Черный лебедь

Утро. Чудный зимний пейзаж: обледенелые трассы, по которым с диким ревом несется транспорт, массивные сугробы, рассветное солнце, — слепящий шар, что вот-вот выплывет из-за горизонта, — и снегопад. Эрен стоит возле приоткрытого окна с сигаретой в руке, пальцами второй он ловко крутит зажигалку. Задумчивый взгляд направлен на переполненные прохожими тротуары. Юноша думает о том, какое прекрасное послевкусие осталось после тренировки в зале, рассуждает о, вероятно, хорошем и продуктивном рабочем дне без лишних препирательств (вряд ли Ривай, получив какое-никакое сопротивление, впредь решит вести себя, как мудак), мечтает о ванне с морской солью и о том, чтобы лечь пораньше. Затянувшись в последний раз, Эрен выдыхает в воздух облако табачного дыма и тут же выкидывает окурок на улицу. И пускай в ответ на подобный жест голос совести принимается твердить о вреде экологии и о недовольстве соседей и сотрудников коммунальных служб, лейтенант справедливо решает, что все они, объединившись, справятся с одним несчастным окурком — лейтенант будет изо всех сил за них болеть. Закрыв окно, тот выходит с кухни, когда до работы остается около часа. Вчера этого времени хватило с головой, чтобы добраться до отдела, да и сегодня с утра навигатор показал, что на дорогу не уйдет больше времени — он не должен опоздать, как это обычно бывает. Эрен не был безответственным, он не относился к важным вещам спустя рукава (как многие об этом говорили), скорее он был просто… Непунктуальным. Он мог договориться о встрече за месяц, все это время ждать важного события с замиранием сердца, заранее выучить дорогу и с утра проверить, открыты ли нужные улицы, мог выехать хоть за неделю — это все равно не помогало. Юноша старался выходить заранее, однако каждый раз высшие силы смеялись над его попытками и выкручивали ручку плиты до максимума, из-за чего на кухне едва не начинался пожар, переводили часы на другой регион или же попросту нагло воровали важные вещи вроде ключей и документов и разбрасывали их по всей квартире. Когда же выйти вовремя все-таки получалось, они злились и переключали все светофоры на красный, врубали бурю на полную мощность, закрывали нужные станции метро и делали все, чтобы Эрен пришел с опозданием (они, разве что, еще не пытались сбросить кирпич ему на голову, а потому лейтенант старался обходить старые здания стороной). Поэтому, зная о личной вендетте судьбы, юноша выходит заранее (за час!) и торопливо шагает вниз по улице. Едва оказавшись среди прохожих, он тут же затыкается наушниками — слушать раздражающе громкий, почти раскатистый шум мегаполиса не хочется: направляясь на работу в тесном вагоне метро (к чертову мудаку), стоит погрузиться в нечто прекрасное, духовное — в музыку великого Вивальди, в его «Времена года», чтобы получасом позже не сорваться на истеричные вопли, а сохранять вдохновенное спокойствие, навеянное высокими материями… Высокие материи летят к черту и сменяются на нечто громкое и вопящее, когда роботизированный голос в метро сообщает, что нужная станция закрыта на ремонт, а «нечто громкое и вопящее» Эрен уже сам меняет на лирику, оказавшись на улице с навигатором в руках, неутешительно выплюнувшим дополнительные полчаса (которых, разумеется, у Эрена не было) прогулки под снегопадом. Кто-то назвал бы морозный воздух, снежинки и солнечную погоду «сказкой». Эрен назвал бы это «издевательством», потому что бегать по льду в реальности очень несказачно. Когда впереди мелькает знакомый участок, у юноши уже едва хватает дыхания на то, чтобы не умереть от асфиксии: бок простреливает точечной болью, легкие сокращаются с нездоровой хаотичностью, а сердце бьется так, как не должно биться у двадцатилетнего солдата; однако предсмертная отдышка не мешает, едва взглянув на невзрачное здание, вспомнить, с кем именно предстоит провести сегодняшний день, и недовольно сморщиться, представляя идеальное, но, черт побери, такое надменное лицо!.. Ривай… Действительно красивый человек, и признавать это до дрожи неприятно. У мужчины правильные, симметричные, острые черты лица: тонкие, изящные брови с заостренным изгибом, красивый разрез глаз, острый нос и тонкие губы; его глаза напоминают асфальт, отсвечивающий бликами дождевых капель, бледная кожа и чернильные волосы, аккуратно уложенные гелем, добавляют образу благородства. И пусть телосложение скрывают мешковатые вещи, Эрен уверен: под балахоном прячутся стальные мышцы. И осознание того, что в столь прекрасном создании живет столь изощренная душа, вызывает чуть бóльший диссонанс, чем требовалось. Эрен пару раз слышал о капитане, еще учась в академии, — тогда на весь город прогремело дело о полицейском-оборотне и о бесстрастном капитане, безжалостно усадившем собственного коллегу за решетку. Тот поступок впечатлил, при том впечатлил приятно: лейтенант уважал принципиальность и холодность по отношению к служебному положению, был восхищен тем, что на раскрытие дела о махинациях внутри полиции у простого капитана ушло чуть больше месяца, его вдохновило, что в теории бесперспективное дело (развитие которого явно тормозилось засчет погон преступника) оказалось с легкостью раскрыто и предано огласке человеком, которого не волновали мелочи вроде кудахтающих СМИ или недовольства высших чинов. Но больше прочего трепет вызвал факт того, что с подобным делом справился обычный, рядовой полицейский. Не высший чин, не верхушка полиции, даже не начальник отдела — самый простой капитан из не самого простого северо-западного отдела (одного из трех крупнейших в городе). А раз смог «самый простой капитан», то и «самый простой лейтенант» со временем сможет?.. Однако, поделившись своими мыслями со старшими товарищами, юноша быстро спустился с небес на землю: нарисовав в мыслях героя в плаще, Эрен резво выпал в осадок узнав о том, что «самый простой капитан» в свое время держал в страхе всю академию и добрую половину преподавателей, а теперь с не меньшим успехом держит в страхе весь отдел, в котором работает, даже не являясь главой или заместителем — скверный характер и прекрасные боевые навыки сотворили ужасное комбо. Когда же ему рассказали, что в давние годы «самый простой капитан» открыл стрельбу прямо внутри отдела за не особо критичное замечание со стороны коллеги, юноша поспешно сменил свое мнение и смирился с тем, что психопаты тоже иногда приносят пользу обществу. К моменту окончания академии лейтенант забыл об этом выводе и не вспоминал о нем до тех пор, как его не направили в северо-западный отдел под руководство полковника Смита и майора Зоэ. Полковник вел себя строго и сдержано, почти ничего не говорил — молча наблюдал за течением беседы со стороны и изредка кивал на особенно удачные комментарии майора об отделе и о том, кто в нем служит. Майор же наоборот болтала без умолку, ярко улыбалась и вела себя крайне дружелюбно — старалась расположить к беседе, и Эрен охотно поощрял ее попытки собственным радушием. И лишь в тот момент, когда девушка заикнулась о «самом простом капитане», фамилия «Аккерман» маякнула в подсознании тревожным огоньком и дурным предчувствием — в памяти всплыл давний разговор, и радость быстро сошла на нет. Однако майор продолжала говорить: она рассказала о многих тяжелых делах, закрытых капитаном, поделилась безнадежными случаями, в которых мужчина и становился той самой «надеждой», по секрету шепнула о том, что много лет назад, на одной из операций, капитан спас ей жизнь, оттолкнув девушку и самолично бросившись под пули… С каждым новым фактом становилось легче дышать. Возможно, все рассказанное в академии — не больше, чем слухи?.. Когда же Ханджи упомянула о том самом деле с оборотнем и о том, как на капитана давили со всех сторон, желая сокрыть личность преступника и солгать общественности, а тот настоял на своем и сделал все по совести, паника отпустила окончательно, а потому на новость о том, что именно капитан Аккерман будет его наставником на первых парах, стала отчасти счастливой. Тот факт, что его определили в напарники не к какому-нибудь отщепенцу с парой-тройкой закрытых дел в год, а к профессионалу с самой высокой раскрываемостью, был и вправду приятным. И, возможно, его должно было насторожить нервное предупреждение майора (тогда она выразилась расплывчато: «По началу он может показаться тебе холодным и даже злобным, но ты не ведись! Он гениальный, со временем ты это поймешь»), однако Эрен был слишком взволнован предстоящей встречей и грядущим началом работы, а потому не предал странной формулировке должного значения. И все же затем в кабинет вошел капитан… Посмотрел на лейтенанта, как на мешок с навозом, бросил холодное: «Это кто?» так, будто Эрена и не было в комнате, а на протянутую руку ответил бравой долей презрения во взгляде и настроением готового к казни висельника — проявил все виды неуважения из тех, которые можно было проявить в первые минуты знакомства, а после не посчитал нужным извиниться, будто Эрен — второсортный мусор, не заслуживший его драгоценного внимания. Эрена не обидело отношение Ривая к нему — о нет, оно его дико взбесило. Тогда, в кабинете полковника, отчаянно хотелось схватиться за края капюшона нелепой толстовки, встряхнуть наглого циника и заставить его попросить прощения за дерзкое поведение; однако юношу остановило смутное воспоминание о стрельбе — он, проглотив недовольство, покорно сел на место. И все же гнев теплился в груди до тех пор, пока не заискрился намерением ответить на выпад чем-то не менее пакостным, и одного лишь взгляда на цветочный горшок хватило, чтобы в голове лампочкой загорелась идея… (Надежда на то, что смерть и без того умирающего фикуса не спровоцирует капитана на пальбу, была единственной здравой составляющей в тот момент). И все же выражение лица Ривая, явно не привыкшего к ответам в свой адрес, однозначно стоило теоретической перестрелки. И пускай тот сказал, что не спал двое суток — какая Эрену разница?.. Лейтенант отчасти надеется на то, что мужчина не поспал и сегодня, разбираясь с кучей земли и побитой керамикой. Нервно поведя плечами и кое-как восстановив дыхание, юноша все же переступает порог отделения. Участок встречает гомоном — тихим, но раздражающим: раскатистый смех полицейских, их пустословные переговоры, тихий шепот свидетелей и плач потерпевших — все сливается в ком грязи, что ошметком впечатывается в грудь, и все же Эрен, потерявшись в толпе блеклой, ненужной тенью, незамеченным добирается до нужной двери с опозданием (всего лишь-то!) на пятнадцать минут. Он уже, было, собирается постучаться, как дверь с невзрачным скрипом отлетает в сторону, больно ударив ручкой в живот. Лейтенант не сгибается и не морщится, не до конца осознав произошедшее — лишь резко выдыхает и поднимает чуть потерянный взгляд на уже знакомое прекрасное лицо… На него смотрят, мрачно переливаясь в приглушенном свете ламп, недовольные серые глаза. На мгновение в них мелькает невзрачное удивление, однако секундой позже на его место возвращается омерзительная надменность. Точно не заметив присутствия подопечного, Ривай огибает Эрена дугой и твердым шагом направляется прочь, не проронив не слова — подобная молчаливость и широкий шаг наталкивают на мысль о том, что догнать наставника будет чем-то правильным, поэтому юноша, догнав капитана и решительно пристроившись сбоку, бросает на мужчину насмешливый взгляд. — Идете покупать новый фикус? — Ядовито спрашивает тот. Ривай же, не отвлекаясь от выстроенного маршрута, бросает скупое: — Нет. — Одернув рукава мешковатого свитера, наставник легким движением откидывает пряди челки со лба и сворачивает за угол — лейтенанту эта дорога кажется знакомой. — Вы идете к полковнику? — С толикой удивления уточняет Эрен, и «напарник» решительно поправляет: — К майору, — холодно отрезает тот, так и не взглянув в сторону раздражающего преследователя. — Буду требовать, чтобы тебя определили к другому наставнику — мы явно не уживемся, а я не собираюсь тратить свои нервы и время на пустоголового идиота. Это отрезвляет в мгновение, и пусть Эрен подсознательно поддерживает идею смены учителя, какая-то неведомо ревнивая сила заставляет его схватить капитана за руку и твердо дернуть на себя (то ли дело в банальном упрямстве, то ли — в желании неизвестно кому доказать, что юноша справится с испытанием в виде деспотичного, циничного начальника на твердое «отлично»). Аккерман же, пораженно выдохнув, делает инертный шаг навстречу и с гневом смотрит в зеленые глаза. — А я вот почему-то так не думаю. Эрен старается говорить спокойно и бесстрастно — с профессиональной холодностью и с минимальным уважением к человеку, которого едва знает, однако голос отчего-то продолжает переливаться едкостью и непонятной насмешкой. Заметив, как в серебристых глазах мрачными тонами просыпается ярость, лейтенант улыбается — крайне натянуто, с очевидной наигранностью, но с намерением расположить к себе и чуть сгладить углы, об которые можно порезаться, просто взглянув. И все же Ривай не собирается разделять его «позитивный» настрой. — Ты… — Яростно выдыхает тот, однако секундой позже прикрывает глаза в попытке успокоиться, и лишь когда в голос возвращается привычная бездушность, тяжело проговаривает: — Я, безусловно, понимаю, что твоя голова не вмещает в себе хоть какую-то маломальскую логическую цепочку, однако ты можешь себе представить, как долго я убирался вчера?.. И это после двух суток без сна. Закончив с напыщенной тирадой, тот открывает тяжелые веки и с ненавистью смотрит на причину его головной боли, однако сам Эрен, не увидев в сказанном ничего предосудительного, скупо пожимает плечами. — Вы оскорбили меня — я оскорбил Вас, — холодно бросает он. — Все чест… — Прости? — Ривай, нервно усмехнувшись, чуть склоняет голову в злобном удивлении. — Оскорбил чем? Тем, что не пожал тебе руку? — Тем, что не проявили ко мне уважения, будто я — половая тряпка, — холодно поясняет Эрен и, заметив, что капитан злобно поджал губы (будто отчасти понимая свою вину, однако отчаянно не желая ее признавать), продолжает с напускным спокойствием: — Так что все было справедливо, и если Вы считаете, чт… — Идиот, — яростно шепчет мужчина, однако, развернувшись, вновь направляется к своему кабинету, заставив Эрен удовлетворенно улыбнуться второй маленькой победе за два дня. — От идиота слышу, — радостно парирует юноша, и Аккерман, не оборачиваясь, холодно бросает через плечо: — Не груби начальству. — Буду делать, что хочу, — довольно усмехается Эрен. — И не нужно делать такое недовольное лицо — я ведь снова могу перевернуть Ваш любимый фикус. — Он был всего один, придурок, — ядовито цедит Ривай и, распахнув дверь, решительно скрывается в кабинете. Лейтенант, ощутив собственное превосходство в стократном размере, с отличным настроением шагает в кабинет следом… Однако, едва пройдя в помещение, замирает и, озираясь по сторонам, неловко почесывает затылок. Капитан же тем временем, устало упав в кресло, откидывается на массивную спинку и, прикрыв глаза, сухо бросает: — Не буди меня. Я поспал три часа за последние трое суток. Впрочем, Эрен не особо прислушивается к его просьбе. — Боюсь спросить, — с легким диссонансом начинает он, и Ривай, чуть приоткрыв один глаз, бросает на подопечного скучающий взгляд. Юноша же, с бубном заслужив толику внимания, напряженно уточняет: — А где буду сидеть я?.. Эрен еще вчера заметил, что в кабинете наставника царят пустынность и полное отсутствие уюта, однако ни монотонности, ни отсутствию красок, ни недостачи мебели не уделил должного внимания. И все же сейчас, едва заприметив перспективу весь день простоять в углу, точно провинившийся ребенок, несвоевременно задается важным вопросом. Мужчина, услышав банальный вопрос, с тяжелым вздохом прикрывает глаза и, решив проигнорировать тупость подопечного, холодно бросает: — Насеста в отделе не нашлось, так что сколотишь себе сам. У нас обычно не держат петухов. Сладость маленькой победы, одержанной от силы минуту назад в коридоре, стремительно капитулирует — приподнятое настроение пробивает Марианскую впадину и приближается на опасное расстояние к ядру земли. Эрен, нервно прочистив горло, выразительно скрещивает руки на груди. Зеленые глаза загораются злостью, в груди принимается назойливо клокотать нечто мрачное. — Это очень странно, — нервно выплевывает тот, — потому что как минимум с одним мне предстоит видеться еще три месяца. — А что, через три месяца из твоего дома исчезнут все зеркала? Ривай отвечает холодно, безынтересно — плюется гадостями по инерции, даже не открывая глаз, и Эрен едва не давится взметнувшейся желчью. И все же не теряется. — Даже если исчезнут, он всегда будет ждать меня в отделе, — ядовито цедит сквозь зубы лейтенант, на что наставник с тяжестью вздыхает и с неохотой приоткрывает веки — смотрит на подопечного с усталостью и с желанием прикончить назойливую обузу. — Чего ты от меня хочешь? — Вымученно уточняет тот, на что юноша отвечает, не задумавшись: — Человеческого отношения, — гневно выпаливает тот, и Ривай, бесшумно усмехнувшись, вновь закрывает глаза, потеряв интерес. — Ну за таким эксклюзивом нужно вставать в очередь — будешь сто первым, — вяло бросает тот. — А стул можешь забрать из коридора — я его тащить не собираюсь. — Куда уж Вам, — злобно огрызается Эрен в ответ и, развернувшись, со всей силы бьет по дверной ручке, намереваясь скрыться в коридоре, оставив последнее слово за собой: — Вам бы дотащить себя до уровня культурного человека, а со стулом я и сам справлюсь. Однако Ривай бросает вслед: «Стул — это единственное, с чем ты можешь справиться», и это заставляет злобно обернуться в сторону мирно раскинувшегося в кресле начальника. В голове набатом звучат слова старших по званию учащихся академии: рассказы о драках, о скверном характере, о пуле в ответ на незначительное замечание; однако гнев оказывается сильнее базового инстинкта самосохранения — тот уже не клокочет, а полыхает в груди, и юноша с готовностью вступает в перепалку, из которой едва ли сможет выбраться победителем. Встав в дверях, тот вновь скрещивает руки на груди и старается придать себе как можно более внушительный вид — в дополнение натягивает на губы притворную «радушную» улыбку, чем завершает иллюстрацию к фразе «слабоумие и отвага». — А знаете, — едко цедит тот, — меня не особо волнует мнение человека, не способного продержаться без сарказма и минуты. Ривай, впрочем, не впечатляется подобным замечанием. — Разумеется, — лениво пожимает плечами тот. — Как может что-то подобное волновать человека, который сбрасывает с подоконников горшки, чтобы обратить на себя внимание? С твоим уровнем интеллекта тебя, наверное, интересует… Почему небо синее?.. Или почему арбузная жвачка на вкус не такая, как арбуз? Ее разве делают не из арбузов? В голове взрываются атомные бомбы — одна за другой они цепочкой ядерных грибов отпечатываются на подкорках сознания, и Эрен едва сдерживается, чтобы не заорать матом, когда старательно проговаривает: — Нет, что Вы — не из арбузов, разумеется. В Вашем возрасте уже пора бы это знать, но не стыдитесь сильно — если есть еще вопросы, на которые я могу ответить, задавайте с удовольствием! Ривай, не открывая глаз, холодно кивает в ответ. — Задам, — вяло бросает тот. — Ты, наконец, сходишь себе за стулом, или насест для тебя все-таки привычнее?.. В груди становится окончательно пусто, а последняя разумная мысль выветривается из головы столь быстро, что ветренным вихрем уносит следом и воспоминания о перестрелке, и желание провести этот рабочий день мирно и продуктивно. Голос все же срывается на почти-что-крик, когда юноша гневно выпаливает: — А ничего, что…! — Что… Происходит?.. Робкий, крайне потерянный вопрос обрывает перепалку на корню — гнев в груди лейтенанта тухнет столь же быстро, как и загорелся, когда в неосознанном тоне тот слышит знакомые нотки и, нервно обернувшись, сталкивается с ошеломленным взглядом заместителя главы отдела. Майор Зоэ стоит за его спиной, в паре шагов — на протяжении какого времени она слушала перепалку, остается загадкой, однако факт ее присутствия нисколько не радует. Девушка выглядит так же, как и вчера: яркие вещи, небрежная прическа, очки и легкий макияж; вот только тотальный диссонанс на ее лице столь отчетливо расходится с приевшейся жизнерадостной улыбкой, что Эрену становится несколько неловко за то, что начальнице пришлось стать невольным свидетелем фестиваля сарказма… Однако Ривай, явно услышавший потерянный вопрос и заглянувший подопечному через плечо, нисколько не подхватывает его «робкое» настроение и, кажется, даже радуется незапланированному визиту начальства. — Как видишь, дебил, сама вселенная против того, чтобы я не увиделся с майором сегодня, — бесстрастно выпаливает тот. Ханджи, услышав продолжение и без того не самой приятной беседы, выглядывает из-за плеча Эрена и смотрит на друга с неподдельным шоком, сам же лейтенант оборачивается лицом к напарнику следом, когда майор, шагнув вперед, неопределенно бросает: — Ривай… Из карих глаз стремительно пропадает первостепенная потерянность, выражение лица майора становится в разы строже засчет сошедшихся к переносице бровей и холодности взгляда. Она делает несколько шагов навстречу кабинету и встает сбоку от лейтенанта — уверенно втискивается в узкое пространство между плечом юноши и дверным косяком так, чтобы капитан смог разглядеть ее невысказанное недовольство в мелочах. — Может, объяснишь мне, почему на весь коридор слышно, как ты унижаешь