Вспомни, Деку! Вспомни!

На нем чёрный костюм, брюки со стрелками, белая рубашка… Выглядит Изуку более чем официально, пускай галстук завязывать он все ещё не научился. На плече его совершенно не подходящая образу жёлтая крупная сумка, а в руках небольшой букет цветов. Он оставляет на земле крупные следы от своих начищенных чёрных штиблетов, явно идущих ему больше, нежели его старые красные буты, из которых он уже вырос. Волосы его коротко подстрижены, а виски слегка выбриты, что придает его и так грубому от шрамов лицу ещё больше суровости. Он выглядит таким взрослым в свои восемнадцать. Сложно представить, каким он станет года через три… Пройдя десятки разных надгробий, он наконец находит то самое место, про которое ему сказали. Тяжело улыбнувшись, он кланяется, садясь на корточки в полуметре от могилы, кладет букет на плиту и тяжело вздыхает. — Привет, мама, — дрожащим голосом начинает он, — я пришёл к тебе спустя два с лишним года, после того как ты ушла… Я бы мог прийти раньше, но мысль, что я убил тебя, что я злодей, что я не смогу исправиться… я просто не мог, — он крепко жмурится и отворачивается, — но я обещал прийти. Прийти тогда, когда я буду полностью уверен, что исправился! И я пришёл, мама! — Он раскидывает руки в стороны и, широко открыв глаза, улыбается. — Я правда изменился! Правда! Я закончил UA, представляешь? Моя мечта стать героем номер один стала ближе! Я… — он сжимает ткань штанин, готовясь заплакать. — Я лучший выпускник, мама… Лучший выпускник геройского факультета! Я! Пропустивший почти год занятий! Будучи злодеем в прошлом! Убийцей! Я стал лучшим… Я буду лучшим, правда… — Он вытирает слезы пиджаком хорошо, что на чёрном капли не сильно заметны. — Я… Я столько… столько хотел тебе рассказать… То, как меня приняли, то как я боролся сам с собой, — на минуту-две он замолкает. Он рассматривает свои руки, новые шрамы, на фоне которых рубцы трехлетней давности кажутся тем ещё пустяком. — Представляешь, никто из класса не чувствовал ко мне отвращения… Они были так добры, будто ничего и не было… А Всемогущий, представляешь, — его влажные глаза вновь загораются огнём, — когда ему сообщили, что я очнулся, он сразу же прибежал в больницу. Он не ругал меня, нет, он лишь мягко обнял и сказал: «Я рад, что с тобой все хорошо, сынок...» Мне всегда так не хватало отцовского тепла, а последнее время это тепло всегда было со мной! Я был так счастлив, так рад, что просто ревел и называл его папой… Ох, сейчас мне так неловко от этого… — Он опять замолкает, но на этот раз надолго, минут на пять. Его радость сменяется неприязнью, а глаза мрачнеют. — Но было мерзко от репортеров… Как только они узнали все, что можно и нельзя, они буквально пытались меня загрызть. Они кричали изо всех щелей, что убийца не должен быть героем… А учителя и директор заступались за меня, говорили, что я ни при чем, что это все злодеи… Но ты думаешь, они верили? — Он стискивает зубы. — Они… Они… Гх, один раз на меня накинулся с вопросами один парень, молодой, с маленьким блокнотом. Он кричал, не давал мне ответить, перебивал, ревел… В конце этого недоинтервью он зарядил мне довольно сильную пощечину. Я был тогда так обижен, это была всего вторая неделя моей «нормальной» жизни. Я просто тихо извинился и убежал. Но сейчас я думаю… А вдруг я убил его близкого?.. В городе десятки людей, которые были лишены отцов и матерей, а я и лиц-то их не знаю. Мне все ещё мерзко от самого себя, ведь я все ещё остаюсь убийцей… Но Шото сказал мне: «Если ты будешь жить прошлым, то никогда не увидишь настоящего». Он растягивает губы в улыбке, вспоминая своих друзей. — К-кстати, — он немного покраснел, — через полгода, как я вернулся, Очако призналась мне в любви. Это было так неловко, особенно потому что я уже знал, ибо она случайно сказала это, когда я был Наитом. Но я не хотел её смущать, поэтому ничего не сказал про это, хах. Я и сам давно чувствовал к ней симпатию… Поэтому ответил взаимностью. Ха, в течении недель двух мы просто ходили как придурки, даже не зная, с чего начать. Мы даже не разговаривали толком, просто краснели и… и все. Но однажды на перемене, когда мы просто стояли в классе и тупо пялились друг на друга, Ашидо закричала: «Вы за руки хотя бы возьмитесь уже, я не знаю!», — он усмехается, — после этого мы попытались взяться за руки, запутались, ещё раз попытались, вновь ничего не вышло, и мы красные вышли из кабинета. Хотя после этого мы действительно часто держались за руки. А спустя месяц мы впервые поцеловались… — Он говорит это так тихо и так смущенно, закрывая лицо руками. Пускай он вырос и повзрослел, но подобная тема все ещё вгоняет его в краску. — Ладно, а, эм… Геройство! Да! На нас ещё несколько раз нападали какие-то неизвестные злодеи. Некоторые были слабы и явно себя переоценивали, но была парочка серьёзных банд. Пусть в основном они дрались с учителями, но и нам зачастую доставалось, видишь, — он оттягивает ухо, показывая длинный шрам, идущий от виска, конец которого скрывался за рубашкой, — не думаю, что ты хочешь знать, как я его получил… — А Альянс злодеев не высовывался с того дня. Я даже не знаю, где они, ведь в убежище их уже нет. Но, — он закусывает губу, — мне кажется, что они завязали со злодействами… Да-да, я знаю, что это глупо, они злодеи, были ими, есть и будут! Но, — он вновь отводит взгляд, будто надеясь, что от этого стыд в его груди ослабнет, — они… Да, они отвратительные люди, они нелюди… Но иногда… Иногда я скучаю по ним… Это мерзко, и я хочу забыть их, но воспоминания как мы все вместе играли в карты, как Даби учил меня боевым искусствам, которые очень даже помогают мне сейчас, как я разговаривал с Курогори, который будто бы и не видел во мне «оружие». Я чувствую себя таким лицемером от этих мыслей… Так вот, почему я считаю, что они завязали… Недавно, ну, около полутора месяца назад, я встретил Тогу, помнишь, я рассказывал о ней после летнего лагеря. Она не выглядела как раньше, была ухоженной, прилично одетой, от чего я её не сразу узнал. Она просто шла, держа в руках небольшой пакет с продуктами. Вместо неряшливых пучков, волосы её были заплетены в две аккуратные косички, а одета она была в клетчатое платье и серое пальто. Я даже хотел подойти, я не знаю, что именно я сделал бы, но потом я подумал, что не стоит… Я слишком привязался к этим людям, пускай будучи Наитом я этого не понимал. Может… Может, у неё теперь есть жизнь? Я не знаю… Думаю, если это не так, то мы ещё встретимся… Он снова замолкает, думая, что бы ещё рассказать. — А через час у нас будет выпускной, вот я уже в костюме, с галстуком все ещё беда, но Очако обещала с этим помочь, — он вновь грустно улыбнулся. — Ты всегда мечтала присутствовать на моем выпускном. Ты мечтала увидеть, как я буду танцевать с девушкой, как я буду веселиться с друзьями. Я уверен, что ты была бы… Что ты счастлива за меня, мамочка! — По лицу градом катятся слезы. Он прижимает лоб к холодной плите. — Господи, мама, прости меня! — Он кричит эти фразы, буквально захлёбываясь в слезах, ему так больно, так грустно именно сейчас, когда он наконец увидел эту могилу, увидел надпись «Мидория Инко», понял, что её уже никогда не будет рядом, что она ушла, что она мертва… Спустя ещё минут семь безутешных рыданий, он все-таки встаёт, еле держась на дрожащих ногах. Он улыбается, даже не вытерев мокрое лицо и капли, свисающие с подбородка. После того, как он пришёл сюда ему правда стало легче. Будто теперь душа его матери может спокойно уйти, узнав, что с её мальчиком все в порядке. — Я пошёл, мам! Люблю тебя! — Кричит он в небо напоследок, накинув сумку на плечи. Пускай он был убийцей, пускай он был злодеем, но сегодня, вчера, завтра и на оставшиеся года он — Мидория Изуку! Деку! Герой, который все сможет!