Nightmares

      Душа Фриск отчаянно уклонялась, металась по полю Битвы птицей в клетке. Красное решительное сердечко на пределе. О да, это место и было клеткой. Клеткой с белыми стенами из которой не всегда удавалось сбежать или хотя бы просто уйти живым. Фриск страшно, несмотря на немалое количество подобных пройденных битв, смертей и перезапусков, им очень страшно, словно они и в самом деле могут умереть. Умирать вообще всегда страшно. И больно. Они помнят каждую свою смерть, хотя всем сердцем желали забыть это, стереть, сбросить из памяти. Но не могут.       Дитя не могут разглядеть, что именно атакует их душу: лягушка ли, копья ли, пламя, ток или же кости. Да и неважно это — все они причиняли просто невыносимую боль.       Хочется спрятаться, забиться куда-нибудь поглубже и реветь от страха и боли, как это, в общем-то, и положено ребёнку их возраста. Но жизнь заставила их повзрослеть слишком рано, поэтому они прячут эмоции за непроницаемым лицом, только взгляд полуприкрытых глаз выдаёт их с головой. У решительных Фриск уже не хватает решимости, чтобы щадить всех. Они уже почти не в силах прятать и подавлять в себе страшные, отчётливо отдающие почему-то красным, но совершенно точно свои чувства.       Сердечко вьётся по полю Битвы, точно уж на раскалённой сковороде. Силы на исходе. Нужен всего лишь один удар, только одно касание, и всё будет кончено. Одно неверное движение, невыносимая боль, от которой хочется кричать, Фриск не сдерживают рвущийся наружу вопль, заглушающий тихий треск дрожащей души, распадающейся на части.

***

      Дитя широко распахнули глаза, вглядываясь в темноту загнанным зверем. Ещё несколько минут они вспоминают, что находятся дома у «мамы» Ториэль на Поверхности. Всё хорошо. Всё в порядке. Фриск медленно и глубоко вздыхают, успокаиваясь.       Они встают со своей постели, чтобы решить, чем занять оставшуюся ночь. Можно, конечно, пристроится под тёплый пушистый бок бывшей хранительницы Руин и продолжить спать, как обычно, особенно первое время дитя и делали, но каждое утро потом чесалось и болело не только всё тело, но и душа, будто их снова сожгли заживо. Фриск искренне не понимает, почему так, они были решительно настроены и настойчиво желали это выяснить, но получали в ответ только боль. В конце концов, они идут к Ториэль только когда совсем отчаются. Так что не вариант.       Они идут на кухню выпить воды, чтобы сбить солоноватый металлический привкус на языке и смочить иссушённое горло. На кухне, проходя мимо тумбочки, где хранились столовые приборы, они зачем-то решили туда заглянуть. «Где ножи?» — током по позвоночнику пробежала знакомая своя-чужая мысль, отдающая чем-то красным, от того страшным, заставляя ребёнка отшатнуться.       Они печально вздохнули, вспоминая свою натуральную сделку с дьяволом. Как скоро Чара проявят себя окончательно? Времени остается все меньше и меньше. Но Фриск понимают, что они сами виноваты, они до сих пор сожалеют о тех временных линиях, когда позволили боли и ярости овладеть собой. Если бы восьмые знали… они бы вообще ни за что не пошли бы на эту чёртову гору!       Самым сложным было самое первое убийство. Для него нужно было немало решимости. Однако у Фриск её было более чем достаточно. Потом неуверенности и колебаний было всё меньше и меньше. С каждым убийством сожаление становится менее явным, его заменяет мрачное удовлетворение.       Для таких добрых и милых, но решительных и упрямых Фриск, они оказались удивительно злопамятны. Они помнят каждого, кто причинил им боль. Наверное, именно из-за этого они ушли на проклятую гору, с которой, по легенде, никто не возвращался. Они ушли на поиски вечного покоя. Они ушли, чтобы не вернуться.       Вершина, пещера, в ней чёрная бездонная дыра. Фриск не сильно уверены в задуманном. Фриск колеблются. Они закрывают глаза, вспоминая что-то, после решительно делают шаг вперёд. Чтобы тут же пожалеть о содеянном, беспомощно маша руками и всеми фибрами души желая жить. Умирать оказалось очень, очень страшно. Но они выживают. Радость, впрочем, быстро сменяется ужасом осознания, но идти кроме как вперёд выбора не было.       