Nightmares

      Чара на самом деле были умным ребенком, даже очень умным, для своих лет. Они с радостью познавали новое, неизведанное, впитывая в себя информацию, как губка. Но жизнь учит не только хорошему. Они могли понять многое, но только не людей. Людям только дай повод, агрессия и насмешки не заставят себя ждать. Впрочем, некоторым представителям человеческой расы причины были не нужны.       Чара бежали прочь, к горе, к спасению. Туда за ними пойти другие не решатся. Слёзы мутной пеленой застилали глаза. Лиана (или корень?) «удачно» лежит на пути. Дитя спотыкаются и падают. Падают-падают-падают. Слишком долго. Слишком страшно.       Надо ли говорить, что приземление было крайне болезненным? Но потом…       Чара думали, что это всё сон. Чара думали, что они и вовсе умерли и попали в Рай. Да, было страшно поначалу, однако оно стоило того. Новая семья, друзья. Брат. И все любят человека, даже несмотря на то, что именно люди заперли под горой целую расу! Чара не могли не любить в ответ со всей своей детской искренностью.       И даже когда дети четы Дриимурр случайно (действительно случайно) отравили короля лютиками в попытке приготовить фирменный матушкин пирог. Когда человек смеялся. Смеялся истерически, взахлёб, до колик, до горьких слёз из глаз, не в силах прекратить. Ведь это не смешно. Они понимали это, но не в силах были выдавить из себя и слово, не то, что извинения, хотя искренне сожалели. Но их простили. Правда, простили.       Алая душа была так переполнена чувствами, что приёмное дитя были решительно настроены отплатить. «Ты — будущее людей и монстров», — набатом звучал в голове голос названного отца, наполняя жгуче-алой решимостью.       «Двигайся! Ну же! Давай, Азриэль! Атакуй! — отчаянно кричали яростные Чара, дёргаясь в тисках, в плену разума брата. Они не просят, они умоляют. — Ведь ради этого всё и затевалось, верно? Ради этого мы с тобой страдали! Мы и все монстры! Давай же, Азри, мы с тобой будущее монстров! Мы должны! Мы не можем сдаться сейчас! Мы не можем отступить! Азриэль, прошу!» Но младший Дриимурр не ответил, изо всех сил сдерживая полыхающий алым пламенем гнева, захлёбывающийся отчаянием разум Чары. Азриэль улыбался. Он улыбалася, забирая возложенное на желтые с приторно сладким запахом цветы мёртвое тело дорогого ему человека, жертва которого была… напрасна? Чара бьются в бессильной агонии, разделяя боль от ран с братом. Он улыбался, уходя прочь. Он почему-то не смог. Чара кричат все громче и громче. Он почему-то выбрал милосердие. Чара почти плачут.

***

      Укрощая и подчиняя себе чужую, но одновременно так похожую на их собственную душу, Чара не думали, что им самим будут сниться кошмары. Конечно, первые и до того видели массу… неприятных снов, отчётливо отдающих горечью и разбитыми надеждами, но не кошмаров. Не таких. Не своих.       Фриск идут на кухню. «Демон, приходящий на зов своего имени» не упустили возможности напомнить о себе случайным порывом и своей-чужой мыслью-вопросом. Скоро. Уже совсем скоро первые упавшие заберут то, что им причитается.       Они горько усмехаются. Это не поможет им. Душа чужая, тяжёлая. Она изранена, искалечена, пропитана ядом злобы и решимости. Но, тем не менее, алое мятежно-решительное сердечко после геноцида не желало более никого слушать и слушаться. Оно брыкается с каждым разом, с каждым сбросом всё сильнее и больше, отравляя оба разума. На нём всё больше и больше трещин.       Эту душу уже не исцелить, не спасти. Первых упавших не оживить, ибо они всего лишь осколки памяти и чувств, запечатанные в кровавой капле решимости, точно муха в янтаре. Чара и сами, к тому же, пропитаны этим жгучим, как воздействие кармы, ядом ярости. Они ничего не могут поделать даже с самими собой. На самом деле, они сожалеют о своей реинкарнации. Такой реинкарнации.       Это не поможет избавиться от последствий прошлых временных линий. Монстры помнят. Урывками, ощущениями. Кошмарами. Приёмное дитя четы Дриимурр это знают. Об этом они никогда не забудут. Тем не менее, они намерены идти до конца, чтоб донести, наконец, эту мысль до восьмых.       — Сколько ни сбрасывай, а полностью временную линию не сотрёшь, — печально произнесли Чара, покачав головой. — Никто не может быть выше последствий. Ни ты, ни я. Никаких исключений нет.       Фриск в ответ молча шмыгнули носом. То, что должно произойти — произойдёт, этого не избежать.       