Культурологический анализ мюзиклов

Бытует мнение, что мюзикл — это осовремененная оперетта, нечто легковесное, сугубо развлекательное, а потому не стоящее внимания. Но это не так. Конец 20 века в Европе (и, в некоторой мере, в России тоже) был богат на создание мюзиклов нового плана — драматических. Они соединяют в себе лучшее в жанре: талантливую сценографию, гениальную музыку, сильных исполнителей, удивительные декорации… Всё это вкупе ошеломляет, приводит зрителя в восторг. Поэтому, к сожалению, не все видят (а лучше сказать понимают) текст глубже его сюжетного предназначения. У любого литературного произведения (а либретто, несомненно, именно литературное произведение) есть несколько плоскостей понимания: • контекст (внешние культурные и исторические обстоятельства, в которых текст создан) • непосредственно сам текст (составляющий сюжет) • подтекст (смысл между строк) • интертекст (система ссылок на другие тексты, отчасти соотносящаяся с контекстом) Конечно, интерпретация и восприятие любого произведения искусства вещь довольно тонкая и субъективная. Красота, ровно, как и уродство, в глазах смотрящего. В предмете субъект видит своё отражение, поэтому различные трактовки одного и того же явления в культуре неизбежны. Итак, наконец, от необходимого вступления пришло время перейти к основной теме первой статьи — культурологическому и герменевтическому анализу мюзикла «Бал вампиров». Сразу отмечу, что при толковании я буду использовать текст русской адаптации только в тех случаях, где его смысл совпадает с оригинальным немецким. А случаях расхождений, которых немало, я буду опираться на дословный перевод (на оригинал будет ссылка в конце), но и некоторые особенности русской версии также рассмотрю. Начнём с широкого контекста. Мюзикл основан на фильме Романа Полански «Танец вампиров», в котором сам автор хотел «рассказать сказку, жуткую и в то же время прикольную». Он наполнен атмосферой загадочной Восточной Европы — тёмной и суеверной, первобытно-прекрасной и завораживающей. Фильм был воспринят, как комедийная пародия на фильмы ужасов о вампирах и многочисленные экранизации «Дракулы», но будем держать в уме, что режиссёр рассматривает свою работу в несколько ином ракурсе. Таким образом «сказка жуткая, но прикольная» перекочевав в музыкальный театр, лишилась налёта абсурдности (не до конца, разумеется, вампирские клише и забавные моменты никуда не делись), но приобрела неожиданную драматическую глубину. В фильме, где главный герой, без вариантов, Альфред, злодей похищает девушку обезличенную и обезволенную, но в мюзикле у героини появляется свободная воля и право ей распоряжаться. Сара предстаёт как персонаж, явно противопоставленный своим домочадцам (чем любовь к ванне — символу цивилизованности и утонченности, не вызов окружающей грязной и невежественной действительности, например?). В ней есть импульс к восстанию, пусть он и рисуется в несколько комичном виде. Героиня фильма тоже любит купаться, но иные указания на её волевые качества отсутствуют. Режиссёр не даёт ей право голоса — никто не спрашивает, хочет ли она быть похищена. Театральная Сара убегает сама. А это всё усложняет. Сказку можно и нужно рассматривать сквозь призму мономифа Дж. Кэмпбелла. Персонаж, претендующий на статус главного, сознательно или нет, но всё же проходит «путь героя», пусть и в обобщённом виде. В таком случае, первый вопрос: кто главный герой, проходящий путь, именно в пространстве мюзикла? Ответ: Сара. При желании путь героя можно проследить и в линии Альфреда, но его начала находятся за пределами предлагаемой нам истории. Итак, то, что именно Сара «наш герой» несложно доказать, если проследить её действия по схеме Кэмпбелла, попутно привлекая текст либретто. 1. Обыденный мир Сары — внутри трактира отца. Её никуда не выпускают, и она этим тяготится: «С чесноком в изголовье, в холодной спальне вечно одна». 