Пой мне ещё

«Я боюсь за отца и не знаю, что делать. Мне кажется, он сходит с ума и нуждается в помощи, но стоит сказать об этом — и вся родня лишь шипит в ответ, требуя не позорить семью. Но разве оставлять человека в таком состоянии — не позор?» Кофе уже давно остыл, так и оставшись нетронутым. Страницы чужого дневника увлекают Чанёля, буква за буквой раскрывая ему прошлое того человека, который, кажется, ещё долго не сможет рассказать о нём сам. Да и захочет ли? Пак не знает, как звучит голос Чжана, когда тот разговаривает, но каждую строчку в голове Чанёля произносит, кажется, именно он. Записей много и они действительно непоследовательны — то чуть ли не каждодневные отчёты о последних событиях, то короткие очерки о собственных эмоциях, и бывший санитар впитывает их все, запоминая, уясняя, стараясь понять чужую душу, ставшую ему столь дорогой. А отдельные цитаты врезаются в память особенно сильно, всплывая в ней даже тогда, когда Чанёль, дочитав, убирает дневник Исина в ящик стола. «Отцу становится только хуже. Кажется, даже случаются галлюцинации. Мама запирается в ванной, когда он бьётся в истерике и воет от страха, и я могу её понять, но как же тяжело оставаться с ним один на один. Я не уверен, что он понимает меня в такие моменты, поэтому только обнимаю и пою. Это ничего не меняет, но мне кажется, что ему всё равно важна поддержка. Он смотрит на меня с благодарностью. Разве это не главное?» Чанёль не уверен, правильно ли поступает, продолжая оставлять дневник у себя и каждый день перечитывая его. Истории о прошлом Исина рвут сердце тем сильнее, чем ближе они ко дню их встречи — нарастающая беспомощность и душевная боль Чжана пронзают Пака насквозь. И он бы рад прекратить эту пытку, совершив правильный поступок и отдав дневник врачу, но это последнее, что есть у него от Исина. И кажется, будто, отдав эти страницы под суд чужих глаз, он потеряет его навсегда. Потому, наверное, так сложно решить, как быть дальше, но Чанёль пытается, правда пытается хоть раз сделать правильный выбор. Вот только всё более осознаёт, что для этого его сердцу и разуму нужен толчок. Причём вполне конкретный. «Попробовал спеть колыбельную, о которой рассказывал отец — ту, что пела ему бабушка. Не ожидал, что это поможет, но он действительно успокоился, хотя легче ему стало далеко не сразу. Надеюсь, это не совпадение. Всё-таки папа с таким теплом о ней вспоминает...» — Ифань, пожалуйста... — взгляд у Чанёля почти щенячий, умоляющий, и это даже, наверное, мило, но Ву лишь закатывает глаза, раздражённо выдыхая. — Я не собираюсь опять поднимать эту тему. Врач тысячу раз сказал, что нельзя. И явно не передумал. Они опять в том самом баре, правда, теперь — по инициативе Пака. Он даже угощает старшего со своих остатков денег, но щедрость эта явно не желает растапливать суровое сердце санитара, точно так же как пиво даже не думает размывать его непоколебимость. — Тогда помоги мне к нему пройти, когда будешь дежурить. Один раз, — Чанёль почти шепчет, складывая ладони в молитвенном жесте, — один чёртов раз. — Сдурел? — Ифань разве что кулаком по столу не стучит после таких просьб. — А если ты ошибаешься? Если он тебя увидит и орать начнёт на всё отделение? Я за тебя огребать не хочу. — Не начнёт. Я клянусь, не начнёт! — он почему-то действительно в это верит — или всего лишь чересчур сильно хочет, чтобы так оно и было. Ву только качает головой, прикрывая глаза и всем своим видом давая понять, что продолжать этот разговор не намерен. Да только Чанёль не желает так просто сдаваться — потому что некого больше просить, потому что пойдёт и сделает всё сам, если не добьётся помощи. — Ты ведь тоже так думаешь, Ифань, — парень мягко улыбается, глядя на санитара, — тоже веришь, что всё пройдёт нормально. — Чанёль, нет, — вот только в этом упрямстве не хватает той уверенности, что дала бы Паку повод угомониться. — Но ты всё же подумай об этом, а? — Хорошо, я подумаю, только заткнись уже! — Ву почти рычит и, кажется, готов ударить парня, так что тот и правда затыкается. В конце концов, надежда — это тоже немало. «Кажется, я единственный способен успокоить отца — мама не справляется даже с помощью колыбельной. Хотя, если честно, и пытается не особо. Когда он в нормальном