Цветок вопреки здравому смыслу, но к детскому восторгу, заговорил. Потом вокруг от чего-то потемнело, а в груди поселился холодок. Но происходящее всё ещё напоминало чудесный сон. Который быстро обернулся кошмаром. Фриск ещё никогда не чувствовали такой боли. Острой, невыносимой. Адской. Они не сдержали крик. Цветок смеялся. Довериться Ториэль после этого было… сложно, однако что-то внутри ёкало, отзываясь странной, неясной, будто чужой теплотой.       Фриск не хотели, они боялись, но невольно прислушались к этому странному ощущению, называя монстра «мамой». Они невольно доверились ей. Поэтому именно благодаря хранительнице Руин у дитя появились силы щадить. Щадить, но не прощать. Это слишком было тяжело. Это слишком было больно. И очень, очень страшно.       Здесь они впервые познали, что такое настоящая смерть, а также то, что тёплые звёздочки не только наполняют решимостью и лечат, но и возвращают назад. Впрочем, менее страшно и больно от этого не становилось. И это все только в Руинах! Восьмые и думать боялись о том, что ждёт их дальше.       Они, правда, хотели остаться с Ториэль, на Поверхности у них нет ничего, но снова что-то неясное, как та теплота к страшной хранительнице, толкало дитя вперёд. Чей-то мужской глубокий низкий голос, что после смерти, что во сне, не давал покоя, призывая не сдаваться и сохранять решимость. Они не хотят уходить, но и остаться не могут.       Но Ториэль не собиралась отпускать их просто так. Теперь Фриск узнали, каково это, быть сожжёнными заживо. Они снова боятся. Этот страх убивает всю ту странную свою-чужую теплоту, надежду и доверие к этому монстру. Они не знают, что им делать. И потому раз за разом умирали. Битва казалась бесконечной.       Они облегчённо выдохнули и покорно застыли на месте, когда, в конце концов, после нескольких прошедших атак Ториэль вдруг почему-то начала старательно мазать, отводя взгляд. Они упорно щадили и, выдержав не исцеляющие, но болезненно-обжигающие объятия, облегчённо покидают Руины. Они всё равно не нашли бы там дома.       Фриск бегут дальше. Странный зов вперед они превращают в желание выбраться отсюда, стараясь не задавать себе пресловутое «зачем?». Они знают, что на этот вопрос у них нет ответа. Впереди был холод и кошмар со странными скелетами, головоломками и бесконечными битвами и смертями. Фриск ненавидят холод. Каждая пощада давалась с усилием, но приносила всё меньше и меньше облегчения, только бесконечную усталость и мучение. Фриск не могли бояться вечно. Не могли вечно терпеть эти пытки. И потому каждое их поражение наполняло злобой. Но у них пока не было достаточно решимости бить в ответ, поэтому они продолжали упорно щадить.       В первый раз, когда дитя проходили сквозь Подземелье, они не искали себе друзей, они просто хотели уйти отсюда. Они хотели, чтобы монстры просто убрались прочь. Но Папирус, хоть и причинял боль, однако никогда не убивал их, даже не стремился к этому, чутко отслеживая обстановку, он точно знал, когда остановиться. Он лечил нанесённые им же раны. Наверное, по этой причине дитя всё же зашли к нему «позависать». Ему они улыбались криво, устало, но вполне искренне. Робко поверили. Ярость отступила. Тогда им казалось, что они получат желанную ими как никогда поддержку и защиту. Но нет.       Дальнейший путь они всё ещё продолжают в одиночестве и страхе, но что-то всё ещё гнало их вперёд, не давая ни остановиться, ни умереть. Но им по-прежнему страшно, хоть они скрывают это за непроницаемым лицом. Скрывают, как страх медленно, но верно оборачивается уже не злобой, но яростью. Звёзды давно не спасали. Они не могли излечить всего, не могли подарить покой. Не могли заставить простить.       