2. Она слышит зов вполне отчётливо, но откликнуться на него в полной мере ей что-то мешает. («Чей-то голос манит за собой»). 3. Сара встречает «сверхъестественного наставника» — граф лично является к ней с предложением. («Так прими бесценный дар: от уныния спасенье — приглашенье на бал»). 4. Она преодолевает первый порог, буквальный — порог родительского дома. Но и внутренний порог сомнений: «Можно или нет?». Сара уговаривает себя, что её затея — лишь безобидная прогулка («Я к утру вернусь, вдоволь отосплюсь, Богу помолюсь и с папой обнимусь»), ещё не подозревая, что больше она уже никогда не вернётся. 5. Получает дар от союзника (платок и сапожки) и вместе с тем переступает внутренний барьер, что позволяет ей убежать. («Я невесома, как светлый ангел в облаках… И незнакомы мне ни раскаянье, ни страх!»). 6. Входит в сокрытый замок. 7. Проходит главное испытание. На этом имеет смысл остановиться подробнее. В русской версии Сара очень решительна и практически ни в чём не сомневается («За тобою без раздумья брошусь я в огонь безумья»). В немецком оригинале в центральном дуэте «Totale Finsternis» она поёт не о том, о чём её русские воплощения. Кстати, дословный перевод названия этой композиции «Полное затмение», поэтому «Кромешная тьма» — перевод хоть и не буквальный, но всё-таки удачный. Не лишним будет вспомнить происхождение слова «кромешный» и его прямое значение — от ст.-слав. кромѣштьнъ (др.-греч. ἐξώτερος «крайний, внешний»), а также широкий культурный контекст, в котором оно употребляется. А именно: «А сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». (Матф. 8:12) Проще говоря, имеется в виду ад — место пренеприятнейшее. И героиня это понимает, поэтому во втором куплете её борьба видна особенно хорошо: Однажды я подумала, что любовь разрушит заклятье. Теперь она разрушает мой мир. Абсолютное затмение, Я падаю и некому меня удержать. И Иногда ночью думаю, Лучше было бы мне скрываться от тебя Так долго, как только можно. А вот и сам конкретный момент, когда Сара отказывается от своей воли. Она уже не хочет быть такой, какая она есть, но желает стать такой, какой её хочет видеть граф (а он красноречиво говорит об этом в строчке «Потерять себя, значит освободиться»): Иногда ночью хочу я быть такой, Какой ты меня хочешь видеть, Даже если это разрушит меня. 8. На балу Сара получает своеобразную награду — вечную жизнь (о её свойстве поговорим позднее). 9. Потом по плану идёт обратный путь — здесь всё понятно, герои убегают из замка. 10. И возрождение — только возрождается Сара в виде вампира. 11. А вот дальнейшего, так называемого, «возвращения с эликсиром» не происходит. Сара не возвращается домой, логично предположить, что с новообращенным Альфредом они отправляются обратно в замок. В самом конце путь героя приобретает изъян. И это не просто так. Путь оканчивается «неправильно», потому что сам герой «неправильный». Откуда такой вывод? Классический герой в пункте 7-м действительно проходит испытание, то есть побеждает искушение, одерживает победу над злом (неважно внутри оно или снаружи). Сара же поддаётся искушению, то есть фактически проваливает испытание. В русском переводе такое решение принимается ещё в арии «Красные сапожки»: Хоть не смею я, Полна сомнения Поддаться искушению, Но что-то есть сильней меня… Да! В оригинале Сара начинает сознавать (хоть и достаточно поздно), что происходящее с ней ненормально: Я мечтала о том, Чтоб потерять сердце, Вместо этого потеряла рассудок. Абсолютное затмение, Море чувств, но нет земли. И в последнем совместном с графом куплете в «Кромешной тьме» также присутствует сознание падения и (что очень важно!) добровольное его принятие: Сара: Однажды я подумала, что любовь разрушит заклятье. Фон Кролок: Теперь она разрушает твой мир. Вместе: Абсолютное затмение, Мы падаем и некому нас удержать. Абсолютное затмение, Море чувств, но нет