состоянии, то часто меня благодарит. Говорит, я единственный смотрю на него с пониманием и любовью, а не осуждением и страхом. Видимо, дело в этом.» Чанёлю кажется, что он и правда приходит к пониманию, которого ему так не хватало всё это время. Возможно, перечитывать дневник он не перестаёт именно поэтому — словно надеется обрести ещё больше. Даже отец Исина, ставший ещё более осязаемым с помощью этих строк, вызывает теперь лишь понимание, жалость и скорбь. Безумный, отчаявшийся человек с грехом на душе, что так хотел вернуть в свою жизнь единственного, кто мог быть ему поддержкой. Пожалуй, Пак и сам на его месте прострелил бы себе голову, встретив в глазах своей последней надежды вместо привычной любви — столь ненавистный страх. Телефон уведомляет о новом сообщении, заставляя Чанёля отвлечься от чтения и взглянуть на экран, расплываясь в довольной улыбке от текста: «Дежурю ночью. В восемь будь у отделения. Налажаешь — убью.» Что ж, Ифань всегда умел делать правильный выбор. «Это невыносимо. Отец становится буйным, нападает на родных. Я всё ещё могу его успокоить, но, чёрт возьми, что они будут делать, если меня не окажется рядом?! Они не хотят его лечить, он сам — тем более. А моё слово здесь, кажется, пустой звук.» Время, выбранное Ифанем, оказывается идеальным — достаточно поздний вечер, чтобы число работников больницы, что могут помешать, свелось к минимуму, и достаточно ранний, чтобы жизнь в отделении ещё не притихла в преддверии сна. Пак одевается так, словно пришёл на работу, но чувствует, что этот маскарад ему и не нужен — пройти удаётся почти беспрепятственно. — Он под успокоительными, но, возможно, их действие кончилось, — тихо предупреждает Ву перед тем, как уйти, предоставив Чанёля самому себе, — так что постарайся показать, что это ты, раньше, чем он закричит. И, если честно, парень начинает бояться — только сейчас, на пороге палаты Чжана. Пути назад нет, да и сам он отступать не желает — и остаётся только, резко выдохнув, открыть дверь решительным рывком. Исин действительно почти отошедший от лекарств, хотя движения его и заторможены. Это, впрочем, совсем не мешает ему сосредоточенно пытаться вырвать руки из плена ремней, активно дёргаясь чуть ли не всем корпусом. — Исин-а, что ты делаешь? Они же слишком прочные, — мягко произносит Чанёль, осторожно подходя ближе и немного робко улыбаясь. Чжан резко замирает и вскидывает взгляд совершенно не читаемый, заставляющий сердце Пака на мгновение сбиться с ритма — от горечи и счастья одновременно. И парень почти готов искать укрытие на случай, если Исин закричит, но... тишина. И неподвижный пристальный взгляд, из безумного становящийся всё более осмысленным — и как будто неверящим. Чанёль решается подойти ещё ближе далеко не сразу, долго вглядываясь в юношу, стараясь хоть немного унять сердцебиение. А, когда наконец делает шаг навстречу и, не удержавшись, протягивает руку, чтобы прикоснуться — Исин вдруг вздрагивает и шарахается от него, как от огня, вжимаясь спиной в кровать. Замерев, Пак внимательно смотрит в чужие глаза — и слишком отчётливо видит в них злость и обиду. «Я устал. Боже, как я устал. Сколько ещё понимания и любви во мне есть? Насколько их хватит? Неужели я не имею права на слабость? Мне ведь тоже бывает страшно.» — Исин, прости. Мне запрещали к тебе приходить, даже теперь запрещают, — Чанёль совсем не уверен, что причина обиды в этом, но надеется, что после столько раз перечитанных откровений начал понимать парня. И, кажется, это действительно так — ведь Чжан внимательно слушает, пусть и продолжая смотреть настороженно и угрюмо. — Я очень по тебе скучал. Правда. Ты ведь не против, если я тут побуду? Исин, кажется, не против, а через несколько мгновений даже перестаёт жаться к кровати — и лишь печально кивает на крепления на своих руках. И это рискованно очень, но Чанёль обещает себе быть начеку, когда расстёгивает ремни, даруя парню хотя бы частичную свободу. Он даже не замечает, как оказывается в чужих объятиях — отчаянно сильных, таких искренних. Исин прижимается крепко, бездумно гладит по спине — и, кажется, даже всхлипывает куда-то в сгиб Чанёлевской шеи. И Паку не остаётся ничего, кроме как обнимать его и гладить по волосам, тихо рассказывая Чжану истории и о