Предпочитаю невозможность

- Так значит, я тебе все испортил, Грейнджер? - язвительно откликается он, засовывая руки в карманы и склоняя голову на бок. - Твой прекрасный вечер с Крамом? Вы так уверенно шли куда-то. Вспомнить старое? Поворковать наедине? Ты пришла на этот долбаный прием со мной, Грейнджер, и торчишь со своим бывшим поклонником! Тебе недостаточно меня? Решила засветиться еще и с этой гориллой? Горой мяса, которая не может произнести правильно твое имя? Или я испортил тебе вечер с Уизли? Несомненно, ты могла бы оглушить Браун в туалете и весь вечер наслаждаться компанией рыжего придурка. Малфоя несет, и та самая рациональная часть его сознания уже умывает руки, оставляя происходящее на совести эго и собственнического инстинкта - о том, что там может быть что-то еще, Малфой вообще думать отказывается. - Поттер, Крам, я - да ты скоро сможешь составить серьезную коллекцию! Решила потеснить леди Забини в обществе? Что тебе еще нужно от меня, Грейнджер? - цедит Малфой, не отрывая глаз от лица собеседницы. - Я недостаточно известен? Недостаточно героичен? Недостаточно хорош в постели? Недостаточно хороший ловец? Недостаточно старый знакомый? Малфой сверкает глазами и вообще едва удерживается, чтобы не сорваться и не начать орать - мысль о том, чтобы достать палочку и начать методически уничтожать все, что приглянется, кажется очень здравой. Будь он взбешен чуть меньше, то никогда бы не сказал ничего из того, что сорвалось с его языка. Будь он взбешен чуть меньше, он бы сразу из квартиры Грейнджер отправился бы в мэнор и заблокировал камин. По крайней мере, он уверяет себя, что дело именно в этом - он так взбешен, что не может мыслить рационально, а вопросы Грейнджер как будто срывают с него чары. - Какого обвислого Мерлина тебе всегда нужно показать свой дракклов характер? Этот Крам, мерзкий Уизли... Для чего это все? Чтобы показать, как мало ты со мной считаешься? Что я никогда не буду для тебя не то что на первом месте, но даже в пятерке основных? Ну конечно, Малфой предвзят и субъективен - а еще он отлично видит малейшие промахи других и талантливо не замечает свои. Если пользоваться известной аналогией, в Малфоя в глазах целая дубовая роща. - Ты ищешь любой предлог, готова уйти с кем угодно, как будто я тебе противен. Это просто оскорбительно, Грейнджер, - резко заканчивает он и делает шаг к камину. - Я вынужден признать - я ошибался. Мы остаемся теми, кем были. Навсегда. И нас ничто не способно объединить. Я не буду терпеть всего этого пренебрежения, а ты, по видимому, не готова поступиться ни футом своей потрясающе-гриффиндорской гордости и независимости. Я ненавижу это в тебе, Грейнджер. Ненавижу, когда ты бросаешь свое "Малфой", ненавижу твою недовольную гримасу, когда ты застаешь меня у себя дома, ненавижу, когда ты говоришь мне, что ненавидишь меня. Мы квиты, Грейнджер, и можешь прыгать от счастья. Ты была права. Это ненависть. Баллы тебе уже не начислят, но ты сможешь кончить от сознания собственной правоты, не так ли? Я уверен, у тебя получится, если ты немного постараешься. В конце концов, это же ты - идеальная ведьма века, - тихо и внятно проговаривает все это Малфой, хотя собирался орать и ругаться. - Тебе могут простить даже связь с Пожирателем - должны простить, ведь это ты, Гермиона Грейнджер, - это было написано на твоем лице сегодня. Это мученическое и одновременно самодовольное выражение лица... Это я тоже не выношу в тебе. Каждый раз я должен изобретать едва ли не конец света, чтобы ты осталась около меня - хотя ты тоже этого хочешь. И это слизеринцев обвиняют в лицемерии. Да ты куда лицемернее любого знакомого мне слизеринца. Ни одна моя женщина не говорила мне о ненависти после того, как стонала подо мной, Грейнджер. Ты просто извращенная шлюха и я ошибался в тебе. Малфой цедит каждое слово, как будто оно стоит по меньшей мере галеон, но слов все равно получается много - слишком много, и вот он уже утопает под тяжестью слов, топит под ними Грейнджер - он не собирается идти в эту вязкую жижу один. Только с ней. Отворачивается