земли. Таким образом, именно свободная воля Сары, подчинившаяся её безумию (она сама говорит, что потерял рассудок) становится катализатором катастрофы, затронувшей не только её, но и всех остальных героев-людей. Теперь имеет смысл разобраться, почему всё произошло именно так. Возможно, ответ на этот вопрос можно найти, проследив систему отсылок, оставленных в тексте. Ненадолго отстранимся от Сары, чтобы обозреть общую картину. Что мы видим в первую очередь? Герои, простые люди, сталкиваются со злом. Во внутренней логике повествования вампиры — несомненное зло и это вполне очевидно. Образ их романтизирован отчасти, но лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза. Однако, согласитесь, что природа этих ночных существ очевидна и их трудно поставить в один ряд с какими-нибудь слащавыми Калленами или вечно ноющим Дракулой из одноимённого мюзикла. Они сопоставимы, разве что с вампирами из «Лестата». Но всё же между этими двумя произведениями существует одно разительное отличие: если «Лестат» — это история о вампирах, поставленная с их точки зрения, то «Бал» — про людей от людей и для людей. Подкрепим данное утверждение ссылками на сюжетную символику. Во-первых, сразу бросается в глаза то, что у одного из ключевых персонажей, главного искусителя, то есть графа, нет имени. Нам сообщается только его титул и фамилия. И мы не знаем ничего о его жизни до смерти, о том, каким он был человеком, кто мать его сына и т.д. Граф нарочито обезличен и нивелирован — он просто собирательный образ, некий символ. Конечно, он выполняет некоторые специфические функции, такие как забота о своём клане, например. Но едва ли его можно назвать эффективным лидером, раз его клыкастая семья прозябает в такой глуши, целый год ожидая подачки. Образ Герберта также размыт — это теоретический грех, выраженный через извращение сексуального поведения. Остальных вампиров рассматривать смысла не имеет, вполне ясно, что это просто масса чудовищ. Можно возразить такой трактовке, ведь у графа есть несколько одиночных арий, в которых продемонстрирована его рефлексия, раскаяние, разумность и отношение к «жизни» вообще. Но рассмотрим их внимательней. Ария «Gott ist tot» («Бог мёртв» — прямая цитата из Ницше, квинтэссенция постмодернистской философии) содержит в себе интереснейшие слова: Но свет нас пугает. Мы верим лишь лжи, Презираем отказ. То, что мы не ненавидим, Мы просто не любим. Неприглядная автохарактеристика, правда? А что насчёт «Ненасытной жажды» графа? Настоящая исповедь, заставляющая сопереживать персонажу. В русской адаптации первоначальный смысл покрылся патиной, поэтому рассмотрим перевод наиболее близкий к оригиналу. Глядя на ночное небо, граф говорит: «во мне резвятся тени моего страданья». Грустно? Весьма. Далее он вспоминает первое убийство и ещё несколько убийств. Заметьте: не свою человеческую жизнь вспоминает, а убийства. Дальше тлен и безысходность продолжаются: Хочу подниматься все выше и выше. И дальше погружаюсь я в пустоту. Хочу быть ангелом я или сатаной, Но я ничто, я лишь созданье, Желающее вечно лишь того, чего не может быть. Далее можно прочесть ещё несколько душераздирающих и достойных всяческого сострадания куплетов, но мы остановимся и просто сделаем вывод. В пространстве мюзикла — вампир несчастнейшее существо, неспособное ни познать себя, ни вспомнить себя, ни покаяться, ни возвыситься, а способное только бесконечно падать и стенать от ненасытной жажды. Тёмное очарование у них включается только в том случае, когда надо заманить жертву. Там и высокопарные слова, и громкие обещание и что угодно. А на деле? Страдания. Недаром хор вампиров поёт свою заунывную песнь в арии «Вечная жизнь»: Вечная жизнь — лишь усталость и скука. И нет ей начала, и нет ей конца. В ней нет ничего — ни восторга, ни муки. Все снова повторится, ибо длится вечность без конца. И темны небеса, у бессмертья нет