собственных подопечных? Голос в добавок принимается отливать сталью, из-за чего злость майора не заметил бы только дурак. Эрен дураком не был. За пару-тройку часов знакомства привыкнув к экспрессии и жизнерадостности, а теперь уловив искренний холод в радушном голосе, тот невольно чувствует, как неловкость, искоркой упавшая на дно грудной клетки, стремительно разрастается ледяным пожаром… Становится не по себе. Ривай, в свою очередь, — тоже не дурак: он видит и сузившиеся карие глаза, и нервно сжатую линию челюсти, слышит недовольство в голосе подруги, а потому начинает нехотя злиться сам. Ленивый взгляд становится чуть гневным, расслабленная поза сменяется в разы более напряженной, когда капитан уверенно скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу в ожидании отвязного спора. — Ханджи, — Ривай выплевывает имя начальницы сухим, безжизненным тоном, серые глаза мрачно блестят в ответ недовольству карих. — Ты прекрасно знаешь, что «подопечных» я не унижаю, — неторопливо проговаривает тот. — А вот демонов, с которыми не собираюсь сотрудничать и которых сейчас попрошу определить к другому наставнику, опускаю с удовольствием. Ты уловила мой посыл?.. Майор, получив внезапно мощный заряд агрессии и твердости сомнительного решения, несколько теряется — сперва смотрит на друга с немым вопросом, однако, когда тот не реагирует, с сомнением косится в сторону лейтенанта и задает ему тот же неведомый вопрос. Эрен, не зная, что ответить, натянуто улыбается и неловко пожимает плечами в ответ, мол: «Извиняюсь». Это помогает начальнице вернуться в реальность и стрельнуть в друга гневным взглядом — на сей раз злость в карих глазах выглядит искренней, в ней сложно уловить намек на желание разрешить конфликт мирно. — Так Эрен — демон, значит, — нервно выдыхает девушка и, поудобнее перехватив папку, зажатую под мышкой, смотрит на капитана с вызовом. Ривая, впрочем, это не впечатляет. — Демон, — решительно кивает тот. — В разы более адское создание, чем то, о котором ты подумала. Эрен, все это время в тишине слушавший перепалку друзей, задержав дыхание, желает раствориться в воздухе: стать прозрачным и незаметно сбежать, стать лужицей и незаметно утечь, стать паром и незаметно развеяться — сделать что угодно, лишь бы не быть свидетелем напряженной баталии взглядов, от которой, разве что, молнии не летают. И уж тем более, меньше всего ему хочется быть причиной той самой «баталии». — Эрен?.. — Ханджи спрашивает отстраненно, даже не переведя на новобранца взгляд, и юноша, с запозданием вспомнив о необходимости кислорода, втягивает носом воздух с намерением ответить, однако девушка не позволяет ему вставить ни слова: — Ты ведь куда-то собирался? Вопрос явно направлялся лейтенанту, — к нему обратились по имени, в конце концов, — однако Ривая, продолжающего злобно смотреть на начальницу в ответ, это не останавливает. — Он собирался сходить себе за стулом, — мрачно бросает тот. — Не хочешь его проводить? А то, боюсь, без надзора он разберет отдел по кирпичику, потому что кто-то на него не так посмотрит. Впрочем, майор игнорирует злобный выпад друга и, обернувшись, отстраненно смотрит на вжавшегося в дверной косяк и старавшегося громко не дышать лейтенанта. — Можешь идти, — неторопливо кивает она. — Нам с Риваем нужно кое-что обсудить. Эрен же в ответ едва не благодарит — осознание того, что ему больше не придется быть в шаге от шаровой молнии без возможности сбежать, приносит столько облегчения, что натянутая улыбка становится искренней, когда юноша, торопливо кивнув, позорно сбегает с тонущего корабля (который стал тонуть из-за его дурости). Когда тот бодро отпрыгивает в сторону, и майор захлопывает дверь в кабинет с такой силой, будто собиралась вырвать ее из дверного проема, лейтенант неосознанно дергается и с опаской косится в сторону закрывшегося портала в ад… Никто ведь никого не убьет по его вине, правда?.. Юноша тяжело сглатывает и недовольно ведет плечами, однако спустя пару-тройку минут (когда на то, чтобы вдыхать и выдыхать, уже не требуется баснословное количество сил, а захолодевшая грудная клетка согревается душным воздухом отдела) тот все же перестает стоять столбом и неторопливо направляется вглубь коридоров. Мысли набрасываются на сознание, точно тараканы — на единственную крошку хлеба на полу. Майор, по ощущениям, была в бешенстве, и Ривай от нее не отставал — Эрен так и не понял, в чем была причина столь накалившейся атмосферы, однако смутно осознавал собственную причастность, а потому старался идти медленнее и искать стул тщательнее, изо всех сил оттягивая момент возвращения в кабинет. И вроде ничего ужасного не произошло: обыкновенная ссора между не сошедшихся характерами коллегами (что в этом ужасного?..); однако и майор, и капитан выглядели так, будто старая байка о перестрелке вот-вот получит новый виток сюжета… Эрен изо всех сил надеялся, что этого не произойдет. А если вендетта судьбы вновь даст о себе знать, то никто не вспомнит о предстоящей ссоре и не посчитает его причастным. Третий раз завернув за угол, юноша понимает, что лавочек в отделе много, — он насчитал уже порядком пятнадцати, — а вот стульев нет совсем. Поэтому, едва увидев развалюху, которой подперли швабру, лейтенант без зазрений совести приватизирует ее и торопливо утаскивает в противоположном направлении. Неловкость спадает окончательно, и в душе прорастают пеньки самодовольства, когда в мысли впервые закрадывается осознание того, что капитана сейчас, должно быть, отчитывает начальство (отчитывает уже минут пять, если не больше, потому что та самая «развалюха» нашлась в дальнем крыле отдела). Отчитывает за наглость и хамское поведение, за несоблюдение норм приличия — за все то, за что Ривая стоило бы отчитать, как человека, плюющегося сарказмом на автоматизме. И вряд ли тот признает вину — Эрен не знает мужчину достаточно хорошо, чтобы сделать однозначные выводы, однако, судя по увиденному ранее, Аккерман скорее повесится, чем решит извиниться; однако это нисколько не расстраивает. Лейтенанту оказывается достаточно одного факта «обсуждения кое-чего» с майором, чтобы почувствовать себя стократ лучше и шагнуть к кабинету в прекрасном расположении духа. Однако, стоит ему распахнуть дверь, юноша едва не отпрыгивает в ужасе, когда майор, нервно шагающая по кабинету, раздасадованно вопит: — ОДИН РАЗ, РИВАЙ, ТВОЮ Ж МАТЬ! Один единственный раз! Неужели это так сложно?! Ее голос пышет гневом и обидой, она шагает по кабинету нервно и дергано, карие глаза переливаются яростью, когда та смотрит на друга в приступе бешенства — капитан в свою очередь сидит, устало прикрыв глаза рукой, но отвечает с не меньшим количеством яда: — Сложнее, чем ты думаешь. — Ну вот почему, скажи?! Я ведь не…! — Майор замирает на полушаге, так и не закончив свою претензию, когда гневный взгляд напарывается на застывшего в ужасе подчиненного со стулом в руках в дверном проеме. Гнев сменяется удивлением — кажется, начальница, увлекшись нравоучениями, не заметила, как пролетело время, а потому совсем не ожидала появления в дверях шокированного лейтенанта, наблюдающего за происходящим с екнувшим в дурном предчувствии сердцем. Ривай же, услышав многозначительное молчание вместо продолжения оскорблений, отнимает руку от лица и бросает усталый взгляд в сторону дверного проема — заметив причину внезапной тишины, тот выразительно скрещивает руки на груди и нервно фыркает. — Кажется, у твоего театра появились первые зрители, — едко цедит тот, на что майор, резко обернувшись, стреляет в друга злобным взглядом. Указав на капитана пальцем, та с давлением проговаривает: — «Если хоть что-то случится». Ты меня услышал?.. Тщательно подавляемый гнев в ее голосе явно не подразумевает отрицательного ответа, и Ривай это понимает, а потому, недовольно цокнув языком, в тишине пододвигает к себе толстую синюю папку, с которой, как смутно вспоминает Эрен, заместительница начальника отдела ворвалась в кабинет — тот не говорит ни слова, и Ханджи, восприняв напряженное молчание за согласие, удовлетворенно кивает: — Вот и славно. Эрен выдыхает с облегчением, осознав, что пришел вовремя: перепалка между двумя начальниками подошла к концу, а о его существовании успели забыть — лучшего стечения обстоятельств на данный момент и представить было нельзя. Тяжесть стремительно сползает с плеч, и дышать становится несколько легче, когда юноша нерешительно ставит стул возле вешалки и проходит в кабинет. Однако легкость стремительно испаряется из атмосферы, когда усталый взгляд карих глаз случайно пролетает по подоконнику и в миг становится на пару центнеров тяжелее. — Если ты выкинул мой любимый фикус, Ривай, тебе лучше признаться мне в этом прямо сейчас, — тяжело выдыхает майор, и в этот момент лейтенант с капитаном меняются местами. Эрен определенно не может залезть в голову наставника и прочесть его мысли — они недостаточно знакомы даже для того, чтобы проанализировать короткий выдох, сорвавшийся с бледных губ, однако то, с какой томностью мужчина неторопливо расправил плечи, и то, с каким умиротворением начальник перевел взгляд с бумаг на подопечного, говорит о многом… Это условное «многое» радости не навевает. Эрен же, едва успевший присесть на отодвинутый в угол стул (туда развалюха была поставлена в стратегических целях — чем дальше находиться от потенциальной бури, тем выше шанс выживаемости), замирает и вновь ловит себя на мысли, что не может полноценно вдохнуть. Сердце, по ощущениям, сжимается до размеров ядра атома, а грудную клетку вновь прошибает холодом. Мышцы сковывает короткий спазм, пока в голове вращается зацикленное: «…мой любимый фикус». На губы непроизвольно приклеивается наигранная нервная улыбка, взгляд загорается чем-то двояким, но определенно виноватым, мысли набатом орут: «Пиздец!». То есть… Этот фикус Риваю не принадлежал, верно?.. А принадлежал полу засохший пенек, судя по всему, майору, которая, проследив за линией самодовольного взгляда молчащего друга, с удивлением оборачивается в сторону новобранца. — Эрен?.. Что случилось с моим цветком?.. В карих глазах плещется тревожное смятение, выражение лица начальницы становится крайне взволнованным, что невольно подталкивает к выводу: к цветку, который должен был оказаться в мусорке задолго до появления в отделе Эрена, сердце майора Зоэ лежало особенным образом. Прочувствовав крайности боли и надежды во взгляде Ханджи, лейтенант прикусывает язык, пока мозг в аварийном режиме пытается выдумать правдоподобную историю исчезновения горшка. И все же годы, проведенные в суровом родительском доме, играют на руку и в этот раз: оправдание находится спустя пару-тройку секунд (которые смело можно списать на неловкость и едва проступившее чувство