Ненавижу

— Я помню тот самый день, как сейчас…

***

Знойное солнце в начале мая не давало покоя и палило нещадно в тот душный, словно испытывающий меня на прочность день. Кажется, асфальт на баскетбольной площадке так и норовил расплавиться под натиском мяча, а плюсом к и без того жаркой погоде прибавилась абсолютная безоблачность. На лбу вновь и вновь появлялась испарина, к которой непрерывно норовила прилипнуть моя челка, из-за чего приходилось отбрасывать ее назад чуть ли не каждую секунду, что уже к концу игры начало раздражать. Голоса вязли в подрагивающем от зноя воздухе. Мозг находился словно в коме и кажется, был готов вот-вот растечься, а думать о чём-либо кроме охлаждения сил не хватало, но мысли упорно пролезали в голову, затягивая в вязкое жирное марево. Звонкая трель выбила из колеи мыслей и образов, заставляя глотнуть свежего воздуха. Кислород прожигает легкие, полностью сотрясая все тело, а солнце, только что выплывшее из-за крыши здания вынуждает зажмуриться и отойти подальше от баскетбольной площадки, где меня уже поджидают множество людей. Серые массы из маленьких забитых девчонок, мечтающих только лишь о том, чтобы их заметили, желающие стать нужными в этом мире, полном одной лишь гнили. И, о Боже! Как противно бывает осознавать, что ты являешься частью этой самой помойки, в которой застряли такие же ублюдки с завышенным чувством достоинства, как и ты сам. Не обессудь, отрицать это было бы глупо. Проходя мимо толпы, я разбираю лишь мимолетные фразы, вроде: «Отличная игра, Хэ!» и «Давайте отпразднуем вашу победу сегодня?», но продолжаю идти мимо, пытаясь натянуть фальшивую улыбку и игнорировать происходящее. Фальшь — неотъемлемая часть моей жизни, с которой мне приходится мириться изо дня в день, заталкивая горечь от нее все глубже, не давая малейшего шанса для того, чтобы выбраться на свободу. Но по возвращению в свою «зону комфорта» чувства изловчаются и находят возможность для выхода наружу. А когда это происходит, хочется лишь кричать. Кричать истошным воплем, разрываться от боли внутри себя, бить стены и кусать костяшки до крови. Но не сейчас. Сейчас нужно собраться и дожить до конца учебного дня, а после направиться домой, где можно будет проявить слабину и не бояться, что кто-то осудит или поймет неправильно, ведь в одиночестве неправильно понять себя можешь только ты сам. В одиночестве ты становишься для себя лучшим другом, но в тот же момент и самым презренным врагом. Добравшись до раздевалки, я обтер лицо мокрым прохладным полотенцем, от чего ненадолго полегчало. Переодевшись, я исподлобья глянул на оставленную нараспашку кем-то из товарищей дверь. Немного сосредоточившись, мой взгляд все-таки ухватил рыжую макушку, проходящую мимо школьных ворот и явно направляющуюся за тот самый злосчастный угол, где я провел большую часть своей учебы в данной школе. Немного усмехнувшись и быстро закинув сумку на плечо, я побрел вслед за завернувшим в закоулок Рыжим. Недолго потрепавшись, Мо достал из кармана джинс, похоже, новую пачку недорогих сигарет, внимательно осмотрел ее, оглаживая острые углы и правую рельефную сторону, после чего сдернул защитную пленку и помявшись, все-таки взял одну сигарету. Покрутив ее между большим и указательным пальцем некоторое время, парень зажал никотиновую палочку в зубах и достав зажигалку, принялся черкать ее в ожидании огня. Выглядели его попытки, честно говоря — жалко. Постояв за углом еще пару минут, я сделал пару шагов навстречу спине Шаня. Тот, все так же пытавшийся добыть огонь из сломанной зажигалки либо и правду не замечал меня, либо старательно делал вид. Пошарившись в кармане, я вытянул оттуда свою старую черную зажигалку. Глянцевое покрытие на ее верхушке поцарапано и практически стерто, но служит она уже очень долго и вполне исправно. Пару раз покрутив ее в руках, я протянул руки и перебросил Рыжему через плечи, обхватывая шею. Тот, в свою очередь, перестал мучить зажигалку и заметно напрягся, но так и не шевельнулся. Тем временем я, пару раз чиркнув по колесику и получив огонь, поднес его к кончику сигареты. Казалось, что еще пару мгновений и еле-дышавший под моими руками парень обернется, и собрав все силы — втащит мне прямо в челюсть, но