ни сердца, ни лица. Также интересно проследить аналогию с католической заупокойной мессой, отрывки которой мы слышим в «Ночном кошмаре». То, что вампиры называют «вечной жизнью» на деле оказывается не чем иным, как вещью прямо противоположной — вечной смертью. Текст реквиема как раз и гласит: «Избавь меня, Господи, от вечной смерти». Если рассматривать наших клыкастых друзей в таком ракурсе, о пресловутой любви Сары и графа, которую пытаются видеть в мюзикле, не остаётся и следа. Разве если любишь, ты способен обречь любимого на вечные муки? А граф именно этого и хочет. Точнее, не то, что бы ему чем-то особенно не угодила Сара, просто она хорошая жертва — молоденькая, кровь с молоком. А если бы она его интересовала в каком-нибудь ином плане, не просто, как кусок мяса, то он бы не призывал в «Кромешной тьме»: «Потерять себя, значит освободиться. Ты должна узнать себя во мне». Узнать себя в вечно бесплодно метущемся существе? Не слишком приятно, согласитесь. В финальной песне «Вампиры приглашают на бал» за весёлой мелодией и энергичным исполнением, за аплодисментами и воодушевлением зала, мало кому приходит в голову вслушаться в текст. А он крайне любопытен. Русская версия значительно сглажена, хотя смысл остался примерно тот же. Сперва они призывают делать всё наоборот, то есть: Возьми то, что тебе принадлежит по праву, Иначе у тебя все отберут. Будь свиньей, иначе тебя смешают с грязью. Покажи кулаки, иначе будешь бит. И так далее. Они провозглашают, что мир будет принадлежать им и ещё примечательная строчка: «Сожгите небеса и бросайте розы Люциферу!». Поражающий в своей прямолинейности призыв. Так к чему я всё это? А к тому, что вампиры в мюзикле — аллегория зла. Если это уяснить, то становится абсолютно понятно, почему «добрые» герои проигрывают. Два слова: свободная воля. У каждого есть свобода. И всякий вправе употребить её во зло или разумно обратить к добру. О Саре мы уже поговорили. Она не видит причинно-следственных связей в своих поступках:«Все в моих руках, и никто мне не докажет, что принять подарок – это значит согрешить» — не сам подарок играет роковую роль, но то, что принимая его, Сара принимает правила чужой игры, ведущие её к бездне. Что ставила она во главу угла, когда делала выбор? Мечтала спастись от скуки, хотела страсти и роскоши… Кстати, в оригинальной версии она формулирует своё главное желание вполне конкретно, русификаторы же о нём умалчивают: «Иногда ночью нет силы больше ждать, хочу наконец-то стать женщиной». Она наивна: до последнего верит, что граф действительно испытывает к ней какие-то чувства (даже укус вместо ожидаемого поцелуя не отрезвляет её — она танцует на балу, заискивающе глядя на своего партнёра, продолжая надеяться, что он проявит нежность и удивляется его холодности). Но Сара не просто легкомысленна, она трагический персонаж — девушка в красных сапожках, которая отныне не может прекратить свой танец. Звёздное Дитя — некрещенное, рано умершее, утащенное порождениями ночи (об этом читайте интереснейшую статью, ссылку на которую я оставила в примечаниях). Героиня, не прошедшая испытания искушением, проигравшая своей слабости и канувшая во тьму. Профессор Абронсиус зациклен на фактах и науке. Но это ведь только прикрытие. Если копнуть глубже: он самовлюбленный гордец. Не открытия и общее благо интересуют его, но любование своей образованностью и начитанностью, мечты о своих высочайших достижениях (по большей части — беспочвенные), за которыми он не видит и не хочет видеть действительность. Конец же его — безвестие. Мы так и не узнаём, выбрался ли он из заснеженных просторов живым. Шагал — сластолюбец и прелюбодей да к тому же и лицемер. Он блюдёт чистоту дочери, в то время как сам не является примером для подражания, а совершает поступки прямо противоречащие тому, о чём он наказывает Саре. В итоге, имея благое намерение спасти дочь, он сам