Для самого скелета это всё словно было игрой, как в их Битве, где человек на самом деле не мог умереть, будто он прекрасно справится со всем сам, нужно только помочь. Немного. По телефону. Хотя, чего дитя ожидали? Они горько усмехаются. Разочарованы. С одной стороны, всё правильно, человек — враг монстров, но с другой… зачем они вообще ему поверили? Зачем продолжали верить даже после того, как сами слышали, как он сам сказал Андайн, что поможет ей? Они не звонили ему больше, когда поняли, что оказывая «посильную помощь», он, может случайно, чему они уже не сильно верят, может намерено, навёл на них воительницу, от которой теперь бессмысленно было прятаться.       Фриск продолжали медленно и мучительно умирать от острых копий капитана Королевской Гвардии, «пота» Аарона и прочих «прелестей», которыми щедро одаривают монстры их душу, возвращаясь вновь не менее, а даже более мучительно. Когда они, захлёбываясь кровью, кричали в отчаянии, будучи больше не в силах бороться и идти вперёд, звали на помощь, будто серьёзно на что-то (на чудо, не иначе, но ведь, где магия там и чудеса, разве нет?) всё ещё надеялись. Никто не ответил. Никто не пришёл.       «Ладно, — думают Фриск, усилием воли отрывая себя от звезды, — мы и сами справимся». Но нотки обиды всё-таки проскочили. Слишком много боли и разочарования для их детской невинной души.       Они истерически смеются про себя, когда низкий скелет рассказывал им историю с обещанием. Их губы подрагивают.       Они снова встречаются с ним на так называемом Суде. Санс рассказал им об истинной сущности УР, а также похвалил их за то, что они сдержались и никого не убили. Когда он ушёл, Фриск смеялись в голос. Смеялись горько. Самих бы монстров кто б судил. Не всех, возможно, но большинство.       Барьер, король, сражающийся вопреки себе, всепожирающий огонь и много, очень много боли и слёз. А потом, будто этого мало, ещё вновь появился тот злобный цветок, забравший души шестерых несчастных, что были здесь до Фриск. Но эти души были единственными из всех существ, кто откликнулся на отчаянный зов дитя в теряющей смысл битве. Они придавали сил Фриск. Наполняли решимостью. Но вспышка ярости взяла своё — цветок убит. Но тьма вокруг так и не рассеялась. Тишину разрезал звук телефона, потом голос Санса, Папируса. И всё. Снова тишина. И всепоглощающая тьма. Они так и не прошли сквозь Барьер.       Сброс. Всё сначала. Цветка нет, но вытерпеть всю эту боль не хватает решимости. Сначала умер только один Фроггит, дитя ощутили тогда… мимолётное облегчение? Злорадство и мрачное удовлетворение. Но сожаление, появившееся после осознания поступка, грехи, ползущие по спине, душили ярость, душили горло, наполняя решимостью щадить, но слова Санса, не знавшего их боли, злили сильнее. Дитя снова не прошли сквозь Барьер. Флауи вновь появился, живой и здоровый, забрал все души и исчез. «Ну, хоть драться не стал», — подумали Фриск. Они снова в той же темноте. Всё ещё не прошли.       Череда перезапусков. Отчаянные попытки выбраться неизменно упирались всё в ту же темноту и смеющегося цветка. Фриск уже тихо ненавидят Подземелье и всех монстров, раз за разом убивающих дитя снова и снова. И если первое время они всё ещё старались не бить в ответ, научившись сбегать, чем часто пользовались, то вот в последние разы они всё чаще и чаще начинали позволять себе срываться. И били, не жалея сил, со всей яростью. И повезёт, если в последний момент они остановятся и отпустят истощённого монстра. Но они позволяли себе бить далеко не всех, всё ещё пытаясь обуздать свою ярость. Что-то настойчиво просило их об этом. Флауи, наконец, расщедрился советом на некую «хорошую концовку».       Сброс. Фриск честно пытались бороться с яростью и терпеть. Улыбаться в ответ на атаки было невыносимо сложно. Но они были вознаграждены. Поверхностью и, неожиданно, ответственностью за всех монстров. Глаза, полные надежды, давили на совесть и что-то ещё, вновь то неясное, что заставляло их идти вперёд. Фриск не смогли отказаться от должности посла, о чём впоследствии, сильно сожалели, словно выполняли не свою, но чью-то чужую прихоть.       