чём-то рассуждая. И слушая в минуты своего молчания, как Исин тихо поёт нечто настолько нежное, что кажется, будто это признание в любви. — Эй. Сейчас идеальный момент свалить. Позже уже спалишься, — Чанёль не знает, сколько времени провёл в объятиях Исина, прежде чем на пороге появился Ву с этими словами. Но даже не думает спорить, чувствуя наконец столь нужную готовность в правильном поступке. Вот только Чжан его мнения не разделяет и вцепляется в Чанёля мёртвой хваткой, едва тот пытается отстраниться. Сердце пропускает пару ударов. На какой-то миг Паку даже кажется, что он готов просто украсть Исина отсюда, лишь бы не отпускать. — Я вернусь, Исин, обещаю, — Чанёль ласково улыбается, проводя ладонью по слишком бледной щеке, — но тебе нужно хорошо себя вести. Чем больше будешь радовать врачей, там быстрее я приду. Договорились? Чжан слабо улыбается и отпускать, пожалуй, совсем не хочет, но кивает и размыкает объятия, откидываясь на кровать, прикрывая глаза и без указаний вкладывая руки в ремни. Но, затягивая их на тонких запястьях, Чанёль отчего-то абсолютно уверен, что крепления ему больше не понадобятся. «Я не могу. Не могу. Не могу. Для чего я вообще живу? К чему иду? В чём грёбаный смысл? Я чувствую ответственность за отца и за тех, для кого он опасен, но это последнее, за что я вообще могу нести ответственность. Я не хочу её нести. Я не могу. Я так устал...» Замысел формируется в голове Чанёля не сразу, обрастая деталями, постоянно меняясь. И он, если честно, до конца не уверен, что задумал нечто правильное — но строчки дневника всплывают в памяти даже если его не открывать, как и глаза Исина, и его тихие песни: всё, что способно уничтожить последние сомнения. Пак не торопится. Старается всё предусмотреть. Умудряется найти подработку в интернете — и пусть деньги не самые большие, но на первое время вариант идеальный. Даже блок сигарет покупает и зажигалку красивую. И много книг — самых разнообразных. И только теперь, оценив свою готовность положительно, Чанёль вновь, как в прежние времена, открывает страницу Исина. На этот раз — чтобы найти в списке друзей Ханя, которому без лишних предисловий пишет: «Привет. Нужно поговорить с твоей матерью». Разговор будет долгим, и Пак это знает. Но также знает и о том, что не сдастся, даже когда закончатся аргументы. Ведь иначе достоин ли он стать для Чжана такой нужной опорой? «Отец взбесился, когда меня не было дома. Разнёс половину квартиры. Мать рыдает и обвиняет меня, говорит, что не уследил, но почему я? Почему опять я? Почему никто не слышит, когда я говорю, что не железный?! Мне ведь тоже нужны те глаза, что будут смотреть с пониманием и любовью. Мне тоже...» Чанёль выжат хлеще любого лимона и доволен более, чем когда бы то ни было в этой жизни. Потому что тётушка Исина — существо невыносимое в своём упрямстве и закостенелости, и потому что вопреки этому прямо сейчас они находятся в больнице. В том самом отделении. И женщина делает именно то, что должна — подписывает все нужные бумаги о том, что отказывается от лечения Чжана и полностью снимает с больницы ответственность за дальнейшее. Убедить женщину в необходимости сделать это было той ещё задачей, и, справившись с ней, Чанёль чувствует себя, словно битву прошёл. Убедить её до конца смогли, кажется, лишь тысячу раз повторённые слова о том, что Исина Пак заберёт себе и сделает всё, чтобы дальнейшей её жизни больной племянник не касался ну вот вообще никак. Её, конечно же, вяло отговаривают, говоря о том, что лечение идёт Чжану на пользу — а стоящий поодаль Чанёль лишь ухмыляется, слушая аргументы медработников. Уж он-то знает, отчего последние недели Исин стал таким паинькой и даже кушать начал вместо того, чтобы всё разбрасывать. Знает — и даже гордится им. В палату женщина, конечно, не заходит, оставаясь на пороге и недовольно щуря глаза. Зато заходит Пак, улыбаясь лучезарно в ответ на не менее тёплую улыбку — и очень надеясь, что Исин видит в его взгляде и любовь, и понимание, и бездну искреннего тепла. Потому что в душе Чанёля всё это есть — и даже с избытком. — Пойдёшь со мной? — Чанёль смотрит прямо в глаза, не переставая улыбаться. Потому что Чжан активно кивает, не размышляя ни секунды, и кидается собирать свои скромные