вины), стратегия дальнейшего поведения выстраивается параллельно, и с минимальной заминкой юноша сменяет нервную улыбку на жалобную, а во взгляд пропускает столько чувства вины, сколько на деле испытывал от силы пару-тройку раз за свою короткую жизнь. — Простите, майор, — виновато потупив глаза в пол, просит прощения Эрен, и его слова звучат искренне лишь по одной причине — перед девушкой, желавшей добра, действительно становится несколько стыдно. — Я случайно разбил горшок вчера, и… — Случайно?.. — Ривай переспрашивает с толикой растерянности — словно уточняет, не послышалось ли ему, в победоносном взгляде зарождаются первые крохи сомнений, а вид снова принимается пышеть напряжением, однако юноша отвечает ему улыбкой — крайне приветливой и добродушной, почти виноватой, на что Ханджи устало вздыхает и неопределенно качает головой. — Ладно. Уже ничего не поделаешь, — вымученно отвечает начальница. — Так что забудем об этом — не пережи… — В смысле «забудем об этом»? — Холодно обрывает речь подруги капитан и, не выдержав, неторопливо, но со скрытым намерением, поднимается с кресла. Взгляд, направленный на лейтенанта, леденеет пуще прежнего — юноше кажется, едва они останутся наедине, Ривай сразу, воспользовавшись первой же возможностью, раздавит его, точно надоедливого клопа. Однако мгновением позже капитан переводит взгляд на начальницу. — Когда я один раз забыл его полить, — злобно начинает он, — ты мне закатила такую истерику, будто я этот фикус сжег на твоих глазах… Однако Ханджи, склонив голову, вымученно вздыхает. — Ривай, пожалуйста, прекрати… — Устало просит майор, театрально сжав переносицу двумя пальцами. Голос отливаем чем-то крайне мученическим, раздраженным, да и поза умирающего лебедя наталкивает на необходимость прекратить препирательства — Эрен молча наблюдает за коротким кризисом из-за вешалки, боясь лишний раз громко вдохнуть. Ривай же не отличается чувственностью и в этот раз: еще какое-то время смотрит на подругу холодно, с толикой злобы, прежде чем раздраженно выдыхает и, бросив гневный взгляд на съежившегося подопечного, в тишине опускается в кресло. Вновь пододвинув к себе толстую синюю папку, тот задумчиво пролистывает несколько страниц, прежде чем раздраженно выплевывает: — Ты мне это на проверку принесла? Я, по-твоему, похож на грамматический справочник? — Когда же майор, убрав руку от лица, одаривает мужчину порцией бравого скепсиса, тот холодно парирует: — На юридический тоже не похож — не нужно так на меня смотреть. И Эрен, до сих пор молчаливым наблюдателем сидящий в углу, не понимает, что такого особенного майор расслышала в словах наставника, однако ровно тот же сарказм, что десятью минутами ранее спровоцировал гнев, теперь провоцирует нечто совсем иное — девушка смотрит на друга чуть мягче и говорит спокойнее: — Не бесись. Ты знаешь, почему я так себя веду. — Не знаю, — бесстрастно парирует капитан и пролистывает еще пару страниц в попытках разобраться в происходящем, на что Ханджи устало улыбается и, подойдя к столу, присаживается на самый край. — В таком случае, мы обсудим это позже, — отрешенно кивает она и, пододвинув папку чуть ближе к себе, перелистывает все перевернутые страницы в обратном порядке, пока не доходит до первой и не возвращает папку в руки капитана. — А это, — кивает в сторону документов она, — Ваше новое дело. Случай безнадежный и запущенный, дальше тянуть нельзя, поэтому я решила поднапрячь тебя немного, — нервно хохочет девушка, на что капитан, в миг переключившись на сосредоточенный лад, скупо кивает и, словно назло, вновь принимается перелистывать сшитые документы. Эрен, сидящий чуть поодаль, воодушевляется следом и, пододвинувшись вместе со стулом чуть ближе к происходящему, начинает внимать. В груди принимается невзрачно трепетать юношеское волнение, вкус которого лейтенант успел позабыть. Подобное испытываешь, когда в первый раз садишься на мотоцикл или воруешь жвачку в магазине — легкие уколы адреналина, пробудившийся после зимней спячки интерес и воодушевление. Внутри принимается ликовать маленький мальчик, с детства мечтавший расследовать опасные преступления, как взрослые матерые копы из детективных сериалов, и, наконец, оказавшийся в центре собственной мечты, что намертво приклеивает к лицу чуть туповатую полуулыбку и лишает сердечный ритм привычной стабильности. Ривай же, наконец, выбравший нужную страницу, принимается изучать найденный документ — лишь отстраненно бросает напоследок: «Почему запущенное?», после чего, кажется, уплывает от реальности, принявшись бегать сосредоточенным взглядом по строчкам. Ханджи устало вздыхает в ответ. — Полный глухарь, — вымученно качает головой она. — Ни одной улики, ни одного свидетеля. — Ну, отсутствие свидетелей должно радовать, — нервно усмехается капитан в ответ, на что майор неопределенно ведет плечами. — В нашем случае свидетели были бы хоть каким-то источником информации, — тяжело отрезает начальница. — Ты забыла добавить «лживым», — неопределенно бросает капитан, однако подруга его игнорирует. — Трупы находят со средней периодичностью раз в неделю — уже нашли шестерых, а дело не сдвигается с мертвой точки, — с бравой долей отчаяния замечает она. — Информации нет: камеры ничего не показывают, улик никто найти не может, родственники ничего не знают — люди просто пропадают средь бела дня, а через пару-тройку дней из воздуха появляется жмур на опушке леса, в котором узнают дочь, ушедшую в неизвестном направлении в неизвестное время! Ты ведь понимаешь масштаб катастрофы, Ривай?.. Капитан не отвечает — изучив какой-то документ, тот торопливо пролистывает еще несколько страниц и принимается изучать следующий, оставив подругу наедине со своим отчаянием — Эрен, не знающий, имеет ли он вообще право что-либо говорить, пытается робко вклиниться в слаженную беседу: — У жертв было что-то общее?.. Ханджи, до этого с горестью наблюдавшая за отстраненностью друга, резво оборачивается в сторону новобранца и отрицательно качает головой с вымученной улыбкой. — Если бы было, — тяжело говорит она, — мы бы уже были близки к поимке. — Пол, возраст, круг общения, интересы?.. — Предпринимает еще одну нерешительную попытку лейтенант, но и тут начальница обрубает надежду: — У них все разное, кроме расы, — устало отрезает Ханджи. — Предыдущий детектив пытался проверить теорию фашизма или политических мотивов, а в итоге просто зашел в тупик и потерял две недели. — И родственники жертв ничего не знают… — Задумчиво, скорее для себя проговаривает юноша, устремив рассеянный взгляд себе под ноги, на что девушка охотно кивает. — Они будто сговорились, — нервно усмехается майор. — Все говорят одно и то же: «Нет», «Не знаю», «Она не рассказывала», «Не было ничего подозрительного» — все в этом духе, так что… — Передай патологоанатому, который ведет это дело, что буквы на данный момент бесплатные, — злобно перебивает подругу капитан и с тщательно подавляемой злостью перелистывает еще с десяток страниц. — Почему так мало написано? Где подробный отчет? Что значит «ищите», «смерть», «меня»? Он учится правильно писать слова? — Где?.. — Потерянно переспрашивает майор и, в секунду потеряв к беседе с новичком всякий интерес, оборачивается, чтобы заглянуть в папку. Когда же капитан, злобно ткнув пальцем в странные слова, выразительно заглядывает в карие глаза с претензией, девушка потерянно протягивает: — А-а-а-а… Это загадка. И в этот момент у капитана, кажется, взрывается голова. — Загадка?.. — Раздраженно переспрашивает тот. — Я что-то упустил? Теперь патологоанатомы проверяют умственные способности детективов? Ханджи выразительно цокает языком и закатывает глаза. — Читай внимательнее, — строго призывает она и самолично проводит пальцем по нужной строчке: — «На теле жертвы имеются многочисленные травмы: порезы на лице, надпись на правой руке. «Смерть». Оно даже в кавычках написано, чтобы тебе понятнее было. Эрен же чувствует, как холод в груди становится отчетливее, а мысли разбегаются по углам, точно перепуганные мыши. — Надпись на руке?.. — Потерянно переспрашивает юноша, чем вновь приковывает к себе внимание начальницы — та, убедившись в том, что друг принялся перечитывать документ внимательнее, собранно кивает лейтенанту. — На каждой жертве на разных частях тела было нацарапано по слову… — Эрен тяжело сглатывает, услышав об этом, однако майор, не разделяя его панических настроений, весело хохочет в ответ: — У нас ушло четыре трупа, чтобы понять, что эти царапины — это слова! Прикинь, как чокнутый маньяк взбесится, когда узнает, что придумал себе фишку, но ее никто кроме него не понял! — А что… Было написано?.. Эрен буквально заставляет себя выдавить вопрос, пускай и сам не до конца понимает, о чем именно хотел спросить — в мыслях мелькает смутный образ десятилетней давности, расставивший приоритеты в жизни и изменивший мировоззрение, и лейтенанту с трудом удается переключиться с давнего происшествия на хаос реальности. И пускай голос лейтенанта звучит сухо и безжизненно, а с лица стремительно сползают краски, майор игнорирует странный внешний вид и отвечает с энтузиазмом: — Полная фраза звучит, как «ищите меня там, где начинается смерть», — охотно делится информацией девушка и, заметив проблеск надежды во взгляде зеленых глаз, вновь беззаботно смеется: — Не думай, что это — наша надежда! В этой фразе смысла не больше, чем в «судьба яйца — разбиться» — прошлый детектив пришел к выводу, что загадка еще не закончена и может вообще не иметь смысла, а быть просто… — Задумавшись на мгновение, та переводит веселый взгляд на солнце за окном, после чего неопределенно пожимает плечами. — Чем-то вроде отвлекающего фактора?.. — Пытается пустить по ложному следу? — С сомнением переспрашивает лейтенант, на что майор неловко покачивает головой. — Возможно… — И все же теорию правдивости этой фразы нельзя слепо отметать, — холодно вклинивается в беседу капитан, после чего вновь возвращается к изучению документов, тем самым поставив точку в рассказе и позволив каждому погрузиться в собственные мысли. Эрен, тихо прочистив горло, нервно разминает шею и задумывается. С какой стороны ни посмотри, ситуация складывается отвратная. И пускай подробностей произошедшего лейтенант не знает, потому что материалы дела оккупировал капитан, один урок из полицейской академии юноша вынес точно: по статистике подобные «глухари» раскрываются в одном случае из тысячи, и то за счет чистой удачи или роковых совпадений — лишь за последнее столетие было совершено более полутора миллиона нераскрытых убийств, и средние показатели не утешают. И все же второй урок, преподанный достаточно подробно, Эрен тоже запомнил: сдаваться нельзя до того момента, пока из всех выживших на планете не останешься