Восьмые думали, что смогут, наконец, обрести покой и жить счастливо. Они, вроде бы, несмотря на все испытания, обрели новую семью, друзей. Они честно пытались полюбить в ответ, простить. Но ярость и боль не давали о себе забыть. Как и то мимолётное облегчение. «Если я убью их всех, мне станет легче, — мелькали мысли после очередных кошмаров. — А потом я просто сброшу и все всё забудут! И всё будет хорошо. Возможно, если монстры хотя бы ненадолго разделят эту боль, простить будет легче». Соблазн давил на измученный разум и больную душу. Во снах всё чаще они молят о сбросе. От чего-то после стольких мучений, они не могли до конца поверить во всеобщую любовь своих мучителей. Слишком искалечена уже душа, чтобы вылечиться вот так просто.       Сброс. В этот раз никакой жалости! Но убить Ториэль решимости так и не хватило. Так же, как и Папируса. Санс хмурился, глядя на прах на руках дитя, осуждал. Злил. И именно его праха от чего-то хотелось все больше и больше. Но по какой-то причине Фриск не могли убить всех. Сожаление снедало их, но уже остановить не могло.       Сброс. Сброс. Сброс. С каждым разом умирало все больше. Не избежала ножа теперь Ториэль. Мысли о Сансе помогли убить и Папируса. Но сам комик, хоть и ярился, но до тех пор, пока не было убито столько монстров, сколько шептал голос из звезды, до тех пор, пока тот же голос не начал повторять слово «Решимость», до тех пор, пока УР не достиг девятнадцати, низкий скелет скрипел зубами, но пропускал Фриск дальше.       Ленивый шутник оказался неожиданно силён. Даже сильнее, чем Бессмертная Андайн. Умирать от костей и лазеров, терпеть яд, что жег хуже кислоты, пришлось долго. Но Фриск были решительно настроены превратить его в пыль.       Но, когда он пощадил их, его слова, его умоляющие глазницы поселили сомнения в израненной душе. Гнев схлынул. Пришло сожаление. Дитя колеблется, неуверенно выбирая пощаду, вновь пытаясь поверить. Они уже были готовы сбросить, всё вернуть, они были готовы вновь пытаться простить и полюбить, но…       Кости в спине и усмешка Санса показали, что зря. «Если мы друзья, не возвращайся», — сказал он им в темноте. «А разве мы были когда-то друзьями?» — грустно хотелось спросить им, но они, подавившись кровью, не смогли. Ярость вновь поглотила с головой, они решительно возвращаются.       Когда скелет пал, Фриск засмеялись. Они смеялись громко, долго, взахлёб, безумно и горько, ощущая, как в них что-то жизненно важное обрывается. Они смеялись до боли в животе, они задыхались от смеха. Они достигли предела.       У них ещё была возможность все сбросить и начать сначала, чтобы избежать последствий, хотя они знают, что кошмары не прекратятся, но окончательно поглотят их. Дитя идут до конца. Показались пропитанные насквозь их болью и яростью Чара. Фриск снова оказались запертыми в темноте, наедине с собой. Со своими грехами. Они постепенно сходят с ума, так что нет ничего удивительного, что восьмой человек всё-таки отдали свою искалеченную, тяжёлую, кровоточащую душу, полные решимости все исправить. Они больше не причинят никому боль.       Чара никак не показывали, что душа принадлежит теперь им, лишь в битве против Азриэля в инвентаре вместо мечты появились плохие воспоминания. Фриск сжимают губы, но всё понимают.       Они понимают, когда однажды против своей воли возвращаются в Новый Дом с Поверхности, чтобы взять «медальон» и «настоящий кинжал». Они понимают, когда наносят удар за ударом, убивают своих друзей, пусть и не по своей воле, но вынужденные смотреть. Они понимают, когда рыдают, умоляя Чару прекратить, когда просят прощение. Они понимают, сбрасывая раз за разом, тщетно пытаясь исправить свои грехи. Они понимают, сбрасывая раз за разом, чтобы поддаться ярости и отчаянию в попытке разозлить Чару, чтобы те прекратили убивать. Разозлить «демона, приходящего на зов своего имени», но от которого осталась только отравленная яростью восьмых решимость. Они понимают, что сами отравили, испортили Чару, которые сопротивлялись до последнего.       Фриск понимают, что нельзя быть выше последствий.