Пой мне ещё

— О, Пак! Не занят? — работница столовой возникает словно из пустоты, улыбаясь столь очаровательно, что сразу ясно: сейчас куда-то запряжёт. — Говори уже, — только и хмыкает Чанель. Он действительно не занят, да и помочь всегда готов. Возможно, именно поэтому его так любят и остальные санитары, и медсёстры, и даже пациенты, к которым парень, конечно, относится с участием, но в сочетании со здравым равнодушием. — Надо обед отнести новенькому. Он, говорят, на ногах ещё еле стоит. Чанёлю остаётся лишь вздохнуть, забирая поднос с обедом. В столовой, как он успел заметить, работают самые сердобольные женщины, с которыми спорить опасно — не для жизни, так для нервов. А потому через несколько минут Пак уже заходит в нужную палату, чтобы поставить поднос на тумбочку у кровати пациента, который на гостя не реагирует от слова совсем. — Твой обед, — Чанёль не имеет привычки озвучивать очевидное, но абсолютное отсутствие реакции как-то напрягает. И санитар, конечно, уверен, что со временем перестанет такое даже замечать, но сейчас он — самый молодой работник в отделении. Так что скидку заслужил. Вот только бессмысленная реплика Чанёля внимания также не удостаивается, что заставляет парня приглядеться к пациенту. А тот сидит неподвижно, обнимая закутанные в одеяло колени худыми руками, и смотрит перед собой взглядом настолько пустым, что вровень счесть его мёртвым. И Паку такое давно уж не кажется жутким, но сердце поневоле чуть сжимается — хотя бы от той тоски, что читается на дне чужих глаз. — Эй... ты меня слышишь? Еда! — санитар осторожно наклоняется к парню, заглядывая в его лицо, а тот неожиданно даже смотрит в ответ. Только взгляд — всё тот же. Пустой. И Чанёль уже не слишком рад, что его добился. Молча выйти из палаты кажется самым разумным решением, что Чанёль и делает, тут же направляясь к медсестре. — Что за новичок? — Чжан Исин. Суицид, — не отрываясь от бумаг, кратко докладывает медсестра, а Чанёль только кивает. Иная информация его не интересует никогда, тем более что и эта немало объясняет. Весь оставшийся день новичка он не видит, лишь замечает порой заходящих к нему врачей, на выходе выглядящих не слишком довольными. А под вечер снова получает поднос для Исина и наказ вернуть посуду из-под обеда. Чжан снова сидит неподвижно, вытянув ноги, откинувшись на подушку и глядя куда-то в потолок. А Чанёль, заранее смирившись с отсутствием признаков жизни, подходит к тумбочке — и тихо вздыхает. Потому что в тарелках с обеда еды не убавилось ни на грамм. — Исин, — на своё имя юноша даже реагирует, поворачивая голову к санитару, — ты что, вообще не собираешься есть? Чжан пару раз кивает и отворачивается, снова устремляя взгляд к потолку, а Пак, помявшись, заменяет поднос другим. И не то чтобы он особо на что-то надеется — но так хоть совесть будет чище. В последующие дни ситуация меняется мало: есть Исин не желает ни в палате, ни в столовой, куда идёт послушным овощем, ведомый кем-то из персонала. На процедуры, впрочем, ходит также, и Чанёль, которому пару раз выпадает его туда сопроводить, поражается безвольному послушанию чужих шагов. — А причина суицида? — Чанёль снова докапывается до хронически уставшей старшей. — Никто не знает, — медсестра пожимает плечами, делая глоток чая, — он, как видишь, всегда молчит, а родня лишь руками разводит. Исин не спорит даже когда ему ставят капельницы: с физраствором — как единственный способ не дать умереть от голода и с лекарствами — как единственный способ заставить их принимать. От игл на белоснежной коже остаются синяки, что выглядят как-то дико на хрупких руках, и Чанёлю от этого почему-то печально. Впрочем, еду Исину всё так же предлагают, а таблетки всё так же приносят. Сосед по палате в один из дней даже выводит покорно бредущего Чжана к телевизору — и, замечая его улыбку на смешных моментах, Пак поневоле улыбается сам. В один из вечеров Чанёль ловит себя на том, что ищет парня во всех соцсетях — и погружается с головой в изучение его прошлой жизни. Заслушивается его любимой