только ты и убийца. Однако… Периодичность раз в неделю. Неизвестные обстоятельства. Жуткие подробности вроде «слов» на трупах. Мотивы… — А какой предполагаемый мотив?.. — Отстраненно бросается любопытством тот, на что майор безразлично усмехается: «Его нет». И мотивов нет. Юноша нервно фыркает себе под нос и устало качает головой. Вендетта судьбы в этот раз решила сделать ход конем — первое же дело может стать последним. Это ли не повод поверить в злобные планы вселенной на его скромную персону?.. — Я думаю вот, что… — Ривай, до этого пристально изучавший стопку бумаг, прикрепленных к делу, внезапно привлекает к себе всеобщее внимание: майор Зоэ оборачивается с любопытством, Эрен же, рассеянно моргнув, поднимает чуть потерянный взгляд. Он не ожидает услышать ни единого хорошего слова — ждет сарказма или прочей мерзости даже в подобной ситуации, а потому нехотя напрягается. Однако мужчина, задумчиво теребящий край ламинированного документа, не обращает на чуть сощуренные зеленые глаза никакого внимания. — Если то, что нацарапано на трупах — не попытка навести на ложный след, а типичный акт эгоцентризма, убийца скорее всего врач — специальность не играет роли. Если смерть где-то и берет «начало», то либо в роддоме — там, где «берет начало жизнь», — либо в другой больнице, где люди чаще всего умирают, — тем временем сосредоточенно продолжает капитан. — Еще маньяк может быть работником похоронного бюро — это объясняло бы многое, но версия про врача мне нравится больше. — Задумавшись на мгновение, капитан неопределенно качает головой и, рассудив, скупо бросает: — Ну и последнее: я подозреваю и мужчин, и женщин, при условии, что гипотетическая маньячка работает не одна. — Но женщин-маньяков крайне мало… — Пытается ввязаться в грамотные рассуждения новичок, однако наставник, на удивление не съязвив, спокойно отвечает: — Предположил по заключению патологоанатома. — Сухо бросает он и, открепив свидетельство от папки, протягивает листок через рабочий стол (Ханджи, приняв листок и пробежавшись по нему коротким взглядом, с улыбкой передает документ новичку — тот смотрит с сомнением, однако, когда начальница неторопливо кивает, поднимается с насиженного места и, подойдя ближе, принимает заключение). — Патологоанатом, судя по всему, разучился писать полноценные отчеты, но этого будет достаточно, — завершает свой монолог капитан, после чего пролистывает страницы в обратном порядке, пока не находит еще один важный документ и не принимается изучать новую неизвестную бумажку. Лейтенант же, все еще несколько напряженный, бросает на наставника короткий взгляд через плечо отвлекшегося на телефон майора в ожидании подвоха, однако, не получив в ответ ни единой толики внимания, опускает глаза в заламинированный документ и принимается читать. «Смерть наступила приблизительно в 03:24 посредством передозировки наркотических веществ: в крови жертвы обнаружены диэтиламидлизергиновая кислота, экганилбензоат, диацетилморфин. На теле жертвы имеются многочисленные травмы: порезы на лице, надпись на правой руке. «Смерть». Отсутствие языка, ожоги на груди и плечах, гематомы на животе, стертая кожа на лодыжках, запястьях и спине; все увечья были нанесены после смерти». Дочитав до конца, Эрен на всякий случай разворачивает бумажку обратной стороной, однако, ничего на ней не обнаружив, неловко почесывает затылок, потому что… Судя по всему, патологоанатом и вправду разучился писать заключения. — А где… — Лейтенант замолкает посреди предложения, не зная, какая из деталей более важная, однако, когда оба начальника поднимают на него взгляды, оторвавшись от своих дел, неловко накидывает варианты: — Дозировка препаратов, количество ожогов, угол нанесения ножевых ранений, анализы — где… — В наших мечтах, — холодно усмехается капитан и, поняв, что ничего стоящего не упускает, перепечатывает что-то из документов себе в телефон. Майор же, с недовольством скосившись в сторону друга, раздраженно парирует: — Там есть более подробное заключение — перестань настраивать Эрена против наших сотрудников, — на что капитан, не отвлекаясь от переписи, отстраненно бросает: «Больно нужно», и Ханджи с усталым вздохом оборачивается лицом к продолжающему перечитывать одно и то же лейтенанту. — Ну вот и как, спрашивается, с ним беседовать?.. Эрен же, увлеченный чтением, смутно слышит вопрос, однако совершенно не различает его смысла — перечитав краткую выжимку, кажется, в пятый раз, тот с сомнением отрывает взгляд от бесполезной бумажонки и выдавливает замученное: — И что здесь такого Вы вычитали?.. Пять перепрочтений, пять попыток — юноша не уловил ни намека на то, что маньяк чем-то выделяется среди своих «коллег» (за исключением извращенных фетишей вроде «словесных» порезов). Ни одной детали, по его мнению, не могло указывать на то, что убийцей могла оказаться женщина. Или что, наркотиками теперь убивают только девушки?.. Убийцам мужского пола такая привилегия недоступна?.. Ривай же, словно услышав мысли подопечного, полные претензий, поднимает уставший взгляд и бросает короткое: — О чем речь? Эрен объясняет с охотой: — Как по этому краткому пересказу Вы поняли, что маньяком может оказаться женщина? — Он спрашивает напряженно, опасаясь прослыть идиотом, и все же решительно, желая разобраться в сомнительной логике, однако наставника явно не интересует его ментальное состояние. — Женщина или девушка младше сорока лет — жертвы все разных возрастов, но в диапазоне от двадцати до тридцати, и я подозреваю, что убийца могла входить в их круг общения, — отстраненно поправляет Аккерман и, перелистнув еще с десяток страниц, вновь фиксирует что-то в телефоне. — И понял я это так: маньяки-мужчины, как правило, истязают жертв, пока те живы — это объясняется сексуальными мотивами. И все же я их не исключаю, так как есть примеры обратного, — холодно разъясняет тот. — А вот среди маньяков-женщин в разы больше тех, чьим мотивом становится месть или ненависть — в таком случае истерзать труп, чтобы его нельзя было хоронить в открытом гробу, будет в разы логичнее, ведь так?.. Эрен, с напряжением слушавший сомнительные рассуждения, с каждой секундой все больше убеждается в том, что в словах капитана есть доля логики… — Не заставлять коротко страдать при жизни, но заставить страдать вечность посмертно?.. — С сомнением уточняет тот, и капитан, сфотографировав какой-то особо важный документ, скупо кивает: — Именно. Майор же, до сих пор сидящая на столе, нисколько не впечатляется, будто услышала новость о подорожавшем топливе, а не рассуждения, сворованные из сверх запутанного детективного сериала — девушка, коротко посмеявшись над чем-то, наконец, прячет телефон обратно в карман и протягивает руку лейтенанту в безмолвной просьбе. Когда же Эрен, расторопно смекнув, что именно от него требуют, передает начальнице нечто, не особо походящее на заключение патологоанатома, майор аккуратно кладет документ возле папки и, взглянув на капитана, сосредоточенно уточняет: — Какие варианты? Что будешь делать дальше? Ривай даже не задумывается — вернув документ в компанию сородичей, тот решительно захлопывает папку и с тяжелым вздохом поднимается с места. — Поеду к родственникам первой жертвы, — холодно оповещает капитан. Спрятав папку поглубже в недра тумбы, тот направляется к вешалке со скупыми рассуждениями: — Буду давить и силой выпытывать информацию, раз добровольно говорить не хотят — а если они не глухие и не слепые, им будет, что рассказать. — Рива-а-ай, — с упреком протягивает майор Зоэ и, получив равнодушие и скепсис в ответ на осуждение, не то по-дружески просит, не то требует: — Будь помягче с ней. Она потеряла дочь всего семь недель назад. Ривай же, не внимая словам начальницы, решительным жестом срывает пальто с вешалки. — Не говори мне, что делать, — холодно отрезает он, — иначе преступление никогда не будет раскрыто. Ханджи, будто ожидавшая именно такой реакции, беззаботно спрыгивает со стола с радостным: «Идет!», и уже, было, направляется к выходу из кабинета, однако в последний момент останавливается возле друга и, склонившись к уху мужчины, игривым шепотом бросает: — Только не забудь взять Эрена с собой, и помни: «если хоть что-то случится». Получив порцию осуждения в ответ, девушка задорно улыбается и покидает кабинет, крайне довольная собой, напевая под нос ненавязчивый мотивчик — капитан же, проводив подругу красноречивым взглядом, устало вздыхает, неопределенно качает головой, однако мгновением позже накидывает на плечи безразмерное пальто и направляется к двери. — Пошли, демон, — холодно бросает наставник, и Эрен, нерешительно плетясь следом, едва слышимо бросает: — В аду для меня места не осталось — Вы оккупировали все пространство. На сей раз капитан не реагирует — лишь бросает скептический взгляд через плечо, после чего недовольно вздыхает и выходит из кабинета первым. Больше они не разговаривают, что можно смело назвать плюсом, как решает Эрен. В абсолютной тишине капитан провожает подопечного к собственному авто (точнее идет, не оборачиваясь, и едва не трогается с места в тот момент, когда юноша с сомнением открывает переднюю дверь и просовывает в салон ногу), вбивает нужный адрес в навигатор, скопировав его из записок, включает ненавязчиво болтающее радио и трогается с места, так и не проронив ни звука — Эрен остается довольным подобным исходом. Поудобнее усевшись на переднем сидении, тот нервно поправляет ремень безопасности и пододвигается поближе к окну, по привычке сливаясь с обстановкой в малознакомой и не очень приятной компании. Задумчивый взгляд устремляется куда-то вглубь мельтешащих мимо окна дворов и высоток, однако напряжение рассеивается не сразу. И пускай в голове все еще мельтешат строчки псевдо-заключения патологоанатома и безрадостный вид майора, явно отчаявшейся после нескольких неудачных попыток, на подкорке сознания тускло тлеет ожидание подвоха. Да, Эрен понимает, что в данный момент есть проблемы куда серьезнее саркастичных повадок начальника и их однодневного конфликта (шесть трупов или скорая беседа с потерпевшей — первая в его жизни), однако не может расслабиться первые десять-пятнадцать минут поездки: то и дело осекается в сторону наставника, молчаливо ведущего автомобиль в плотном потоке, со злостью щурится, когда мужчина вздыхает или бросает что-то водителям соседних машин, готовясь ответить на несуществующие нападки в свою сторону, и каждый раз чувствует непреодолимое желание указать на знак скоростного ограничения пальцем, когда напарник слепо игнорирует предупреждение, разгоняясь. Однако «десять-пятнадцать минут» пролетают незаметно, тишина плотно закрепляется в салоне хава́ла и становится привычной — постепенно напряжение сбавляет обороты и гаснет