и идет к камину. Кажется, он все же проиграл - проиграл всем, а теперь еще и лично Грейнджер. Камин все ближе и ближе - пара шагов и он в мэноре. Гостиная, диваны, приглушенный свет и никакой Грейнджер. Никакой Грейнджер в своих мягких платьях, никакой голой Грейнджер, никакой Грейнджер с прикушенной нижней губой и каплями пота на висках. Пора оставить весь этот бред здесь и сейчас. Он уйдет, немного выпьет, выспится как следует и с утра навестит родителей - последние пару недель он не отвечал на вызовы матери по камину. Итак, планы построены, ему нужно лишь свалить. Немедленно, пока не стало слишком поздно... - Прости меня, Грейнджер, - не оборачиваясь к ней, говорит он, останавливаясь. И с неимоверной ясностью ему становится очевидно, что им давно стоило бы поговорить - и начать именно с этого "Прости меня, Грейнджер". *** У Гермионы округляются глаза от неожиданности. Она просто не ожидала, что Малфой может вот так читать ей нотацию! Это же просто уму невообразимо. Видно, что он пытается держать самообладание, чему Гермиона просто поражается. Она не могла ожидать вот такого выплеска информации, выставляющей ее не в лучшем свете. Грейнджер даже слова сказать не успевает. Девушка не понимает, что на него нашло. Нет, разумеется, этот совместный поход на прием был заранее не самой лучшей идеей. То, что Гарри и Рон никогда не смирятся с тем, что Гермиона настолько сильно приблизила или приблизилась к Малфою, она уже поняла. Но она же здесь, не уходит никуда, терпит друзей и возможно даже уже готова отказаться от них! А все ради кого? - Малфой, что за ерунда? Что на тебя вообще нашло? – спрашивает она, тоже стараясь держать свой тон, чтобы не кричать. Этого ей еще не хватало. Малфой просто не имеет права вызывать в ней столько эмоций собой! Не имеет права орать на нее, упрекать в чем-то. Не имеет! Или имеет? Грейнджер обрывается на словах, не зная, что сказать дальше. С его позиции ее действия и правда не особенно теплые и нежные по отношению к слизеринцу, но кто ему обещал, что будет по-другому? Он надеялся, что она будет прыгать около него, как кроткая овечка и слушаться любой просьбы Малфоя? Выполнять любую его похоть? Нет. Она так не умеет, не хочет, не будет. На секунду в голове Гермионы рождается безумная идея. Неужели Малфой просто ревнует и сорвал ее с этого вечера лишь потому, что испугался, что она может захотеть вернуть прошлое? От этой мысли Грейнджер старается отказаться, потому что верить в то, что Малфой в принципе способен на такое чувство, как ревность, ей не верится. Скорее всего это его собственнический характер. Такое чувство, что он решил, что Грейнджер –его вещь. Но зачем тогда он хочет, чтобы Грейнджер считалась с ним, ставила на уровни выше, чем Уизли и Крама? Для чего, если он просто… Просто что? Пользуется? Нет. Ведь Гермиона с ним по собственной воле. - Малфой. Остановись! – повышает голос она, когда слизеринец начинает выводить наружу свои умозаключения. Грейнджер отрицательно машет головой и чувствует, что слезы уже начинают пощипывать глаза, а в горле застревает ком обиды. Да почему он так говорит? Забрал ее оттуда, чтобы высказать? Почему раньше не мог огласить свои претензии. Неужели и правда так ненавидит ее? Тогда для чего здесь? Слезы обиды уже стекают по щекам гриффиндорки, как бы она их не сдерживала. - Замолчи! Хватит! Ты несешь полную ерунду! Почему я не начинаю на тебя кричать, когда ты вот так вот запросто притаскиваешь меня в свой дом, чтобы твои друзья могли вдоволь посмеяться надо мной? Для чего? Чтобы потешить себя? А ты подумал, приятно ли было мне? Или по-твоему Гринграсс, которая вилась около тебя весь вечер не раздражала меня? Ты считаешься с моим мнением? Предоставляешь ли мне хоть какой-то выбор? – говорит она, сквозь слезы, но не кричит. Чувствует что срывается, но не кричит. Кричать мешает обида, застрявшая внутри. Ей хочется крикнуть, крикнуть ему в лицо, чтобы он уходил и больше не смел возвращаться сюда. Чтобы он забрал с собой все свои принципы, приоритеты и тому подобное. Но он понимает все