Первой пала Ториэль. Её смерть была мирной, во сне, и быстрой. Они постарались. «Надеюсь, теперь кошмары тебе не будут сниться больше, мама», — думали Чара, стряхивая с кинжала пепел, переживая двойственность эмоций.       Чужое мрачное удовлетворение — очередной враг повержен! — пришедшее вследствие чужой жгуче-алой ярости, что мучала и отравила осколки, оставшиеся от первых упавших, которые давно впились в столь же чужую душу. Все монстры ведь враги.       Враги? Разве? Сожаление и горечь вкупе с ужасом разрывали алое сердечко на части. Но это сожаление тоже было чужим и становилось таковым всё больше и больше, даже осколки, принадлежащие Чаре, с этим чувством неумолимо гасли, таяли, исчезали, а вот ярость воспринималась как своя собственная. УР души тоже был сброшен и сейчас медленно и неостановимо рос.       За Ториэль убит и Азгор. Он сдался без боя. Он до последнего пытался помириться со своей бывшей супругой. До последнего пытался помирить агрессивных, напуганных возможностями монстров, людей и самих подземных жителей, пока не слишком понимающих и принимающих ценность человеческой жизни, равноценную их собственным. Бывший король до последнего пытался искупить свои грехи. Фриск и Чара мысленно пожелали ему покоя.       Андайн горько усмехалась, понимающе, но боролась до последнего, упрямо, решительно защищая себя, защищая Альфис, защищая выживших. Она сверкала кроваво-алым сердцем в груди доспехов. Она скалилась зло и яростно. Воительница вопреки боли и смерти искренне желала предотвратить катастрофу. Спасти всех. Но было слишком поздно. Она не смогла остановить их тогда, не смогла и в этот раз. И перед смертью своей Андайн больше не улыбалась. Она плакала. В этот раз никто не остановит чудовище. Никто не сможет спастись.       Санс умер внезапно. Чара не желали проверять, будет ли шутник бороться за свою жизнь, жизни брата и остальных, до кого дитя ещё не добрались. Но момент надо было ещё поймать. Низкий скелет не зря мог распознавать перезапуски, он очень внимателен. Праха на руках, который нельзя было смыть, комик не заметить не мог. Ни вопросы, ни угрозы ему не помогли. Он уже был готов к битве, но опоздал. Глубокая рана рассекла его спину.       Остальные монстры хлопот не доставляли. Совсем. Их смерти прошли мимо Чары, как проходили мимо Фриск в временной линии геноцида.       Однако Папирус, надоедливый, громкий, даже глуповатый, но искренне беспокоившийся о Человеке, тоже сдался. Да, это было ожидаемо. Но это было… странно. Пустые глазницы, смиренно смотрящие на дитя. Высокий скелет, вечно весёлый, активный, непосредственный, размотал шарф, упал на снег и тихо прошептал:       — Я устал.       Он как никогда ярко представлял последствия действия решимости. Чара ощутили смутные, почти заглушённые максимальным УР, отголоски жалости и сожаления. Это было страшно.       Они подарили ему так желанный им покой.       Красное лезвие, покрытое прахом, бледно поблёскивает в лучах зимнего солнца. Глядя на блики, Чара пытались вспомнить, когда же всё пошло не так. Как они дошли до такого?       Боль. Но какая-то странная. Нет, даже странно-знакомая, словно приёмное дитя тренировались в паре с Азриэлем. Только эта боль не обжигающая, она… острая? На этом моменте как-то совершенно случайно Чара, словно открыв глаза после кошмара, осознали, что… ожили? Но как? Зачем? Да, похоже, План провалился, верно?       Они видят перед собой маму-Ториэль. Но они, нет-нет, не чувствуют, но будто ощущают… страх? Перед мамой-Тори? И ладно бы с примесью стыда, Чаре было, за что просить прощение, но это был просто смертельный ужас, будто названная мать могла не просто наказать, но причинить нестерпимую боль, даже убить. Чаре он знаком и всё же они не испытывали подобное уже… а сколько, кстати? Тем не менее, чуждость ощущения только усиливалась.       Когда тело двинулось не по их воле, они поняли, что не ожили в полном смысле этого слова. Они просто застряли. Застряли в человеке, который, очевидно, упал. Им ничего не оставалось делать, кроме как наблюдать, периодически помогая и направляя.       