окончательно, когда Эрен в последний раз бросает косой взгляд на молчащего напарника. Ривай выглядит… Разбитым. Еще более уставшим, чем утром (а их утренняя встреча состоялась едва ли полчаса назад). Взгляд остается несколько надменным, движения — твердыми, а оскорбления в сторону наглых водителей — острыми, однако трое бессонных суток замечаются в мелочах: то, как медленно мужчина моргает и каждый раз с трудом открывает веки вновь, то, как периодически капитан встряхивает головой, отгоняя сонливость, то, с каким усилием тот сжимает руль, концентрируясь на дороге, а не на желании врезаться в фуру и отоспаться по другую баррикаду смерти. Окончательно растрепавшаяся прическа, ничего не выражающее лицо и тотальное нежелание заводить разговор завершают образ готового рухнуть без сил человека. Эрен, прислонившись лбом к холодному стеклу, недовольно прикусывает щеку изнутри. Трое суток — три часа сна. Весьма равномерно, однако малопродуктивно. Сам лейтенант при таком графике с трудом смог бы встать с кресла — не то, чтобы вести авто по заледенелой трассе, беседовать с семьей зверски убитой девушки или… Собирать осколки от горшка по всему полу, например. И нет, Эрен не чувствует себя виноватым — он ответил на неуважение идентичной дерзостью; однако и радоваться одержанной дважды за сегодняшнее утро победой почему-то уже не хочет… С усталым вздохом тот отворачивается обратно к окну и возвращает свои мысли в рабочее русло, не желая растрачиваться попусту. Спустя еще полчаса автомобиль подъезжает к скудным десятиэтажкам. Капитан уверенно паркует авто возле нужного подъезда, еще раз сверяется с навигатором и, лишь заглушив двигатель и достав ключ из замка зажигания, устало оборачивается в сторону подопечного. — Давай договоримся сразу, адское создание, — тяжело начинает Ривай, и лейтенант, вернувшись в реальность, с вопросом оборачивается к наставнику. В груди, прямо под сердцем, отчего-то просыпается мрачное предчувствие, не сулящее ничего хорошего, однако юноша заставляет себя молчаливо кивнуть, заметив покрасневшие от недосыпа уголки серебристых глаз. — Говорить с матерью убитой буду только я, — степенно продолжает капитан, — а ты молчишь сто процентов времени. Как бы сильно ни захотелось задать свой вопрос, какими бы верными тебе ни показались твои идиотские попытки поддержать, какие бы «остроумные» и «гениальные» выводы ты ни сделал — заткни себя раньше, чем это сделаю я. — Эрен в ответ, слово за словом слушая пассивно-агрессивную тираду в свой адрес, выразительно вскидывает брови в приступе то ли удивления, то ли злости, однако Ривай стоически продолжает: — И помни… — А если я задыхаться начну, мне уйти в лес без предупреждения и умереть, как кошке? — Злобно перебивает напарника юноша. Нет, он, безусловно, не планировал с ноги выбивать дверь преступного мира и становиться гением, раскрывшим тяжелое дело за один день в первые рабочие часы — лейтенант не был настолько наивным, чтобы верить в подобное; однако он надеялся хотя бы на то, что ему позволят уточнить, если появятся дополнительные вопросы! Что должно значить «заткни себя раньше, чем это сделаю я»?! Однако капитан, не внимая возмущенному сарказму подопечного, твердо стоит на своем: — И помни, — холодно обрывает Ривай, — что она — незамужняя женщина в возрасте, которая уже явно похоронила родителей и недавно похоронила свою единственную дочь — возможно, последнего родного человека. Учиться проводить допросы на ней попросту негуманно. Так что уйми свою гордость и учись, наблюдая. Ривай говорит спокойно, с (за час) приевшимся скепсисом, и все же в голосе отчетливо слышатся стальные нотки — наставник явно вымотался достаточно сильно, чтобы, если подчиненный вставит хоть слово поперек, без раздумий шагнуть на улицу и запереть «адское создание» в машине, и вовсе не позволив присутствовать на допросе. Эрен смотрит в серые глаза твердо, с бравой толикой злобы, Аккерман смотрит в ответ спокойно, устало и все же вырывает победу без видимых усилий, когда юноша нервно цокает языком и, бросив раздраженное: «Я Вас услышал», первым шагает из прогретого салона автомобиля навстречу ледяному зимнему ветру. Ривай, недовольно вздохнув, выходит на мороз следом. Пока юноша широким шагом направляется к подъезду, капитан нажимает на кнопку закрытия дверей на ключе, затем дергает авто за ручку и, лишь удостоверившись в том, что дверца не поддается, неторопливо направляется за недовольным исчадьем ада. Подойдя к двери, ведущей в подъезд, Аккерман быстро пробегается пальцами по кнопкам домофона, вбивая номер нужной квартиры. Проходит бесконечно долгая секунда молчания, прежде чем из динамиков раздаются глухие гудки. Эрен относится к ним спокойно: он стоит, лениво подперев стену плечом, и бесцельно разглядывает опрятный двор, спрятавшийся за высоким кованым забором. А вот капитана адские взвизги явно раздражают: тот, выстукивая носком кроссовка ломанный ритм по асфальту, многозначительно жмурится и пролетается холодной ладонью по лицу, отгоняя усталость — новичок, одарив того придирчивым взглядом, невольно ведет плечом и безмолвно отворачивается. И все же пытка-для-Ривая вскоре заканчивается: из динамиков раздается глухое: «Да?..», — и мужчина, тихо прочистив горло, статно расправляет плечи. — Вас беспокоит детектив Аккерман. — Вопреки ожиданиям Эрена, капитан говорит спокойно — в его голосе нет ни толики той усталости, что читалась совсем недавно, в салоне массивного внедорожника, что вынуждает удивленно вскинуть брови, со стороны наблюдая за началом беседы. — Мы хотели бы поговорить о Вашей дочери. Этого оказывается достаточно: женщина, уже явно привыкшая к визитам полицейских, нажимает на кнопку, и домофон, издав прощальный взвизг, принимается раздражающе гудеть. Массивная металлическая дверь, поддавшись приказу программы, инертно подается вперед. Эрен же, поймав ручку и дернув ее на себя, с издевкой улыбается старшему по званию. — Прошу, — ядовито бросает он и притворно кланяется, будто перед ним сейчас стоит невинная леди, а не матерый капитан полиции, на что Ривай, даже не меняясь в лице, умудряется взглядом передать выражение «кислая мина». — А в аду все такие «изобретательные», или ты один отличился? — Злобно бросает тот, и все же первым шагает в подъезд. Когда же мужчина решительно скрывается за дверью, ведущей к пожарной лестнице, Эрен едва слышимо передразнивает старшего по званию, однако безропотно следует за ним. К тому моменту, как Эрен с трудом (после утренних ледяных забегов) доползает до шестого этажа, Ривай успевает нажать на кнопку дверного звонка и недовольно сморщиться, когда резкая соловьиная трель бьет по ушам — юноша тихо фыркает в ответ на беспричинное недовольство, однако, получив гневный взгляд в ответ, неловко пожимает плечами и, стараясь выровнять дыхание, отходит за спину наставника. Какое-то время проходит в тишине (лишь тихое шарканье тапок по паркету выдает присутствие хозяйки квартиры), однако вскоре раздается резкий щелчок, и входная дверь бесшумно открывается. От былого хорошего, легкого настроя не остается и следа, и Эрен, нервно поджав губы, выразительно хмурится. За порогом стоит женщина. Лет сорока-пятидесяти, та выглядит скорбной старушкой: яркие огненные локоны контрастируют с седыми корнями, красивое лицо осунулось, выцветшие голубые глаза чуть припухли, словно женщина плакала незадолго до визита полицейских, бледные губы высохли и теперь едва заметно дрожат. Она одета совершенно обыденно: в простенький серый свитер и спортивные штаны; волосы сдерживает озорной розовый ободок, однако траур выдает потяжелевший взгляд, гнетущая аура коридора, утонувшего в полумраке и спрятавшаяся в сумраке холла фотография с черной лентой в левом нижнем углу. На ней — совсем еще юная девушка в ярко-красном платье, с длинными блондинистыми волосами, глубокими зелеными глазами и ослепительной улыбкой, в руках та держит заслуженный годами тяжелого труда диплом… Ривай, не теряя времени, достает удостоверение и протягивает его к лицу женщины. — Добрый день, миссис Купер. Капитан Ривай Аккерман. Мой напарник — Эрен Йегер, — холодно приветствует мужчина и, когда женщина скупо кивает в ответ, так и не проронив ни слова, возвращает удостоверение в карман. — Нам передали дело об убийстве Вашей дочери, и мы хотели бы задать Вам пару вопросов. Вам будет удобно говорить сейчас? Миссис Купер, пусть и вымученная постоянными визитами полицейских, вновь кивает — слабо, едва заметно, и Эрен чувствует себя несколько неуместно, влезая в личную трагедию с профессиональными вопросами, однако… — Проходите, — устало выдыхает женщина и, не дожидаясь полицейских, тяжелой походкой направляется вглубь квартиры. Голос тихий и хриплый, он едва не сливается с шумом работающей на кухне плиты — в пустых интонациях нет места ни удивлению, ни горю. Миссис Купер говорит так, будто готова вот-вот упасть на холодный линолеум и провалиться в кому — лишь бы не испытывать того, что испытывает в данный момент… Эрен с сомнением смотрит на наставника, ожидая от капитана невесть чего, однако Ривай, привыкший к слезам на глазах родственников погибших, с холодной головой переступает порог и решительно тянется к поясу пальто, принявшись его развязывать. Тот ведет себя буднично и особо не реагирует на побитый вид скорбящей женщины — кажется, для него подобные визиты — рядовое дело, отчего становится несколько жутко, и все же Эрен, недовольно поведя плечом, перешагивает порог квартиры следом. Он старается вторить трезвым мыслям капитана. Трагедия чужих людей — не его трагедия, не стоит уделять ей излишнее внимание. Женщина скорее почувствует неловкость, нежели благодарность, если неизвестный ей малец примется с порога расспрашивать ее о самочувствии и будет навязывать поддержку, верно?.. Капитан тем временем, повесив пальто на вешалку, отрешенно напоминает, даже не обернувшись: — Ты ничего не говоришь. Помнишь? Ответом ему служит неопределенный вздох и непонятная возня за спиной, однако капитану оказывается достаточно скупого, нервного кивка, уловленного боковым зрением, чтобы коротко кивнуть в ответ и направиться вглубь по коридору следом за исчезнувшей за поворотом миссис Купер. Эрен в свою очередь, расправившись с собственным пуховиком, расторопно догоняет наставника и подстраивается под широкий шаг — они заходят в гостиную вместе. Комната маленькая, узкая и вытянутая, в ней совсем мало мебели: небольшой диван, два кресла по бокам, низкий журнальный столик, телевизор напротив и несколько рамок с фотографиями убитой дочери на подоконнике. И пусть гостиная светлая, залитая солнечными лучами, и уютная (благодаря игривым обоям в горошек и множеству распустившихся цветков по разным углам помещения) находиться в ней некомфортно — комнату безжалостно сожрала гнетущая аура утраты. — Проходите, молодые люди, — тем временем приглашает полицейских миссис Купер. Неловко упав на кожаный диван, женщина жестом указывает на матерчатые кресла: — Присаживайтесь. Юноша с немым вопросом смотрит на капитана, ожидая то ли приказа, то ли подсказки, и, когда тот опускается в кресло, с облегчением присаживается рядом. «Хоть не придется стоять». — Может, чаю? — Вежливо предлагает миссис Купер, однако капитан, то ли не оценив радушного жеста, то ли не желая тратить времени даром, твердо качает головой в ответ. — Благодарим, не стоит. Мы ненадолго, — деликатно отказывается он — женщина с пониманием кивает, и дрожащие губы трогает улыбка — усталая и навряд ли искренняя, и все же доброжелательная. — Миссис Купер, — тем временем сосредоточенно начинает капитан, — как я уже сказал, мы хотели бы поговорить о Вашей дочери, немного узнать о ее жизни. Вы готовы говорить сейчас или, возможно, Вам нужно время? И пусть это предложение — не более, чем ответный жест вежливости, не подразумевающий согласия, Эрен оценивает его и берет на заметку. Капитан явно не станет ждать и тратить время, чтобы в конце услышать очередное: «Ничего не знаю», и все же предоставляет мнимый выбор — весьма изощренно, но… Благородно, что ли?.. Женщина, кажется, оценивает подобный посыл вместе с лейтенантом, а потому отвечает мягко: — Благодарю, не стоит беспокоиться. Давайте закончим со всем побыстрее. Голос звучит по-прежнему хрупко — будь у того физическая оболочка, она могла бы раскрошиться в пыль от любого дуновения сквозняка. Он хриплый и тихий, интонации усталые, крайне вымученные — миссис Купер явно осточертели подобные однотипные «беседы». Она похоронила истерзанную посмертно дочь, едва справлялась с трагедией всей жизни, но ей даже не позволили должным образом прочувствовать скорбь — извечные визиты детективов, следователей и прочих работников государственных структур комом встряли в горле, и его не получалось ни сглотнуть, ни выплюнуть вот уже седьмую неделю. Эрен понимает ее, и оттого сердце невольно делает удар вне своего посекундного графика. Однако он понимает и капитана Аккермана, не желающего растрачиваться на пустые сантименты. Детективу поручили дело — непонятное, рискованное, запущенное, сложное; ему некогда скорбеть по убитым — нужно предотвратить следующие жертвы, а не плакаться по уже умершим. Его задача — поймать и усадить за решетку, а не оказывать эмоциональную поддержку каждому из тысячи потерпевших, разве нет?.. И все же во рту проступает неприятный кислый привкус, когда мужчина, не пожелав вставить ни слова поперек и настоять на минутной передышке, коротко кивает и достает из кармана телефон. Открыв диктофон, тот не дает ни секунды на то, чтобы прийти в себя и настроиться на непростой разговор — без раздумий жмет на размашистую красную кнопку, после чего на дисплее отражается осциллограмма, и Ривай, прочистив горло, поднимает сосредоточенный взгляд на измотанную происходящим мать жертвы. — Итак, миссис Купер, — сосредоточенно начинает допрос наставник, отложив сотовый на кофейный столик, — расскажите мне о Вашей дочери. Какой она была, с кем общалась, чем занималась — любая информация важна. Если Ваших слов будет недостаточно, я задам дополнительные вопросы. Миссис Купер, неловко кивнув, расторопно собирается с мыслями и начинает рассказ, который до этого не раз слышали предыдущие детективы: — Мою дочь звали Лили. Лили Купер, — с показным спокойствием вещает женщина. — Ей недавно исполнилось двадцать три года, она закончила медицинский колледж — училась здесь, неподалеку. У нее был большой круг общения — всех друзей так и не перечислишь, но из родственников… — Доселе крепясь и держась на плаву засчет пережитого опыта подобных допросов, говоря о близких, потерпевшая запинается и, набрав в грудь воздуха, прикрывает глаза, задерживая дыхание. И все же проходит какое-то время, и миссис Купер продолжает чуть дрожащим от переизбытка чувств голосом: — Но из родственников у нее была только я. Ее отец ушел, еще когда я была беременна, сестер и братьев у меня нет, а мои родители почили шесть лет назад. — Кажется, ей становится легче, когда тяжкая мысль вырывается наружу, а потому женщина выдыхает и продолжает несколько спокойнее: — По характеру она была спокойная, решительная, упрямая, но неконфликтная. Так что нет, скажу заранее: она ни с кем не конфликтовала незадолго до смерти — Лили посещала психотерапевта с подросткового возраста, чтобы лучше понять себя и научиться себя контролировать, и поэтому крайне уважительно относилась к окружающим, чтобы оскорбить или… Завязать драку тем более. — Когда же капитан скептически выгибает бровь, не доверяя историям об исключительной праведности, тем более вещаемой одиноким родителем, миссис Купер отрезает в разы тверже: — К тому же, она была убежденной пацифисткой и не признавала насилие ни в каком виде — ни в физическом, ни в моральном. Она бы обязательно решила спор мирным путем, и никто не остался бы на нее в обиде, можете мне поверить. Даже Эрен — новичок в полиции и в психологии — понимает, что доверять исключительно рассказам матери, которая явно души не чаяла в своем ребенке и идеализировала его со всех сторон, несколько глупо, что уж говорить о Ривае — о человеке, который сталкивался с подобным неоднократно, после чего, поговорив с друзьями жертвы, узнавал мрачные подробности. Поэтому капитан Аккерман уточняет настолько деликатно, насколько может: — Вы не рассматриваете вариант того, что Лили просто не рассказывала вам некоторые подробности, чтобы не обидеть или не разочаровать, как часто бывает? Миссис Купер усмехается в ответ печально и устало, но ее голос остается твердым, когда та решительно обрубает: — Исключено. Должно быть, мы с ней были в самых доверительных отношениях между матерью и дочерью из всех, о которых Вы когда-либо слышали — она рассказывала мне абсолютно все, даже плохое. — Стоит лишь Риваю выразительно вскинуть бровь в ожидании подробностей, та торопливо объясняется: — Я имею в виду, она рассказала мне о том, что попробовала алкоголь, спустя сутки после случившегося — а ей тогда едва исполнилось четырнадцать. Она сразу же рассказывала мне о сигаретах, об отношениях, о ссорах с друзьями, но она никогда не говорила ничего такого, за что ее могли… «…Убить», — не договаривает женщина, однако ее поникший вид и остекленевший взгляд, говорят за нее, и ни Риваю, ни Эрену не требуется продолжение. Банка пива и дешевая сигарета действительно не могли послужить причиной для нападения, тем более пресловутые «четырнадцать» были семь лет назад, и все же подобная «откровенность» все еще может быть не более, чем защитной реакцией. Может, говоря об алкоголе, Лили имела в виду литры абсента, а выкуренная сигарета на самом деле была самокруткой — кто знает?.. И все же капитан, не желая давить, степенно кивает в ответ. — Хорошо. С усталым вздохом поднявшись на ноги, мужчина неторопливым, почти ленивым шагом направляется к окну — идет неуместно вальяжно, кроссовкой ступает на паркет, точно кот — подушечками. Весь его вид сейчас — монолит спокойствия и душевного равновесия, неразделимая двоица «осознанности и умиротворения», однако Эрен знает: в его голове сейчас, колдуя над размышлениями, пляшут черти, и это адское веселье с головой выдает взгляд — сосредоточенный, впившийся в дом напротив с намерением раскрошить стену в пыль… — Хорошо, — спустя какое-то время вторит себе Ривай и, обернувшись к миссис Купер лицом, взглядом дарит ей незаслуженную, несвоевременную порцию профессиональной холодности. — Обо всем плохом она рассказывала, но это было задолго до ее смерти. Тогда что насчет… Скажем… Чего-то хорошего. Происходило что-то, чем она с Вами все-таки поделилась? Миссис Купер же, услышав вопрос, явно выпадает в осадок: в доселе решительных глазах, все еще полных невыплаканных слез, мелькает непривычная потерянность, и та, задрав голову в надежде не потерять визуальный контакт с человеком, на которого она вынуждена полагаться, удивленно приоткрывает губы. — Хорошего?.. — С искренним непониманием уточняет потерпевшая, на что капитан твердо кивает. — Хорошего. Ривай повторяет абсолютно спокойно и чуть щурится на солнце в ожидании ответа, однако женщина, растерявшись, может лишь беспокойно хлопать ресницами в ожидании новых вопросов (за все десятки пережитых допросов подобной темы так и не было затронуто, что вгоняет измотанное сознание в ступор). Тогда наставник, сделав на первый взгляд совершенно обычный, однако на деле же крайне многообещающий шаг навстречу, сосредоточенно продолжает: — Может, она нарисовала какую-нибудь картину? Или… Не знаю… Посмотрела интересный фильм? — Мужчина задает наводящие вопросы в надежде подтолкнуть, направить на верный путь, однако, сам того не желая, этим лишь загоняет миссис Купер в тупик. — Фильм?.. — Женщина спрашивает окончательно, бесповоротно потерянно, что бесспорно начинает раздражать, однако Аккерман лишь, степенно кивнув, вторит тихому шепоту: — Фильм. — Вновь отвернувшись к окну, он щурится сильнее, разглядывая что-то вдалеке. — В день ее смерти вышел новый триллер — говорят, собрал неплохую кассу. Что-то о заброшенном храме и о каком-то проклятье… Она, случайно, не смотрела его? — Триллер?.. — Миссис Купер, совсем потеряв связь с реальным миром, принимается, словно едва научившийся говорить попугай, вторить каждому слову капитана, и Эрен, не выдержав, уже собирается брось едкое: «Вас заклинило?», как наставник, обернувшись в три четверти, дарит ей взгляд — неожиданно спокойный и понимающий. — Не помню названия, — скупо пожимает плечами тот, после чего, отвернувшись, дает женщине некоторое время на раздумья, и лейтенант, нехотя вспомнив о приказе закрыть рот и слушать, следует четким указаниям. Время течет слишком медленно. Одно мгновение тянется, точно мазут — за приклеившимся ботинком: секунда идет и идет, идет и идет… Однако так и не приходит к следующей. Мертвенное молчание между невольными собеседниками обостряет любой, даже самый тихий звук: настенные часы принимаются грохотать на всю комнату (Эрен удивляется, отчего стены не дрожат под напором ударов), гул мегаполиса, просачивающийся сквозь приоткрытую форточку, становится попросту несносным; и все же юноша терпеливо ждет. И вскоре это дает долгожданные плоды. — Нет… — Потерянно шепчет миссис Купер. — Она не говорила, что пойдет в кино в тот день… Эрен, до этого скучающим взглядом путешествовавший по комнатным растениям, чувствует, как ему ввели адреналин внутривенно — тело, точно истощенный росток, торчавший из-под асфальта, оживает, едва уловив первую каплю воды, и юноша неосознанно впивается сосредоточенным взглядом в лицо задумавшейся потерпевшей. Ривай, будто ожидавший столь внезапных откровений, оборачивается к женщине с бόльшим спокойствием, нежели подчиненный. — Но она ведь пошла куда-то ночью, — степенно, без толики напористости вбрасывает незначительную на первый взгляд, но крайне важную по существу деталь мужчина. — Если не в кино, то куда? В бар? — Нет-нет, что Вы! — Озадаченно отмахивается миссис Купер и, на мгновение забыв о недавней потерянности, со всей твердостью обозначает факт: — Она выпивала крайне редко и всегда у кого-то проверенного дома! Она не ходила по таким местам! «А что плохого в баре?» — Хочет, было, язвительно уточнить юноша, как закоренелый любитель подобных мест, однако Ривай, точно серфер, наконец, поймавший волну нужной высоты, бросает на Эрена сосредоточенный взгляд в немом приказе: «Наблюдай». Секундой позже мужчина, едва заметив растерянный кивок подопечного, вновь бросает взор на скудный пейзаж за окном. — Хорошо. Я Вам верю, — степенно кивает тот и, гордо приподняв подбородок, выразительно скрещивает руки на груди. — Тогда куда она могла направиться так поздно? Смерть наступила около трех часов ночи, и предыдущим детективам Вы говорили, что уже ложились спать, когда Лили предупредила о своем уходе. — Боже… — Миссис Купер, устало прикрыв глаза, неопределенно качает головой в ответ. — Я ведь уже говорила Вашим коллегам: я не помню, я не… — Надо же… Аккерман, не отрывая сосредоточенного взгляда от торопливого транспорта, снующего по заледенелым трассам, усмехается — совсем тихо, почти бесшумно, однако Эрен улавливает резкую смену настроения и с сомнением переводит взгляд на мирно любующегося пейзажем наставника. Он ведь не станет ерничать сейчас, верно?.. Миссис Купер же, едва заметно вздрогнув, мечется опустевшим взглядом на капитана следом за напряженным юношей. А сам Ривай, устало вздохнув, подходит ближе к окну. Ухватившись одной рукой за раму, второй он ловко проворачивает ручку вниз и с грохотом захлопывает форточку. — Другим детективам Вы говорили, что не знаете, а мне говорите, что не помните. Это… Любопытно. — Мужчина говорит с привычной отрешенностью, холодность его голоса показалась бы лейтенанту попросту неуместной, если бы сейчас тот, пораженно вскинув брови, не обернулся в сторону застывшей потерпевшей и не уловил бы толику страха в поблекших голубых глазах… Мысли выветриваются из головы раньше, чем юноша успевает это понять — в голове остается лишь один вопрос. Зачем?.. Ривай тем временем, неторопливо обогнув кофейный столик, грациозно опускается в матерчатое кресло и, поравнявшись с миссис Купер, с непробиваемым бездушьем заглядывает в стеклянные глаза. Мутная, едва различимая усмешка сходит с лица. — А теперь послушайте меня внимательно. — Ривай начинает равнодушно, и безразличие в его голосе тесно граничит с гневом, — мужчина будто желает оскорбить женщину, однако старательно сдерживается из профессиональных побуждений — миссис Купер, задержав дыхание, растерянно хлопает бледными ресницами в ответ. — Вы можете покрывать кого угодно и сколько угодно, — тем временем бесстрастно позволяет капитан, — однако, если Вы сейчас же не скажете нам всю правду, дело Вашей дочери занесут в архив, и Вы никогда — слышите? никогда. — не узнаете, как и почему ее убили. Вы меня поняли? В гостиной повисает напряженное молчание. Аккерман, словно отрекшись от мира сего миллионы веков назад, с ледяным спокойствием откидывается на спинку кресла и вальяжно закидывает ногу на ногу. Лейтенант тем временем сосредоточенно следит за слезинкой, прокладывающей короткую дорожку от скулы к подбородку женщины, застывшей то ли в шоке, то ли в ужасе осознания. Миссис Купер сама же, не в силах пошевелиться, бездумно смотрит в серебристые глаза, роняя молчаливые слезы на пол… Однако время идет: проходит минута, вторая, чайник, оставленный на плите, начинает надрывно свистеть, и женщина, наконец, придя в себя, прячет лицо в дрожащих руках. — Время «подумать» вышло. — Капитан говорит холодно и безжалостно — изначально не желая давить, сейчас он попросту не видит другого выхода, и Эрен нехотя осознает, что занимает сторону хладнокровного наставника. — Что Вы решили? Нам уходить? Потерпевшая, не отнимая рук от лица, тихо шепчет: — Ей позвонили… Ривай, наконец, потеряв толк отыгрыша «равнодушного ко всему циника», напряженно выпрямляется и, уперевшись локтями в колени, холодно уточняет: — Кто? — Кэйли… — Миссис Купер шепчет совсем тихо — так, что ее голос мутным пятном размывается на фоне свиста чайника, однако и капитан, и Эрен слышат каждое слово. — Ее полное имя. — Мужчина не интересуется и не спрашивает — бездушно приказывает говорить, и настрадавшаяся женщина, сломавшись окончательно, говорит чуть громче: — Кэйли Арья Робинсон… Ривай напрягается лишь сильнее: выравнивает и без того прямую спину, расправляет напряженные плечи, гордо приподнимает подбородок, чуть щурится и сосредоточенно переплетает пальцы. Первый порыв — дотронуться. Похлопать по плечу, бросить какой-то неуместный сарказм, усмехнуться в ответ на оскорбление, и лишь затем разбираться с новообразовавшейся проблемой, однако юноша, вовлеченный в саспенс ситуации не меньше наставника, продолжает сосредоточенно следить за мелкой дрожью в руках женщины. — Зачем Кэйли могла ей звонить? — Не знаю… — Встревоженно шепчет потерпевшая, и Эрен понимает: еще одно «нет» или «не знаю», и он взорвется, однако внезапное, однако столь необходимое: «Но!..» помогает вновь начать дышать. — «Но…?» — Сосредоточенно подталкивает к верному пути Ривай, и миссис Купер, наконец, убрав руки от лица, полными слез глазами смотрит на хладнокровное к чужой трагедии лицо. — Но я думаю, что ей понадобилась эмоциональная помощь, — тише прежнего роняет она. — У нее разводятся родители, поэтому… — Мне нужно ее описание. — Капитан, которому, кажется, ни по чем любые виды человеческих страданий, обрывает лишние подробности с холодной головой, в его тоне читается негласный приказ пойти, наконец, навстречу. — Возраст, ориентация, семейное положение, учеба или работа, номер телефона, внешность — важно все. Миссис Купер тем временем, не выдерживая накала, горбится все сильнее. — Ей двадцать лет, как и Лили, — обреченно вещает она. — У нее есть парень, она закончила тот же колледж, что и моя дочь. Номера телефона у меня, к сожалению, нет — Кэйли постоянно приходится менять его из-за проблем с родителями, но… — Они познакомились два года назад? — Ривай вновь откатывает душевную трагедию к линии рациональности. — Когда только поступили в колледж? — Нет, Кэйли переехала в город относительно недавно — всего полгода назад, и… — Что по поводу ее внешности? — Вновь перебивает вымученный плач капитан, что могло бы показаться проявлением садизма в любой ситуации, кроме сложившейся. Шесть недель молчания. Пять новых трупов. И все ради чего?.. Чтобы полицейские не заподозрили ни в чем какую-то Кэйли?.. Неужели эта безмозглая попытка «защитить» (сомнительно) невинную подругу стоила жизней пятерых людей?.. — Ох… Она — очень… Яркая девушка, — неопределенно качает головой миссис Купер в ответ. — Кэйли высокого, статного роста, — тем временем начинает торопливо перечислять приметы заплаканная женщина, — у нее поджарое телосложение, волосы такие… Ярко-алые! Глаза… То ли зеленые, то ли голубые — непонятно. И… Она всегда ходит в вечерних платьях! Таких… Откровенных, немного несуразных, но очень, очень дорогих. Еще… Капитан, больше не желая тянуть время, которого и без того осталось совсем мало, поднимается на ноги, так и не дослушав, и дарит Эрену красноречивый взгляд — тот, пусть и до сих пор не осознавший сути происходящего, нервно подрывается следом. Аккерман не прощается — твердой рукой останавливает запись, прячет телефон в задний карман джинсов и твердым шагом направляется в коридор, и юноша, заметив, как миссис Купер торопливо поднимается следом, натянуто улыбается тревоге в ее глазах. — Простите нас, нам уже пора, — бросается холодной вежливостью лейтенант, после чего торопливо направляется следом за капитаном, не оборачиваясь. Миссис Купер же, не внимая его словам, идет следом. — Прошу Вас, дослушайте меня! — Встревоженно взмаливается та, однако Ривай, накинув пальто на плечи, твердой рукой передает Эрену в руки теплую куртку, в одночасье забыв о существовании потерпевшей и о ее личной трагедии. — Кэйли ни в чем не виновата! Она всегда защищала мою дочь, она всегда…! — Прошу прощения, но нам уже пора, — холодно обрывает мужчина и, поймав на себе глубоко встревоженный взгляд, безжалостно отворачивается, не позволив закончить. — До свидания. Больше капитан ничего не говорит — твердым шагом переступает порог и стремительным бегом, перепрыгивая через ступени, направляется вниз по лестнице. Эрен же, задержавшись еще на мгновение, дарит скорбящей женщине улыбку, — крайне натянутую и неестественную, но «старательно дружелюбную», такую, какой обычно пугают в простеньких хоррорах, — после чего бросает скупое: «Благодарим за информацию, миссис Купер. До свидания», и бегом направляется следом за наставником. — Но…! — Раздается отчаянное вслед, однако хлопок входной двери глушит любые попытки оправдать возможную убийцу. Догоняя капитана, что летит по лестнице столь стремительно, будто со спины на него надвигается смертоносный вихрь, Эрен дважды спотыкается, едва не валится на бетонные ступени, однако, вовремя восстановив равновесие, продолжает бежать. И лишь поравнявшись с мужчиной, он чувствует себя на своем месте. — Думаете, что Кэйли — наша первая подозреваемая? Капитан же, не сбавляя шага, неопределенно качает головой в ответ. — Нет. Я думаю, это не она. Перепрыгнув через последнюю ступень, наставник резким движением распахивает подъездную дверь и стремительно вылетает на улицу — Эрен же, несколько пораженный столь внезапным заявлением, сперва отстает, однако, осознав собственную оплошность, торопливо догоняет мужчину и, подстроившись под суетливый шаг, пытается заглянуть в серебристые глаза. — Тогда кто? — С детским любопытством, непозволительным для сотрудника полиции, уточняет Эрен и ожидает получить в ответ парочку едких оскорблений, однако Ривай, сосредоточенный лишь на собственных мыслях, скупо бросает: — Расскажу тебе вместе с Ханджи, как будем в отделе, — после чего твердой рукой достает из кармана пальто ключи от машины и нажимает на кнопку открытия дверей. Пока мужчина, расторопно забравшись в авто, вставляет ключ в зажигание, Эрен стоит на улице обледеневшей статуей, потерянным взглядом наблюдая за торопливыми, однако по-прежнему отрешенными, будто ленивыми движениями изящных рук… Невольно вспоминаются слова майора Зоэ, брошенные вскользь в момент рассказа о будущем напарнике. «Злобный, но гениальный. Так?..»