без слов, и в конец доведя Гермиону, разворачивается и идет к камину. Обратно к камину – быть может вернуться на прием, оставив здесь Грейнджер одну, заставляя ее глотать слезы и считать себя виноватой или же домой, что бы наконец отдохнуть от этой «идеальной ведьмы». Но вместо слов злости она говорит совсем другое. Противоположное, что совершенно непонятным образом срывается с губ Гермионы. - Подожди, - говорит она тихо. Возможно Малфой не слышал ее. Он остановился и сказал те слова, что Грейнджер хотела услышать. Она медленно подошла к нему и обняла за талию, прижимаясь к его спине. - Прости меня, - повторила она его слова, в действительности сама извиняясь перед ним. Грейнджер сошла с ума. Зачем ей это делать? Но кто-то свыше похоже теперь руководит ее действиями. Грейнджер совсем не хочет представлять себе свой вечер, заходя домой и, слыша тишину, не видя постоянно смеющихся серых глаз, не слышать его голос и может быть постоянные упреки, черные шутки. Не хочет. Она больше быть может даже хочет слушать его претензии к ней, но не хочет, что бы он так просто исчез из ее жизни, как и появился. Чтобы он уходил, она не хочет. Она ближе прижимается к нему и сквозь слезы тихо шепчет: - Ты мой, Малфой. Так долго не задумываясь об этом, только сейчас Гермиона понимает, что боится потерять его. Очень боится. *** Малфои - хозяева своего слова. То, что говорит Малфой - остается на века. Эту истину Драко понял сразу после того, как понял, почему чистокровные волшебники лучше магглорожденных. А сейчас от обоих его истин не остается камня на камне стараниями магглорожденной ведьмы Гермионы Грейнджер. Его извинение - он и сам не знает точно, за что оно, больше похоже, что за все сразу, звучит неожиданно даже для него самого. Хотя и сразу же оказывается таким верным. Малфои не извиняются? К гриндилоу. Малфои не извиняются перед грязнокровками? К мерлиновой бабушке. Малфои делают то, что считают лучшим для себя. И точка. И то, что хотят - особенно если они наполовину Блэки. И когда круглый подбородок Грейнджер прижимается к его спине между лопатками, а ее руки обхватывают его весьма уверенно, Малфой думает, что он все же исключительно везучий сукин сын. Грейнджер всхлипывает ну совсем не по грейнджерски - к слову, он вообще не припомнит, чтобы видел ее слезы в Хогвартсе, зато за последнее время обнаружил, что она может всплакнуть от обиды, поэтому ее извинения для него неожиданны. Но от этого не менее ценны. Он ожидал крика, а не спокойного и чуть усталого голоса сквозь слезы, не ждал извинений, а вот ее заключительная фраза вообще выбивает у него почву из под ног - ну кто ее научил так виртуозно играть на его нервах. Малфой оборачивается и обнимает Грейнджер, прижимая ее к себе, чувствуя, как мокнет на груди рубашка под расстегнутой мантией от ее слез. Проходит пара минут, а ему кажется, что за это время следующее поколение волшебников успело вырасти и окончить Хогвартс, и когда он уже может контролировать свой голос и вообще себя, то немного отстраняется от макушки Грейнджер, к которой он чувствует тянущую болезненную нежность, и говорит: - Ты все перепутала. Ты должна была сказать мне "Ничего страшного, Малфой, я привыкла к твоим оскорблениям". А я бы сказал "Тогда я постараюсь придумать что-то новенькое". И мы бы расстались как взрослые люди. Грейнджер мотает головой и не поднимает глаз. И у него перехватывает дыхание, и сердце начинает гулко стучать, отдаваясь в ушах... Что он хотел? Протекции? Что он получил? Грейнджер. Тетка Беллатрикс, лучших ей валькирий в свиту, заавадила бы их обоих, если б дожила, конечно. Эта ни разу не рациональная мысль смешит Малфоя. Грейнджер плотно прижимается к нему так, что между ними не влез бы и лист пергамента и тяжело дышит, отчего ее грудь трется о его рубашку. Это ощущение завораживает и он поднимает ее подбородок, заставляя смотреть на себя - Грейнджер бледная, от слез у нее на щеках ярко-красные пятна и волосы торчат в разные стороны. Как будто после секса, ловит себя на мысли Малфой и прижимается губами к губам