погибает. Но с гибелью получает то, чего вожделел. Магду можно счесть невинной жертвой обстоятельств, если бы не одно «но». В арии «Как смешно быть мёртвым» мы слышим её причитания, жалобы на его приставания, но в конце она поёт: «Он ведь, как видно, был не так уж плох». И всё. Эта строчка обесценивает всё вышесказанное ею. Видимо, не так уж она и тяготилась его вниманием, раз находит его «не таким уж плохим». Возможно её предшествующие ломания — дань внешнему благочестию, которого внутри и в помине не было. Вспомним, как хорошо она вписалась в своё новое качество, как рада была развлекаться с Шагалом. О Ревекке сказать нечего. Судя по всему, самым добродетельным персонажем была именно она. На это косвенно может указывать тот факт, что именно она солирует в «Молитве». Её, не спорю, очень жалко — потеряла всю семью… Но зато сохранила жизнь, не стала причастна вечной смерти. Впрочем, о её дальнейшей судьбе история умалчивает. Альфред — персонаж, сохранивший частички разума и воли, пытался бороться до конца. Но его погубила слабость. А слабостью его была Сара. Рассмотрим подстрочник арии «К Саре»: Тоска во мне бьет через край! Хочу вернуться домой. Но я принадлежу Саре. Страхи — лишь иллюзии. Лишь чувства правдивы. Я силен, я тверд. И тем, кем я должен быть, Я буду для Сары. Чувствуете знакомый мотив? Всё зациклено на Саре. Уже не сам Альфред решает, не он хозяин своей воли. Он ведом. Она центр — и он весь для неё. Почти такую же мысль высказывала ранее и сама Сара: «Иногда хочу я быть такой, какой ты меня хочешь видеть». Вот и Альфред хочет быть таким, каким она хочет его видеть. Кстати, а каким Сара хочет видеть его в финале? Подобным себе. Помните: «Ты должна узнать себя во мне»? Потому и кусает. Альфред потерпел поражение в тот самый момент, когда отказался от своей воли. «Бал вампиров» — удивительное по глубине и широте смыслов произведение. Это путь героя (героев), у которых значительные проблемы с самоконтролем и силой воли. Они слабы противостоять злу, потому в конце проигрывают. У этой «жуткой сказки» действительно плохой конец. Но если вслушаться, то этот провал предречён ещё в начале первого акта. «И на земле больше нет ничего святого» — действительно, а если и есть, то представленные герои об этом позабыли, сосредоточившись на своих желаниях. В первом же акте, в «Молитве» предлагается и решение, путь спасения: Если зверь проснется в нас, Не покинь и в этот час, И отступит пред Тобой Порожденье тьмы ночной. Параллелизм с образами «Молитвы» прослеживается и далее. Например, в сцене у замковых ворот звучит предложение графа Альфреду «Опустись со мной на дно», что является непосредственным ответом на прошение «Все мы молим об одном — Ты не дай нам пасть на дно». А в оригинале молящиеся произносят такие слова: То, что меня освобождает, Должно быть сильнее, чем я. Это признание героев в том, что они слабы — для них данный факт очевиден. Пойми и прими они его правильно, был бы возможен хороший конец. Но даже сознавая свою слабость, они отказались от Того, Кто сильнее них. Уже во втором акте граф резюмирует в «Неукротимой жажде»: Но истинная власть, что нами правит, Это гнусная, бесконечная, Пожирающая, разрушающая И никогда неукротимая алчность. Слово «алчность» от церк.-слав. глагола «алкать» т.е. «испытывать голод или жажду», а в переносном смысле — страстно желать чего-либо, испытывать непреодолимое стремление к чему-либо. Алчность или жажда — лейтмотив мюзикла. Каждый герой испытывает это чувство. Каждый желает разного (чего именно, я уже упомянула выше). И каждого это неуёмная жажда приводит к краху. Финальные строчки также не звучат ободряюще: Ничто не в силах нас остановить, да начнутся плохие времена! Теперь вампиры приглашают на танец! Из контекста становится ясно, что танец сей — макабр или пляска смерти. Но о танцах со смертью подробнее мы поговорим в следующей статье.