этого так и не происходило. Возможно из-за того, что я вовремя дёрнулся назад, убирая зажигалку в карман, а вероятно, что для этого может быть и другая причина. Как только мои руки опустились, Шань мгновенно обхватил сигарету двумя пальцами, и убирая ее от губ оставил тлеть в правой руке. — Ты меня, блять, преследуешь что ли? — быстро оборачиваясь, произнес парень и сложил руки на груди, стараясь не задеть рукава спортивной кофты угольком. — Мо Гуань Шань, — я издал смешок, больше похожий на хрип, нежели на обычный смех. — Не видел раньше, чтобы ты курил, — все еще усмехаясь ответил я, вытаскивая сигарету из такой же незамысловатой пачки как и у Рыжего, только более потрепанной. — почему не рассказал? — Проваливай. С каких пор я должен отчитываться? Ты мне мамочка, что ли? — язвительно-саркастичным тоном ответил мне парень, после чего, сжав брови к переносице, он хотел развернуться и уйти, как я перебил его: — Мамочкой я тебе, конечно, быть не обещаю, но папочкой — другой разговор! — ловко перехватив руку Шаня, я приставил кончик его сигареты к своей и подкурил. Вынув руку из захвата, Рыжий резко развернулся ко мне спиной, потирая сбитую и раскрасневшуюся костяшку на среднем пальце, вдыхая через зубы. И как я мог не заметить? Шань снова подрался. В такие моменты хочется со всей одури въебать самому себе, да так, чтобы синяк под глазом на неделю остался. Потому что мудак, по-другому и не скажешь. Отпускаю язвительные шуточки, могу надавить, унизить, сделать больнее. Самое страшное, что другого подхода я найти так и не смог. Сколько бы я ни пробовал другие методы для достижения результата, все коту под хвост. Шань просто не понимает другого "языка", он привык решать все проблемы кулаками. Вся душа уже разрослась гнилью, от которой не избавишься, не отскребешь, не вытащишь. Она лишь глубже вырастает, не даёт возможность выбраться из своей же ловушки, в которой трепыхаешься как птица в клетке настолько долго, что с каждой убывающей секундой надежды остаётся все меньше. Стоял Шань достаточно долго, будто обдумывал какое-то решение, но как только начал двигаться вперед, я ловко перехватил его за предплечье свободной рукой. — Куда собрался? Уроки еще не закончены, — повернув Мо лицом к себе, я столкнулся с его искаженной физиономией, которая так и говорила: «еще немного и я убью тебя». Матерясь, он снова вытянул руку из моей, но в этот раз я не стал его останавливать. — Ну же… — я не успел договорить, как Шань перебил меня: — Так, слушай, — выдохнув никотиновую дымку, парень взял меня за воротник, притягивая ближе к себе. — Перестань преследовать и трогать меня, ублюдок, иначе… — Иначе, что? — становясь все ближе к лицу Мо, я усмехнулся, снисходительно изогнув бровь, на что мне ответили твердым «урою», — Неужели тебе настолько противно, солнце? — игриво протянул я, все также улыбаясь и практически вплотную подвигаясь к парню, пытаясь рукой дотронуться до прядей рыжих волос. — Во-первых, — сжимая край моей футболки все сильнее, Шань зло оскалился, — не смей меня так называть, уебок. А во-вторых, нет, мне не противно. Все дело в тебе. Я тебя, ебучего баловня… — Рыжий замер. На его лице играло множество эмоций, но самыми явно выраженными были злость, сомнение и… Сожаление? — Ну? Ненавидишь меня? — молчание. — Да. Я тебя просто ненавижу. В воздухе повисла тишина. Солнце проглядывало сквозь листву деревьев, играясь с рыжим ежиком волос, бликами маслилось в расширенных зрачках светлых глаз, а частое мелкое дыхание завораживало еще больше. Сначала я даже не понял, что в принципе произошло, но резкая боль послужила для меня отрезвителем. Почувствовав мое замешательство, парень прищурился, словно с отвращением расцепил руку и выкинув недотлевшую сигарету в мусорное ведро, направился к школьным воротам, на пути натянув капюшон черной толстовки, чтобы прикрыть огненную макушку. Кадык подрагивал в горле, разливая томящую слабость по организму. Не удостоив вниманием проходящих мимо девушек, которые шепча переговаривались между собой, я посмотрел на место, которое отдавало пульсирующей болью. На правом запястье выделялся ровный порез, налившийся алой жидкостью. Кровь, выступившая на месте раны медленно вытекала, струясь по