Грейнджер, которая только что назвала его своим. Это тоже смешит Малфоя, который - как и любой Малфой, особенно если он наполовину Блэк, гуляет сам по себе, но тихие и уверенные слова Грейнджер отпускают в нем туго сжатую пружину, которая мешала ему весь вечер. Его грязнокровная девочка сделала свой выбор, а деталями он займется сам. Позже. Малфой подхватывает Грейнджер под задницу и делает несколько шагов вперед, не видя куда, потому что волосы Грейнджер везде и мешают не то что обзору, а ему кажется, что они душат его своим коричным запахом. Его колени болезненно стукаются о приставной ящик стола - того самого рабочего грейнджерского стола, к которому ему было запрещено подходить в первый же его нормальный визит, где громоздятся листы, исписанные формулами, рабочие блокноты и справочники. Малфой сажает Грейнджер на край стола, продолжая целовать - очень важно сейчас, чтобы она не заподозрила вторжения на стол, в свою святую святых, - одной рукой поглаживая бедро грязнокровки, сминая гладкую ткань платья и задирая подол все выше и выше, а второй нащупывая самую высокую стопку непонятных пергаментов. Швах - и листы летят на пол, а вслед за ними - толстые фолианты, явно древние и наверняка ценные, чернильница, декоративная кружка, из которой торчат перья и маггловские авторучки - он мечтал сделать это несколько дней и это просто великолепное ощущение. Грейнджер охает ему в рот и даже отстраняется, но он тут же двигает ее дальше по столу и размещается между ее разведенными ногами. Ее туфли падают на пол с глухим стуком. - Повтори еще раз, - внятно говорит он, оставляя в покое ее рот, а потом прижимается к ямке между шеей и плечом, прикусывая кожу. Грейнджер стонет уже совсем по блядски и это тоже неожиданно заводит - он спускает лямки платья и подхватывает ее грудь в ладони, поглаживая соски большими пальцами и наблюдая, как расширяются ее зрачки и бьется жилка на шее. Он реально только что едва не ушел из ее жизни навсегда? Интересно, сколько времени ему понадобилось бы, чтобы понять, что это была бы ужасная ошибка, и простил бы он себя за нее хоть когда-нибудь? Совершенно не соответствующая моменту рефлексия, так вдруг обуявшая его, разлетается туманом, когда Грейнджер повторяет свои слова, и он прижимается к ней между ногами, уже морщась от прикосновений ткани брюк к напряженному члену. - Грейнджер, ты уверена, что откусила кусок по себе? - мягко смеется он, стягивая платье дальше, обнажая аккуратный живот Грейнджер, высвобождая ее руки из лямок по одной и целуя запястья. Он же ни разу не рассматривал ее, но чувствует, что и сейчас не очень-то сможет долго растягивать эту пытку прелюдией - у них вообще с прелюдиями не задалось, и в этом что-то есть. Что-то особенное, грейнджерское. Малфой кладет руку Грейнджер на грудь и толкает ее на столешницу, а когда она откидывается на спину, начинает медленно процеловывать дорожку от шее к животу, вторую руку запуская ей под трусы. Грейнджер вполне ожидаемо влажная и это возбуждает еще сильнее - то, что она хочет его. То, что позволяет ему проделывать все это с ней - и всегда позволяла. Он поднимает голову и смотрит на нее поверх ее же тела - что бы он ни хотел увидеть в ее глазах, увиденное ему нравится. Мысль о том, что он мог бы взять ее еще в школе, тоже чертовски возбуждающа. Представление, как он трахает Гермиону Грейнджер в хогвартской библиотеке, разложив на ее гриффиндорской мантии, необыкновенно впечатляет его. Малфой теряет терпение и неловко выпутывается из собственной мантии, потом подцепляет пальцами резинку трусов Грейнджер и стягивает их с нее. Грейнджер лежит на столе - такая красивая в своем красном платье, оставшемся широким поясом на талии, и Малфой решает не снимать с нее это платье. Он поглаживает ее колено, подходя ближе, вставая между ее ног, поднимая руку выше, пока не доходит да жаркого влагалища, и Грейнджер выгибается на столе. Это в общем-то, последняя капля, переполнившая чашу его терпения. Малфой расстегивает брюки, стаскивает трусы и придвигает Грейнджер ближе к краю стола. А затем