Звёзды — точки сохранения, вызвали у Чары подобие радости, но вот их невольный сосед энтузиазма не оценил. Фриск — так зовут упавших — были очень напуганы. Первые понимают их, первые хотят помочь побороть этот страх. Душа дёргается, сопротивляется, но вскоре успокаивается. Звёзды — точки сохранения, сплав из большого осколка решимости Чары и магии Азри, созданные совершенно случайно и разбросанные по всему Подземелью. Маяки, исцеляющие, возвращающие из небытия. Эти точки изрядно мешали в исполнении Плана, но сейчас они как никогда кстати. Из них голос приёмного дитя Дриимурр становился громче, влияние на восьмых шире.       Фриск не могут знать письменность монстров, в каком бы то ни было проявлении таковой. Но Чара знают. Они легко читают таблички и переводят их для восьмых, комментируют предметы, дают советы и варианты действий в битвах.       Но восьмые боялись не зря. Фриск умирали. Не раз и не два. Приёмному дитя четы Дриимурр пришлось помогать им возвращаться особенно в первые разы. Чара смотрели на мир глазами восьмых в недоумении. В неверии. Они не верят, что монстры, милые монстры, приютившие, полюбившие, простившие, милосердные монстры могут быть так жестоки. Они не вступали раньше в битвы без причины. Чара хотят знать, что же произошло после их смерти. Почему теперь всё так? Поэтому они тратят почти всю свою решимость, чтобы единым порывом внушить восьмым необходимость двигаться вперёд.       Наверное, это и была самая большая ошибка первых, но и сидеть на месте они не могли. Позже, размышляя, Чара будут сожалеть, что поддались излучаемым чужой душой эмоциям, и поступили сгоряча, не подумав. Это было глупо и совершенно не по-взрослому. Ведь логично было бы предположить, что после смерти сразу обоих детей Дриимурр ничего как прежде уже не будет. И ведь ничего уже не исправить: восьмые уже придали импульсивному внушению, порыву, цель, и решительно намерены следовать ей до конца. Голос Чары в каком-то из сбросов до геноцида, призывающий остановиться, заглушали. Страх. Одержимость целью покинуть это проклятое место. Ярость.       Фриск шли вперёд. Умирали, возвращались, однако шли. Чужой ужас, перебивший внушённое тепло к Ториэль, после смерти коснулся и Чары. Приёмное дитя четы Дриимурр уже не уверены ни в своих намерениях, ни в своей жертве. Чара потеряны. И потому всё, что оставалось — опираться на решение восьмых. На их руководство. К некоторому облегчению первых, Фриск несмотря на страх, несмотря на ярость, не нашли в себе силы ударить в ответ. Они были вознаграждены дружбой монстров, но не верили жителям Подземелья. Не способны были верить. Ярость под конец битвы с Флауи ослепила, итог был закономерным. Но выбраться Фриск не смогли. Застряли во тьме.       Сброс. Сброс. Сброс. Тщетно. Тщетно. Тщетно. Восьмые уже не в силах полностью сдержать, подавить порывы алых чувств. Корни чужой ярости и памяти о чужой боли с каждым убийством всё глубже и глубже проникали в Чару. Первые упавшие всё больше и больше мечутся в сомнениях. Кому верить? Кого щадить? Кто враг, а кто друг?       Наконец, цветок дал дельный совет. Приёмное дитя четы Дриимурр ощущают что-то похожее на облегчение. Мучительная борьба Фриск не только против монстров, но и против себя же принесла плоды. Свежий воздух свободы приятно остужал раскалённую израненную тяжёлую душу. «Теперь всё будет хорошо», — думали Чара, успокаиваясь. Но, зная людей и совершенно не веря, что те сильно изменились, первые упавшие не могли оставить монстров на произвол судьбы, поэтому пришлось сместить чаши весов при ответе на один вопрос в нужную сторону. Вот когда приёмное дитя четы Дриимурр будут уверены, что бывшие жители Подземелья будут в порядке, вот тогда они уснут. Несмотря на обиду — да, Азри, назвать первых упавших после их жертвы ради подземного народа «не очень хорошим человеком» было действительно обидно, и, конечно же, Фриск лучше! — и зависть, зависть к жизни, к потерянной семье — эти осколки определённо принадлежали Чаре, как и прочие в лице доброты, надежды. Решимости. Но приёмное дитя четы Дриимурр смирились бы, отпустили бы, надеясь, что новообретённые семья и друзья смогут исцелить нанесённые ими же раны. Ведь первые упавшие всё прекрасно понимали. Они мертвы окончательно и бесповоротно. Они бы пожелали Фриск удачи в новой жизни, покоя и выздоровления души и уснули бы навеки под корнями брата и в разуме восьмых. Но первые упавшие либо переоценили монстров, либо недооценили Фриск. Те сами просили, умоляли о сбросе. Долго и упорно. И получили то, что получили. То, чего сами хотели.       