очертаниям руки и готовясь пролиться на раскаленный асфальт, а сердце, только что пропустившее пару ударов готовилось вырваться из груди и станцевать чечетку. Неужели, Шань? Чем больше думаешь об этом, тем больше это кажется полнейшим абсурдом. Ведь это шанс. То, чего жизнь не давала мне ещё никогда. Шанс на то, чтобы найти другой подход. С самого начала было понятно, что Шань — это не тот тип, который поведётся на деньги и забавы, как сделали бы многие, кто оказался на его месте. Это цепляло, будто необычная зверушка в зоопарке, редкий вид, которого обычно сторонятся, который никого к себе не подпускает, в одно время и боится, и готов напасть, да так, чтобы от твоей уверенности и гордости в итоге ничего не осталось. Но через время начало приходить осознание, что Шань — это никакая не зверушка, а человек. Такой же человек со своими чувствами, со своими проблемами и переживаниями. Человек, к которому хочется прикоснуться, которого хочется обнять так нежно, как только можешь, боясь сломать невидимые крылья. Человек, которого хочется долго-долго держать за тонкие запястья, очерчивать худые пальцы и зацеловывать красные костяшки. Но как же уебищно придуман мир, в котором людям, чтобы найти свою истинную пару, нужно признаться друг другу в глубочайшей ненависти. И это, скорее всего, то самое говно, из которого нужно будет выбраться нам обоим. Разглядывая ветки ближайшего куста в поисках следов крови и перебирая в голове разные вариации развития событий разум выдает лишь одно: пиздец. Я с ним соглашусь. Полный. Здравствуй, точка невозврата, к которой приближаться я даже не замышлял, а опомнился лишь тогда, когда мгла затянула в себя настолько, что это перестало подчиняться любым законам. В горле исходилось биением сердце, дышать с каждой секундой становилось все сложнее. Холод разливался по разгоряченному после игры телу вместе с мурашками, а испарина, уже было покинувшая мое тело вновь проявилась на висках липким ознобом. Идти на занятия после всего случившегося было просто невыносимо. Голова то и дело норовила разорваться под натиском пульсирующих молоточков, бьющих набатом по стенкам черепушки. Хотелось спать, еще больше — напиться. Последнее не казалось хорошей идеей, но когда мне в голову приходили хорошие? К счастью, последним уроком оставался предмет, который мне и вовсе не обязательно посещать, ибо оценки по нему всегда были хорошими, а волноваться за свою репутацию не стоило. Перемахнув через забор привычным движением, прыжком я спустился на нагретый солнцем асфальт, поднимая вокруг своих кроссовок небольшую «бурю» из пыли. Порез на запястье постепенно затянулся, покрываясь тонкой кровяной корочкой, которую очень сильно хотелось содрать. А еще больше хотелось поговорить с Шанем. Просто поговорить, без злобных подколов и матов, рассказать что произошло, показать перемотанное запястье, будто невзначай сказать «Смотри, Шань, мы вляпались» и просто успокоиться. Внутри все противно ноет, схлопывает легкие и сжимает глотку до рвотных порывов, но я продолжаю идти в ближайший бар, отстукивая короткими ногтями по стеклянной поверхности телефона. Передо мной ярко-неоновым цветом горела вывеска злополучного заявления, под которой все пространство впритык было завешано завлекающими надписями, предлагающими зайти и хорошенько повеселиться. Пришёл я сюда, к сожалению, не за этим. Открыв дверь, я услышал лишь звон колокольчиков, которые висели над дверью. Приглушенный свет, дым от кальяна, громкая музыка и граффити на стенах — абсолютно обычный, ничем не примечательный кабак. Присев за барную стойку, я протянул официанту несколько купюр, на что тот долго не раздумывая принёс мне рюмку, заранее протертую тканью. По-началу он наливал немного, но поняв, зачем я сюда пришёл, с каждым разом стал доливать все больше. — Повтори, — серебристая дымка застилает глаза, дело движется к вечеру. В помещении становится душно, но это не мешает мне курить сигареты одну за одной, пытаясь как можно больше забыться. Я снова и снова разглядываю тонкий порез на запястье. Иногда влюбленные парочки говорят друг другу о ненависти, чтобы понять, соулмейты ли они. Некоторые даже совпадают, но это единичные случаи, или же просто красивые