наклоняется к ней, целует и, помогая себе рукой, входит в нее сразу как можно глубже. Угол упора не тот, как и высота стола, из-за чего ему приходится немного сгибать ноги в коленях, но вид на Грейнджер перед ним такой, что у него перехватывает дыхание. Он закрывает глаза, медленно возвращаясь назад, а потом снова резко двигается вперед, после чего уже не останавливается, быстро и жестко вколачиваясь в Грейнджер, придерживая руками ее бедра, раскрывая ее для себя. Сквозь гул в ушах и мягкую черную пелену перед глазами ему кажется, что Грейнджер отвечает ему, что она послушна его рукам, что она становится всеми женщинами мира, а потом снова оказывается Гермионой Грейнджер, и он вбивает себя в нее, издавая глухое ворчание, когда выходит, и стискивает ее бедра и ягодицы, не переставая смотреть на нее, не закрывая глаз. Это самый феерический секс в его жизни - секс с Грейнджер, и это делает его ощущения еще острее - как будто он поднимается на метле в космос. Ему не хватает воздуха, и он хрипло выдыхает, не успевая вдыхать, а потом, когда Грейнджер внезапно сводит ноги за его спиной и протягивает к нему руки, вздрагивая от оргазма, он позволяет ей обнять себя, склонившись, еще несколько раз судорожно двигается, чувствуя, как она сжимается вокруг него, а потом кончает, позволяя себе закрыть глаза. *** Ничего никому не должна, ничего не хочет менять, только бы все оставалось так. Лишь бы больше не слышать слов «ухожу», «прощай» и синонимы этих слов. Лишь бы больше не чувствовать страха потери. Так поздно кричать себе «Гермиона опомнись! Что же ты делаешь?». Но все давно улетело ко всем мерлинам на свете. Все улетело еще тогда. Заставить себя выкинуть Малфоя из головы невозможно. Не думать о нем нереально. Не ревновать его нельзя. Потерялась. Спутанные мысли, которые не хотят складываться в одну картинку, мелькают в сознании, пока из глаз текут слезы, а сама гриффиндорка прижимается к Малфою. Проиграла. Не отдаст никому. Девушка прижимается к нему сильнее, не в силах поверить в то, что минуту назад он мог уйти. Обвинял ее в чем-то, говорил лишние слова, обвинения. А она простила, почти сразу простила его. Нет, вовсе не за тем, чтобы он остался. Затем, что понимала, что недоговаривала, не подсказывала ему, что он стал дорог, что он стал близок, что он стал незаменим. А если бы ушел? Что бы было тогда? Вновь одиночество, теперь уже сопровождаемое мыслями о том, что она сама все разрушила. Разрушила то, что и строить было абсурдно! Господи, как она посмела себе подпустить Малфоя так близко. Почему плачет здесь в объятиях того, с кем так часто пререкалась в школе, ненавидела, игнорировала? Такая глупая Грейнджер. Такая доверчивая Грейнджер. Такая вся малфоевская Грейнджер. Только его. Она тихо всхлипывает, держа свою ладонь на его груди. Он что-то пытается говорить, а Грейнджер крутит головой. Ничего не должна, как смогла так и сделала. Как получилось. И вновь губы Малфоя, предвещающие о том, что она потеряет голову. О том, что она уже ее потеряла, раз вновь и вновь допускает Малфоя к себе, ждет его прикосновений, его ласк, даже его грубостей. Она отвечает на его поцелуй, машинально закрывая глаза. Гермиона обвивает шею Малфоя, когда чувствует, как из под ног ушел пол. Она прижимается к нему, обхватывая его ногами, не желая отрываться от его губ, снова и снова впиваясь в них. Малфой движется куда-то, а Грейнджер уже все равно, лишь бы не отрываться от него. Гермиона обхватила ладонями скулы Малфоя, и целует, его, целует не останавливаясь. Ей всегда слишком сложно его просто целовать. Просто, что бы потом остановиться и пойти по своим делам, спешить куда-то. Когда он ее целует, она теряется. Теряет себя, понимание действительности, все. Страсть, накрывающая с головой не дает возможности к любым другим исходам его поцелуев. Невозможно остановиться. Сегодня, когда перед встречей он целовал ее, Грейнджер держалась из последних сил, лишь бы не накинуться на него. Как голодная. От этой мысли даже стыдно, но контролироваться себя, когда Малфой предпринимает попытку