Пой мне ещё

С перевода в новое отделение прошло не более двух недель, а Чанёль уже от него устал. И не потому, что сложно (работы здесь даже меньше, чем на прежнем месте), просто муторно, серо и уныло настолько, что разъедает душу к чертям. Пак не знает, отчего ему хуже — от отсутствия ли Исина, грызущих ли мыслей о собственной никчёмности — но всё чаще ловит себя на том, что готов заявиться в старое отделение вопреки всем предупреждениям и запретам. Держать себя в руках, впрочем, оказывается несложно: достаточно порой напоминать себе, что, чем дольше он будет паинькой, тем выше шанс попасть к Исину вполне легально, пусть и в качестве посетителя. Тем не менее, Чанёль устал. И в конце очередной рабочей недели плетётся из больницы, передвигая ноги крайне медленно и неохотно, и мечтая лишь о том, как дойдёт до дома и забудется сном. И к чёрту все. — Эй, Пак! Этот голос Чанёль узнаёт не сразу, что странно — Ифань из тех людей, которых узнаешь среди тысячи. Друзьями их с Паком назвать сложно, но из всех санитаров прежнего отделения Ву — единственный, с кем удалось сохранить приятельские отношения, пусть и сводящиеся к пустым разговорам во время перекура. Нет, Чанёль всё так же не курит, но порой бесцельно выходит на лестничную клетку, сам не зная, на что рассчитывает — ведь не верит же он в самом деле, что встретит Исина здесь? Впрочем, отсутствие веры не отменяет присутствия надежды. — Ты ведь не дежуришь? Как насчёт пивка? — и Чанёль уже набирает воздуха в грудь, чтобы озвучить отказ, но... — Хорошая мысль! — просто потому, что терять возможность подружиться с тем, кто вхож в столь дорогое ему отделение, нельзя ни в коем случае. Паку слишком надоело постоянно быть не в курсе и пытаться сложить пазл из неясных обрывков. Да и Ву — не худшая компания для вечера. В преддверии выходных народа в баре более чем хватает, но парням удаётся занять место в самом обособленном углу. За попиванием пива разговор клеится всё лучше, переходя от пустых и бессмысленных тем к наиболее для Чанёля насущным. — У медсестёр теперь только и разговоров, что о тебе, — хмыкает Ифань, — причём мнения разделились. То ли ты герой, то ли идиот. — А ты как думаешь? — А я не знаю. Столько версий случившегося услышал, — Ву отодвигает кружку в сторону и опирается на столешницу, наклоняясь ближе к собеседнику и лукаво щурясь. — Может, хоть ты расскажешь, что там всё-таки произошло? Чанёль опускает взгляд и тихо хмыкает. Алкоголь конкретно развязывает язык — и это, пожалуй, единственная причина, по которой юноша не пытается свести тему на нет. — Ну... отец Исина пытался сначала его забрать, потом убить, потом убить всех вокруг... а потом Исин спел песню и он убил себя, — история, что вызывает столько болезненных воспоминаний, в кратком пересказе выглядит до смешного нелепой. А Ифань даже замолкает на несколько секунд, переваривая, видимо, услышанное. — А ты чего делал до того, как он... спел? — Я? Исина держал, — Чанёль пожимает плечами, — он очень старался выбежать под прицел. Очередные секунды молчания затягиваются до гнетущего, заставляя Пака нервно сделать ещё один глоток из кружки — как будто это может укрыть от заметно потяжелевшего взгляда Ву. — Перед тобой буянил опасный для общества человек, — парень говорит крайне медленно, мучительно чеканя каждое слово, — угрожая жизни множества людей, а ты, блять, держал Исина?! — А что я мог сделать, Ифань? — Чанёль хмурится, с громким стуком опуская кружку на стол. — Я без понятия, как обезвреживать вооружённых людей. Мне казалось, что ни сделаю — всё испорчу, я... просто в ступор впал, понимаешь? — Успокаивать таких, как он — твоя работа! — Ву не позволяет себе лишних эмоций, но взгляд его всё так же невыносим. — Пусть не физической силой, но хотя бы попробовать отвлечь, заболтать, успокоить. Ты санитар или кто? — Я испугался! — вскрикивает Чанёль, тяжело выдыхает и повторяет гораздо тише. — Испугался, понимаешь? — Понимаю. Ифань ухмыляется как-то мрачно и отводит наконец испепеляющий взгляд. Два глотка из кружки, тихий вздох — и уже совсем спокойное: — Думаешь, ты испугался оружия? Нихрена. Ты испугался за Исина. И тебе было плевать на его сумасшедшего отца, правда? Как и на тех, кто вокруг, — Чанёль опускает глаза, вспоминая свою готовность пожертвовать остальными ради Чжана, и оттого молчит, позволяя себя обличать. — Твои личные привязанности не должны мешать работе, Пак. Не можешь быть хладнокровен с пациентом — не работай с ним. Торчи у него хоть круглые сутки в свободное время, но не работай. Чанёль не хочет защищаться — знает, что Ву слишком прав. У Ифаня и так больше опыта, хотя он ненамного и старше, так ещё и слова его словно вытаскивают со дна души всё, в чём Пак боялся признаться самому себе: что те, кто предостерегал его, оказались правы, что он виноват во всём даже более, чем мог себе представить. — А у тебя такое было? — срывается с губ раньше, чем осознаётся. Ифань замолкает на несколько секунд, и Чанёлю даже кажется, что он улыбается. — Было, — говорит он с неожиданно искренней горечью, — конечно, было. Вот только, — голос вновь становится бесстрастным и холодным, — я выбрал работать, а не бояться, когда пришлось. Если ты не в состоянии делать такой выбор — в санитарах тебе делать нечего, — Ву умолкает ещё на мгновение и, внимательно посмотрев на Пака, добавляет чуть мягче, — но это только моё мнение. Успокаивают его слова или наоборот добивают — Чанёль не уверен, но точно знает, что вспомнит о них ещё не раз, оставшись наедине с собственными мыслями. Однако сейчас разговор уходит дальше, сменяя темы одна за одной, рассеивая гнетущую атмосферу и позволяя Паку наконец задать тот вопрос, что последние дни волнует сильнее всего. — Как Исин? Да никак, — морщится Ифань, — постоянно под лекарствами. Когда не под ними — бунтует и куда-то рвётся. Приносят еду — тарелки сметает на пол. Если раньше хоть шёл, куда ведут — теперь только брыкается. Чанёль мрачнеет с каждым словом, чувствуя, как внутри зарождается злость к тем, кто запретил их встречи, даже большая, чем раньше, ведь... — Я мог бы помочь. Он же слушался меня. — Исключено, — твёрдо, резко, без шанса на обжалование, — позиция его врача категорична. Эту тему уже поднимали, но он даже слушать не хочет. — Но почему?.. — Во-первых, после случая с его отцом никто не знает, как он будет реагировать на тебя теперь. Если раньше ты ассоциировался исключительно с добром и заботой, то сейчас... неизвестно. Чанёль вяло кивает, чувствуя себя совсем уж бестолковым существом, которому втолковывают очевидные вещи. А Ифань продолжает: — Второе — позиция доктора. Даже если ты действуешь на Исина благотворно, нынешний врач поставил себе задачу добиться его нормального поведения в любых условиях и с любыми людьми, а не с одним избранным. — Но ему же не удаётся! — Значит, будет искать способ, пока не удастся, — Ву пожимает плечами. — Врачу виднее. И остаётся лишь ещё раз покивать, вздыхая, потому что слишком всё логично и правильно, как бы ни протестовало всё внутри. И он мог бы, конечно, поспорить, напоминая, что предыдущий врач тоже, чёрт возьми, врач, и что у него позиция была совсем иная, и что не так всё однозначно в вопросах человеческой психики, но... какой смысл что-то доказывать, когда в чужих глазах и он, и поддержавший его доктор — идиоты, которые всё испортили? Какой смысл что-то отстаивать, когда сам уже не знаешь, кто прав? Они засиживаются до поздней ночи, а после — расходятся по домам, окунаясь в выходные, что для Чанёля невыносимы в край. Потому что, как бы ни были скучны рабочие будни, они помогают забыть самого себя хотя бы ненадолго, а вот теперь... разговор с Ифанем неслабо удобряет почву для внутренних противоречий и переживаний. И переживаний отнюдь не о себе. Именно поэтому утром понедельника он почти счастлив видеть перед собой двери больницы. Мысленно Чанёль уже окунается в очередную череду унылых дел, но кто-то, стоящий у самого входа, замечает его и торопливо приближается, ломая привычный сценарий буднего утра. Пак щурит глаза, приглядываясь к чужому лицу — и, конечно же, узнаёт. — Простите, мне не следовало снова тревожить вас, — вид у Ханя снова робкий, потерянный и виноватый, — но я даже предыдущего врача боялся, а уж этого... — парень начинает рыться в висящей на плече сумке, — в общем, мы тут убирались перед похоронами мистера Чжана, и... вот. Чанёль озадаченно смотрит на невзрачную записную книжку, что вручают ему чуть дрожащие от волнения ладони. — Это дневник Исина. Никто не знает, что я его нашёл, — Хань говорит почти шёпотом. — Я его не читал, честное слово! Но, думаю, это может помочь в лечении, правда? Вы же можете передать его врачу? Сдержать довольную ухмылку удаётся с трудом. Так, значит, нельзя в отделение не по делу? Что ж. Теперь дело появилось. — Конечно, передам. Это действительно очень поможет. Спасибо, — лучезарно улыбается Чанёль, забирая дневник, и мчится в больницу практически окрылённым. Он даже не смотрит, куда идёт, лихорадочно листая и стараясь хотя бы частично и бегло рассмотреть частичку той души, что так жаждал изучить ещё когда искал Чжана по всему интернету. Дневник, кажется, вёлся совершенно непоследовательно — записи короткие, торопливые, почерк неуловимо меняется от страницы к странице, множество чистых листов... впрочем, чем ближе последние записи, тем сильнее они похожи друг на друга хотя бы почерком — как будто время между ними всё более сокращалось. Пак останавливается у дверей запретного для него отделения и переводит дух, сжимая в пальцах драгоценную записную книжку и пытаясь решиться зайти. И если ещё пару дней назад он был готов ворваться сюда без особого повода, то теперь... в голове всплывает всё. Множество непрочитанных строк, выведенных рукой Чжана и прячущихся под обложкой дневника. Его тёплые глаза и тихое пение. Категоричные, но мучительно справедливые слова Ву. