из-за стола, Эрен, одарив его ледяным взглядом, неторопливо встает следом. Юноша прилежно отдает честь старшим по званию, и Ханджи дарит ему легкую улыбку в ответ — тот, сухо улыбнувшись напоследок, отворачивается. Ривай выходит из кабинета, не дожидаясь лейтенанта — он знает, что Эрен догонит его, поэтому не удивляется, когда тот появляется буквально из ниоткуда. Юноша, холодно смотря вдаль, идет по правую сторону от него. Кажется, его внимание не привлекает ни безынтересный интерьер, ни коллеги, то тут, то там, снующие по коридорам, ни сам мужчина; однако Ривая это устраивает. Если Эрен неопытный и бестолковый, то хотя бы не будет действовать на нервы. Открыв кабинет, капитан неохотно бросает: — Проходи, — и, не оборачиваясь, направляется к рабочему столу. Мужчина, лишенный сил и любой мотивации, устало валится в кресло и, прикрыв глаза, предупреждает напарника: — Не отвлекай меня — я не спал два дня. Однако ответа не следует — тишина сжирает пространство за секунду. И все же спустя мгновение слышится шорох шагов. Следом за фоновым шумом раздается непонятный скрежет и внезапный грохот, окативший кабинет ошеломительной волной, и Ривай, едва заметно вздрогнув, открывает глаза — потерянный, едва ли осознанный взгляд мечется на подоконник… На пустой подоконник. На полу мужчина замечает разбитый цветочный горшок, в центре бедлама кучей валяется влажная земля, полумертвый фикус покоится с боку. Около бардака стоит Эрен. Его взгляд — жгучий лед, его выражение лица — голимый скепсис и отвращение, и Ривай несколько теряется, не понимая, что в такой ситуации должен испытывать: гнев или потерянность. И все же полное отсутствие каких-либо мотивов и логики позволяют удивлению урвать законное первенство. — Что… Ты сделал? — Ривай спрашивает тяжело, с непониманием, с трудом проталкивая слова в горло (он даже не знает, есть ли смысл спрашивать об этом), однако юноша в ответ, едко усмехнувшись, холодно бросает: — Вам приятно? — И мужчина теряется окончательно. Что именно должно быть «приятного» в разбитом цветочном горшке? Почему в голосе напарника столько иронии и яда? Почему тот выглядит так, будто готов полезть в драку? Что такого Ривай пропустил за жалкие пару-тройку минут знакомства, что лейтенанту пришлось аж бить горшки, чтобы привлечь внимание?.. — Вот и мне неприятно, когда меня не уважают, — тем временем безэмоционально обозначает Эрен, сам того не заметив, ответив на все вопросы разом (но лишь наполовину, ибо о каком таком «неуважении» говорит подопечный, Ривай до сих пор не понимает). — И я не позволю относиться ко мне, как к пустому месту. Этот ответ несколько приводит в чувства. «Как к пустому месту»… Это, наверняка, относится к должно не оказанным почестям?.. То есть, разбитым горшком лейтенант хотел его поставить на место?.. Мужчина невольно чувствует, как усталость, словно получив куском арматуры по лбу, падает без сознания, и на цоколь восходит ярость — та, вырвавшись из самого ада, сатаной вздымается в груди и безжалостно ударяет хлыстом, вынудив, указав на бардак пальцем, приказать: — Убирай. Эрен ехидно усмехается в ответ. — Вам нужно, Вы и убирайте, — бесстрастно, с наигранной «радушной» улыбкой бросает он. — Поспите, наберитесь сил, а потом приступайте. Ривай чувствует непреодолимое желание подойти и, наплевав на правило не бить слабых, ударить в чужое смазливое лицо и напомнить о положении лейтенанта. Однако капитан лишь, неторопливо поднявшись, бросает грозный взгляд на юношу и уже собирается опустить того морально, но Эрен его опережает. — Отдыхайте, — с ядовитым радушием говорит он и направляется к выходу из кабинета. — Мне сказали заступать на службу завтра, так что я как раз вернусь к тому моменту, как Вы успокоитесь и сделаете выводы. Громкий хлопок двери ставит точку в короткой беседе.