Чара окончательно потеряли покой.       Истинный перезапуск.       Боль. Но какая-то странная. Нет, даже странно-знакомая, словно приёмное дитя тренировались в паре с Азриэлем. Только эта боль не обжигающая, она… острая? На этом моменте как-то совершенно случайно Чара, словно открыв глаза после кошмара, осознали, что… ожили? Но как? Зачем? Да, похоже, План провалился, верно?       Стоп. Почему приёмному ребёнку четы Дриимурр кажется, что это уже было? Чара ощутили отголоски тревоги. И знакомую чужую ярость. С каждым повышением УР первые упавшие вспоминали всё больше и больше.       Чара жалеют, что доверили свою семью восьмым. Теперь от всепоглощающей обжигающей чужой ярости спасения не было. Всё сначала. Попытки сместить хоть как-нибудь душу на чашу весов милосердия оканчивались провалом. Чужая ярость отбирала силы, душила все те светлые осколки, что сохранила в себе решимость первых упавших.       Сброс за сбросом, УР всё выше и выше.       Обиды — своя на Азриэля и чужая на всех причиняющих боль — становились чем-то единым и отвратительным. Кошмарная амальгамета поглощала в себя всё больше и больше. Но осколок непоколебимой надежды слабо полыхал в глубинах чужой израненной души.       Когда он погас, когда последний защитник мира, Судья, пал, Чара смеялись в голос хором с Фриск. Чара смеялись счастливо. Они одолели всех. Всех своих… врагов? Да, врагов! Эти существа больше не семья, не друзья для первых. Азриэль никогда не будет прощён. Никто из монстров никогда не будет прощён!       Но сброс ещё мог возродить осколок надежды, уменьшить долю яда. Всё ещё можно было исправить.       Но восьмые выбирают стереть этот мир. Поглощённые чужой яростью и болью, отравленные Чара улыбаются шире. Кроме Фриск у них больше никого нет.       — Верно, ты отличный партнёр, — мягко произносят первые.       — Мы будем всегда вместе, разве нет? — голос Чары срывается. Они больше ничего не смогут забыть. Они теряют себя окончательно.       Сброс за сбросом слегка охладили их ярость. Охладили саму суть. Первые устали. Они и сами не заметили, как просто в один момент перегорели. Они начинали вспоминать себя, разглядывать то, что осталось от них после череды полных крови, праха и страданий временных линий. Но, когда приёмное дитя четы Дриимурр были готовы жить, очиститься, исцелиться, было поздно. Ни один сброс не сможет стереть то, что они натворили. Монстры по-прежнему будут помнить. Урывками, ощущениями. Кошмарами.       Решительные дети сами запечатали себя в свой ад. И теперь гореть им — и детям, и монстрам, и случайным шестерым душам в этом огне вечно. И нет больше злорадства, нет больше врагов. Просто сборище несчастных существ, которые в своё время наделали кучу ошибок. И теперь все — все! — они отвечают за свои грехи. Колесо крутится-крутится-крутится. И остановить его нельзя. Остановишь — разум жителей Подземелья медленно и мучительно разрушат кошмары о том, что было, но старательно стиралось, будто эти сны посланы монстрам в наказание за смерть шестерых, нет, восьмерых детей. И что в этом, казалось бы, такого? А то, что исход неизменно один — война. Ну, как война… бойня, геноцид, устраиваемый не двумя решительными детьми, но людьми. Единственное, что может быть иным — судьба самих решительных детей. Но конец всегда был… не тот, с которым можно смириться. Дети окончательно разочаровались в людях. Поэтому колесо останавливать нельзя. Поэтому Фриск не сопротивляются, когда Чара в какой-то момент приходят. Но восьмые слишком решительные, чтобы просто так сдаться, в то время как первые ни на что не надеются.       Теперь ало-жгучее, будто кислота чувство превратилось в гниюще-чёрную массу, так похожую на ту, что вытекала у первых упавших из глаз и рта. Остатки угасающей своей-чужой ярости стали ненавистью. Чара ненавидят своих партнёров — Фриск за эту нескончаемую круговерть перезапусков (за столько времени восьмые сумели научиться сбрасывать сами). Чара ненавидят монстров, что довели своего «Ангела из Пророчества» до такого состояния. Но больше всего Чара ненавидят себя.       — Никто не может быть выше последствий, — повторяли они раз за разом. — Никто.       Алое треснутое сердечко-душа болезненно пульсирует, темнеет, становясь цветом похожей на засохшую кровь. Чара сожалеют обо всём, но не в силах ничего исправить. Они просто принимают своё наказание, как оно есть.