СЕНТЯБРЬ
26 февраля 2018 г., 20:55
Новый день. Новый день в Хогвартсе всегда начинается одинаково. Гермиона собирает свою сумку, в которую едва влезают все учебники, складывает перья, пергамент и выходит в общую гостиную Гриффиндора, где встречается с друзьями. Ребята почти никогда не опаздывают, как и сама Грейнджер. Гермиона вообще очень пунктуальна, и даже если она не спала всю ночь, то наверняка сможет пойти на все уроки на следующий день. Грейнджер — целеустремлённая, любознательная, храбрая.
Завтрак в Хогвартсе пестрит однообразием. Те же люди, та же атмосфера некоторой напряжённости, усталости, страха, но в то же время — ощущение лёгкости. Ребята часто шутят, а Гермиона весело смеётся. Так странно, совсем юные, а головы забиты спасением мира. Так редко удаётся по-настоящему расслабиться и вдоволь насмеяться.
Грейнджер улыбается, как вдруг случайно замечает на себе взгляд серых глаз со стороны слизеринского стола. Малфой смотрит на неё, не отрываясь, и улыбка сползает с лица девушки. Она опускает глаза, внимательно разглядывая свой кубок с тыквенным соком. Она не успевает увидеть его выражение лица, рассмотреть злость и холодность в глазах. Ей незачем знать, о чём он думает, что у него там в голове. Гермиона поднимает глаза на друзей и улыбается — теперь как-то потерянно, невпопад.
Первый урок — сдвоенные заклинания. Профессор Флитвик обещает показать сегодня что-то интересное, возможно, даже чары сна, о которых в последнее время так часто говорит. Он даже намекает на то, что они, может быть, войдут в ежегодный переводной экзамен по заклинаниям.
Около кабинета много народа, звонка ещё нет. Гермиона приветливо здоровается и улыбается приятелям с других факультетов, бывшим членам отряда Дамблдора. Рон стал зачастую странно реагировать на вот такое её простое общение, но она уже смирилась с этим. Она поняла, что, кажется, Рон ревнует, и это лишь ей на руку. Гарри же как всегда задумчив, вид у него немного усталый, и, несмотря на то, что сейчас урок заклинаний, он держит в руках Расширенный курс зельеварения. Гермиона устала повторять ему, что это опасная книга, что её надо вернуть профессору Слизнорту. Но Гарри её не слушает — точно так же, как она его, когда тот начинает убеждать друзей в том, что Пожиратели смерти взяли к себе в состав нового человека. Гермиона, не веря, качает головой, отрицая то, что Малфой может быть Пожирателем. Ему же только шестнадцать. Она не помнит точно, что слышала и видела тогда, в Лютном переулке, когда Малфой о чём-то договаривался с владельцем прилавка «Горбин и Бэркес». Грейнджер тогда решилась на отчаянную попытку разузнать, что же Малфой собирался там купить, но её план с крахом провалился. Выяснить истинные цели Малфоя не удалось, и, казалось бы, все уже забыли об этом, оставили произошедшее событие в покое, но только не Гарри.
Грейнджер приметила, что Поттер стал слишком часто говорить о слизеринце. Раньше Гермиона всегда упускала из вида Малфоя, а сейчас Гарри будто бы подначивал её замечать его, смотреть на него. Наконец, видеть его, а не просто игнорировать. Вряд ли Поттер на самом деле хотел именно этого, но добился. Гермиона немного пугается мыслей, которые намекают ей на то, что в последнее время Малфой выглядит несколько иным. Не таким заинтересованным в учёбе, дружбе (или как там это называется у слизеринцев?).
Дверь в кабинет открывается, и Гермиона теряет нить своих размышлений. Она следует за друзьями, минуя задние парты. Её место впереди. Она привыкла сидеть на первой парте, не отвлекаясь от лекции, от занятий. Гарри и Рон иногда тоже садятся где-нибудь неподалёку, но сегодня отчего-то решают занять места чуть ли не в самом конце, поэтому, когда Гермиона оборачивается, чтобы посмотреть, где они разместились, снова замечает Малфоя.
Грейнджер смотрит в упор в серые глаза слизеринца. Теперь она действительно замечает в нём какие-то перемены. Он такой растерянный, такой непонятный. Ей даже становится интересно, почему он вдруг стал таким? Или всегда был, а Гермиона не замечала? Да быть не может. Гермиона отчётливо помнит, как он пытался задеть её и её друзей любой пакостной шуткой, а сейчас сидит один за последней партой, явно думая совершенно не об этом. Не о занятиях, не о подколах, не о ней. Хотя с чего бы ему думать о ней? Глупости. Просто случайно встретились взглядом, и всё. Как на завтраке. Простая случайность. Грейнджер поворачивается обратно лицом к доске. Её так и тянет вновь обернуться назад, чтобы узнать, продолжает ли Малфой смотреть в её сторону или же давно отвернулся и занимается своими делами. Но не может. Не хочет. Не нужно.
На протяжении всего урока Гермиона не поворачивается назад. Всё глупости, всё незачем. Профессор Флитвик даёт задание, и студенты потихоньку начинают покидать аудиторию. Гермиона складывает книги в сумку и направляется к выходу, где толпятся ученики. Малфой тоже стоит там, не стараясь выбежать из аудитории первым. Он стоит и ждёт, пока проход освободится, чтобы спокойно выйти. Он высокий, с прямой осанкой и серьёзным выражением лица. Зачем ей всё это замечать? Она отводит глаза от него. Хватит. Глупости.
***
Малфой протискивается через толпу возбуждённо гомонящих первокурсников, направляющихся с урока полётов, — одетых в уличные мантии, раскрасневшихся и весёлых. Он отпихивает в стороны двух зазевавшихся девчонок в гриффиндорских мантиях, отчего они начинают хныкать, одаривает их злобным взглядом и проходит мимо дальновидно прижавшихся к стене слизеринцев-младшекурсников, которым совсем не хочется столкнуться со спешащим куда-то Малфоем. Двери Большого зала маячат перед ним воротами в ад, потому что там наверняка торчит со своими приятелями Грейнджер. Он бы пропустил обед совсем, если бы не голод, — и он уверен, что грязнокровка там. Весь обед он, не отрываясь, смотрит на Грейнджер, лишь изредка опуская ресницы, когда Паркинсон или Забини заглядывают ему в лицо — плевать, они всё равно думают, что он смотрит на Поттера. Иногда он и в самом деле смотрит на ненавистного Поттера, но чаще всего — почти всегда — на грязнокровку. У него пересыхает в горле, и он давится тыквенным соком — это всё ненависть. Ненависть к ней. Ненависть, а не что-то другое. Он отказывается признаваться себе, что хочет её — банально хочет банальную грязнокровку, скучную, как тыквенный сок у него в стакане. Отказывается признаться себе в этом, даже когда, наложив Заглушающие чары на опущенный полог кровати, закрывает глаза и, просунув руку под резинку пижамных штанов, начинает представлять себе Грейнджер, которая делает то, что делает всегда: тянет руку, желая ответить, из-за чего её рубашка плотно обтягивает грудь, прорисовывая даже очертания белья. Или прикусывает губу, когда размышляет. Или хмурится, когда не согласна с ответом другого… Мерлин и Моргана, у неё такая живая мимика, что можно кончить только оттого, как сменяются эмоции на её лице — проверено Малфоем. Стоит ему закрыть глаза, и Грейнджер прикусывает перо, сосредоточенно вглядываясь в пергамент перед собой, или улыбается Уизлетте. Малфой проглатывает сок и опускает глаза лишь на минуту, чтобы сохранить ясность мысли, а затем вновь поднимает и смотрит на макушку Грейнджер. Иногда она садится лицом к нему, и он смотрит на её лицо весь обед, тщательно сохраняя в памяти малейшие её движения и улыбки. А иногда она сидит спиной к нему, и тогда он просто пялится на её щеку, когда она поворачивается к своему ненаглядному Поттеру, на её локти и спину в довольно свободной школьной мантии. Это их час — он его так и называет: их час. Их час в середине дня — а ещё у него есть его час — ночью. Где Грейнджер принадлежит ему, пусть даже в его мыслях, а не своим грёбаным друзьям. Малфой не знает, когда это началось, и не знает, когда закончится. Он просто не хочет, чтобы об этом узнал кто-то ещё, — смирившись сам. Он просто не хочет изматывать себя ещё одной проблемой, поэтому обещает самому себе, что эту одержимость грязнокровкой он прекратит после — разберётся с этим после того, как разберётся кое с чем другим, напоминание о котором жжёт на его левой руке. Грязнокровка встаёт, намереваясь идти прочь, и Малфой вскакивает из-за стола, толкая Панси, которая как раз наклоняется к нему с хитрым выражением лица. — Не сейчас, Панси, — кидает он и быстро идёт к дверям. В последнее время он придумал кое-что, что помогает ему проживать день за днём. Он старается пройти рядом с Грейнджер и, если повезёт, задеть её, чтобы почувствовать на ощупь ткань её мантии, её запах, её волосы, всё чаще и чаще сплетённые в косу. Вот и сейчас он достигает дверей одновременно с Грейнджер, Поттером и их нелепым дружком. Когда Грейнджер почти дотрагивается до дверей, чтобы распахнуть их, одновременно что-то говоря шрамоголовому, Малфой толкает плечом Уизли, обгоняя его, и накрывает своей ладонью ладонь грязнокровки, надавливая. Грейнджер стремительно оборачивается, и он видит её лицо непозволительно близко: широко раскрытые и будто испуганные глаза, тонкие губы, сложенные в полуулыбке — она улыбалась Поттеру только что, — тонкий нос и брови вразлёт. Он кривит губы, как будто видит что-то гадкое, не обращая внимания на вопли Уизли, а затем молча проходит вперёд в открывшиеся двери и удаляется прочь. Ладонь жжёт, будто он приложил её к кипящему котлу, но эта боль приятная. Его мир весь — боль, но Грейнджер — это боль приятная, которая позволяет ему открыть глаза на следующее утро, а есть и другая боль — которая заставляет его не спать в ожидании очередного кошмара. Мир есть боль — это то, что Драко Малфой выучил в сентябре.