музыкой, зачитывается его стихами, что наполнены слишком глубокой тоской, засматривается фотографиями. И чем более погружается в чужой внутренний мир — тем сильнее укрепляется в мысли, что потерявшему смысл жизни юноше более всего не хватало участия и опоры. Чанёль не уверен, что рад невольному желанию попытаться этой опорой стать. — Не против, если я тут побуду? — у санитара вроде как перерыв на обед, но потратить его он решает на Исина. Чжан только кивает в ответ, позволяя парню усесться на край его койки. Пак открывает список аудиозаписей Исина, включая первую песню, и сердцу становится немного теплее — потому что юноша расплывается в улыбке и даже пританцовывает в такт. Чанёль тратит на это весь обеденный час и не жалеет ни капли: глаза Чжана наконец становятся чуть менее пустыми. Приходить к Исину в свободное время становится новой привычкой, и уже неважно, какая цель: ведь даже если нет возможности послушать музыку или включить новый выпуск его любимого сериала, всегда можно рассказать множество смешных и нелепых историй. И он улыбнётся. Порой Паку кажется, что, добиваясь этой улыбки, он словно откапывает редкое сокровище. — Прекращай дурить, Исин. Тебе надо есть, — сидеть рядом с Чжаном в столовой и пытаться накормить его с ложечки становится обязательной задачей санитаров, выполняемой чуть ли не по расписанию. И сегодня очередь Чанёля терпеть чужое упрямство, держа ложку у сомкнутых губ и заглядывая в равнодушное лицо. — Исин... — Пак тихо вздыхает и добавляет тихое, для себя даже неожиданное, — ну ради меня... Чжан бросает на санитара косой взгляд — и резко отбирает ложку, отправляя её содержимое себе в рот. Сердце Чанёля пропускает удар. Исин потрясающий. Чанёль убеждается в этом тем сильнее, чем больше узнаёт о личности парня — и пусть лишь из страниц в интернете да молчаливых реакций. И ему, конечно, до выздоровления далеко, но, чем дольше Пак пытается ему помочь, тем больше убеждается, что не зря. Исин принимает таблетки, ест (правда, только в присутствии Чанёля) и наконец начинает передвигаться по собственной воле, покидая палату, чтобы сходить на процедуры или выйти покурить. Последнее Паку совсем не нравится, но запретить что-либо Чжану невозможно, как и проследить — остаётся лишь самому приносить ему сигареты, чтобы не приходилось стрелять. Курит юноша нечасто, но каждый раз — новое клеймо на тонкой коже. Чанёль совершенно не представляет, как победить чужую привычку тушить окурки о собственную руку. Санитар не верит своим ушам, когда наконец слышит чужой голос — правда, говорить Исин так и не начинает. Зато поёт. Чуть чаще, чем курит. Порой — со скуки, порой — чтобы поделиться настроением, а порой парню кажется, что так Чжан пытается общаться. И врач эту догадку подтверждает, лихо используя певчее настроение пациента, чтобы с ним поговорить. Чанёль так не умеет, но это не страшно: если доктор понял больше, значит, скоро станет ещё лучше. Желание узнать о том, что довело Исина до крайней степени отчаяния, становится паранойей. И Чанёль под видом непринуждённой беседы снова и снова пытается расколоть всех, кто приходит навестить Чжана, да только тщетно, а сам Исин после некоторых посещений мрачнеет — и даже петь не пытается до конца дня. В один прекрасный день врач приходит к решению, что Исину пора начинать гулять. Пусть недолго, пусть не слишком далеко от больницы да в сопровождении пары санитаров, но вспомнить, каков мир за стенами больницы. И Чанёль вновь окунается в интернет-страницы, ища упоминания о любимых местах Чжана — лишь бы был шанс увидеть, как глаза парня хоть на мгновение засияют. — Чанёль. Я думаю, мне следует тебя предостеречь, — доктор смотрит серьёзно и устало. — Общение с тобой, несомненно, идёт на пользу лечению, но тебе стоит держать дистанцию. Если слишком привяжешься, лучше не будет никому. Пак вздыхает и снова кивает, в очередной раз повторяя, что понимает, принимает и дистанцию знает. Потому что не стоит, пожалуй, говорить о том, что Исин пророс корнями в его сердце — и закрепился, кажется, слишком прочно.