пожитки, едва услышав о том, что отпускают его отсюда навсегда. «Мысли о смерти не желают выходить из головы. Они заполнили меня целиком. Моему сердцу так больно, что хочется кричать, но разве кому-то важен мой крик? Я пытаюсь что-то делать, как-то двигаться вперёд, но не могу себя заставить. Я пустой, бессмысленный, бесполезный. Почему такой человек должен жить?» — Ты что творишь? — Ифань практически шипит, оттащив Чанёля в сторонку от довольного Исина и его тёти, терпеливо слушающей совершенно ей не нужный инструктаж врача. — Пытаюсь всё исправить, — Пак пожимает плечами. — Исправить? Отобрав у него даже возможность лечения? — А толку от этого лечения? — тихий вздох. — Он закрыт, Ифань. Закрыт от любых попыток ему помочь, потому что попросить о помощи не может, потому что не считает себя достойным. — А ты-то откуда знаешь? — Знаю, поверь, — о дневнике говорить, конечно, не стоит, — и знаю, что делаю. Ему нужен человек, которому он поверит. И я, кажется, именно тот. Всё, чего я хочу — научить его быть таким же с другими людьми. Показать, что есть смысл жить. Убедить, что он достоин помощи, что она не делает его слабым. Понимаешь? Ву хмурится, но слушает внимательно и лишь кивает, не перебивая бывшего коллегу. — Поэтому я его верну, — продолжает тот, — как только он сам будет готов. Но сейчас, когда всё, что могут врачи — лишь подавлять, здесь ли ему стоит быть? Ифань тяжёло выдыхает и опускает голову, прикрывая глаза и массируя виски пальцами. А через несколько секунд поднимает взгляд — и даже улыбается уголком губ, внимательно глядя на парня. — Уж лучше бы тебе не ошибаться, Пак. «Я не знаю, кого молить о помощи. Я нуждаюсь в ней, но заслуживаю ли? Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне. Эта мысль стучит в голове почти постоянно, но я не знаю, когда и как её озвучить. Не знаю, есть ли ей место за пределами моего мозга. В конце концов, я не должен быть слабым. Я должен справиться с собой. Сам.» За пределами больницы Исин таким довольным уже не кажется. Сидя в автобусе, он жмётся к Паку и выглядит немного испуганным, даже дрожит едва заметно. — Это нормально, что ты боишься, — тихо говорит ему Чанёль, обнимая за плечи одной рукой, — ты ведь отвык ото многого. Всё будет в порядке. Чжан кивает, и вроде как действительно верит, да только выглядит всё равно растерянным донельзя. Даже квартиру Пака рассматривает как-то настороженно, словно ожидая подвоха за любым углом. Чанёль же вручает Исину домашнюю одежду, что купил специально для него, полотенце, и отправляет в душ, разрешая даже закрыться, если он хочет. Просто верит, как никогда, что ничего плохого Чжан не сделает. И хочет это доверие хоть как-то показать. Приготовление ужина идёт полным ходом, когда Исин наконец заходит на кухню. Каждый шаг — неуверенный, робкий, но Чанёль надеется, что скоро это исправится. Чжан, впрочем немного ободряется, усаживаясь за стол и обнаруживая на том пачку сигарет да лежащую рядом зажигалку, и закуривает уверенно вопреки тому, что пальцы дрожат. Пак лишь улыбается, вновь переводя внимание на готовку и ловя себя на мысли, что курящий на его кухне Исин чересчур гармонично вписывается в его картину мира. «Помогите мне. Кто-нибудь, помогите. Я уже не справляюсь. Почему сказать это вслух так тяжело?» Исин выглядит немного смущённым, когда Чанёль усаживается напротив, подпирая голову рукой и разглядывая его лицо с ласковой улыбкой. Пак знает, что всё только начинается, и впереди у него очень много работы. Знает, что будет сложно, а порой и почти невозможно, знает, что ему придётся быть сильным не менее, чем Чжану. Знает, что действительно к этому готов. — С тобой всё будет хорошо, Исин. Я помогу тебе, слышишь? Я помогу и всегда буду рядом, — тихо говорит он, не сводя взгляда и чувствуя, как глаза начинает щипать от подступающих слёз (пожалуй, счастливых), — ты только верь мне. Хорошо? Чжан выпускает изо рта дым и смотрит долго, задумчиво, видимо, осмысляя и оценивая чужие слова. Неуверенно двигает губами, словно пытаясь что-то сказать. Улыбается всё так же робко, растерянно, но всё равно тепло. И Чанёль уже начинает подниматься с места — ведь пора накрывать на стол — но... — Я верю, — сипло произносит Исин через силу. И тушит сигарету о свою ладонь.