поцеловать, мысли теряются. Стыд превращается в страсть. Ощущая, что она уже сидит на достаточно твердой поверхности, Гермиона предпринимает попытку чуть отстраниться, чтобы хоть как-то понять, где она находится, но Малфой упорно не желает отрываться от нее. Через несколько мгновений она слышит, как с шелестом падают бумаги с подсчетами, которые никак не сходились с нужными ответами, пересчитанные так много раз, что страшно подсчитать, которые ну просто никак нельзя потерять или перемешать летят на пол. Гермиона в ужасе открывает глаза, пытаясь отстраниться от Малфоя, но тот специально все подстроил. - Драко, ты с ума сошел! Там же вся моя работа! – кричит она, пытаясь вырваться, но он не отпускает. Она смотрит на него с легкой злостью, но вновь все забывается, как только его руки опускаются на ее бедра. Он давно поглядывал на этот стол, а Грейнджер уже думала о том, неужели они всегда будут придумывать такие изощренные методы? Возбуждение их всегда застает вовремя. Около какого-нибудь интересного предмета мебели, на котором вроде бы даже и неудобно, но буквально до поры до времени. Первые несколько секунд, а потом все забывается. Гермиона смотрит ему в глаза, а в них только похоть, только возбуждение и желание. От этого внутри Гермионы все переворачивается и она уже готова просто накинуться на него, напрочь забыв о том, насколько ценны все эти записи, книги и прочее. Все потом, сейчас только Малфой. - Мой Малфой, - повторяет она, почти выдыхая ему в лицо. Грейнджер не ожидала, что эти слова могут так возбуждающе подействовать на парня, но когда он впивается ей в шею, она уже не может сдерживаться. Сегодня даже не поможет покусывание губ и все старания сдерживаться. Малфой рушит ее последнее самообладание, от чего Грейнджер испускает довольно громкие стоны, удивляясь самой себе, отчетливо слыша их. Гермиона даже не думала, что способна на такое, но Малфой… Малфой с каждым разом открывает в Грейнджер что-то новое. Всем телом Грейнджер ощущает, что немного и она просто взорвется изнутри. Они не умеют медлить – доказано на практике. Гермиона выгибается на этом чертовом рабочем столе, как кошка, как только Малфой входит в нее. Гермиона еле сдерживается, чтобы не начать кричать просто во весь голос. Она кусает костяшки пальцев и тяжело и быстро дышит, лишь иногда не чувствуя боли, постанывает. Она отвечает на каждое его движение, поддаваясь полностью, отдаваясь без остатка. Время спуталось, дыхание сбилось, крики все громче, все сложнее их сдерживать. Только Малфой, только она, только этот чертов стол. Волна наслаждения прокатывается по телу, заставляя Гермиону выгнуться всем телом так, что она чуть не ударилась головой о деревянную столешницу. Она обвивает шею Малфоя, приподнимаясь, до сих пор не отдышавшись. Она чувствует его бешено колотящееся сердце и еще тихонечко постанывает ему на ухо, стараясь придти в себя. Она больше не скажет о ненависти. Она не в силах произнести слова. Грейнджер спешила домой, быстро обходя людей, которые большой толпой ходили по улицам Косого переулка. Такая оживленность предвещала наступление рождества. Пушистый снег комьями падал на крыши домов, укрывая их как одеялом. Гермиона несла большой пакет, набитый книгами – она не изменяла работе и расчетам. Отряхивая снег с капюшона, она вошла в подъезд своего дома. Их дома. Ловкое движение палочкой и дверь открывается. Гермиона аккуратно закрывает ее за собой, стаскивая с себя мантию, запорошенную снегом. Она побыла на улице всего пару минут – трансгрессировала к магазинчику, а потом домой, а ее мантия уже была в снегу. Девушка зашла в гостиную, где, уже удобно расположившись на новом диване, который вполне мило вписался на место старого, так неаккуратно сломанного под новой волной страстью людей, живущих теперь вместе. Гермиона улыбается и смотрит на Малфоя. - Видел новую статью Скиттер в «Пророке»? Пополнение в коллекцию, - говорит она, протягивая Драко свежий выпуск газеты, плюхаясь рядом и осторожно касаясь губами его щеки. - Они, наверное, никогда не угомонятся, - весело говорит она.