выдуманные истории, а здесь же все координально наоборот. И это, наверняка, одна из наихудших ситуаций, в которых Шань когда-либо побывал. От этих мыслей накатывает невыносимая злость. Она разрушает все стены, которые долгие годы возводились одна за другой во мне, в попытках скрыть любые чувства как можно дальше, как можно глубже. Честно, я совершенно не понимаю, что мне делать. Начнём с того, что у меня есть «родственная душа», которая меня люто ненавидит и презирает, и я без понятия, где мне эти знания использовать. Когда я долго думаю, возникает ощущение, что время тянется, словно мед, который медленно перекатывается из одной ёмкости в другую. Кажется, уже давно наступил вечер, или даже ночь. Я не помню, сколько шотов я выпил, но к гортани уже подкатывало резкое чувство жжения. Помнить — не помню, но понять, что если продолжу пить, то проведу ночное романтическое свидание с фаянсовым другом, я ещё могу. Пытаясь сконцентрироваться на цели в виде входной двери, я встаю с барного стула и стараюсь продвинуться, никого не задев. Признаться честно — боль совсем ушла на второй план. На первом сейчас было лишь подкатывающее к горлу чувство тошноты, но такая перспектива притягивала меня, все-таки, больше. — Эй! Ээй, — кажется, сам черт потянул меня выйти из бара именно в тот момент, когда в него заходили. Девушка, кажется, лет семнадцати от силы, дернулась назад, припечатывая меня сначала гневным, но потом уже более умиротворенным взглядом. — да я вижу, ты уже готовенький, дорогуша. — Дай пройти. — мне сейчас абсолютно не до девушек. Мне бы сейчас воздуха глотнуть свежего, да такси до дома вызвать и в сон глубокий провалиться. И в школу завтра не пойти, сказать, что заболел. Или, что сдох. Второй вариант мне, явно, нравится намного больше. — Теперь так с дамами принято разговаривать? — ласковая наманикюренная ручка легла мне на предплечье, немного сдавливая налившиеся кровью мышцы. Я кинул на неё оценивающий взгляд: выкрашенные белокурые локоны свисали ниже плеч, практически доставая до лопаток. Чёрное короткое платье с глубоким декольте открывало самые интересные места, создавая большой простор для фантазий. Раньше бы я даже сказал, что она на сто процентов в моем вкусе. Но что можно сказать сейчас, когда в один момент мой уже выстроенный и устоявшийся мир решил перевернуться с ног на голову, а я должен делать вид, что все у меня хорошо, что так и должно быть? Хотя… Почему я не могу сейчас, как раньше, закадрить эту девушку и хорошенько поразвлечься с ней? Что я должен предпринимать, если моя «вторая половинка» меня скорее бы сожгла, чем нормально поговорила? Почему я должен отказываться от столь лёгкой наживы? Столько вопросов, на которые я просто не в силах дать ответы сейчас. — Слушай, у тебя все нормально? — пролепетала девушка, когда я чуть склонил голову к ней, подавляя усмешку. — Ох, только не блевани на меня, ради Бога. Уже не пытаясь скрываться, я разразился смехом на весь бар, но на это мало кто обратил внимание, потому что меня заглушала чересчур громкая музыка. Интересная девчонка. Немного отдышавшись, я приблизился к ее лицу, отодвигая волнистую прядь белокурых волос за ухо. — А ты ничего, — я не сдержал дьявольской ухмылки, когда девушка чуть вздрогнула и по её шее побежали еле-видимые мурашки. Она передернула плечами, но я продолжил шептать ей на ухо, обдавая шею горячим воздухом. — может я угощу тебя коктейлем, если ты, конечно, не против? — Что-ж, не буду отказывать тебе, только если угостишь меня чем-нибудь покрепче. — девушка растянула губы в улыбке, обнажая кромку идеально белых зубов. Ну, кто бы, собственно, сомневался. Пропуская свою «спутницу» вперёд, я ненавязчиво положил руку на её талию. Казалось, она расцветала только лишь от прикосновений, как желающий больше солнечного тепла цветок жасмина. Мо никогда не был таким. Всю жизнь он выставлял «шипы», как защитную реакцию от внешнего жестоко мира. «Жизнь — грубая штука. " — однажды сказал мне Цзянь И, когда они с Чженси проиграли в баскетбол нашей команде пятый раз подряд. «Однажды мир просто решит, что твои серые, ничем не различающиеся друг от друга, будни слишком скучны и пора бы добавить в них больше цвета. И разукрасит он их в красный».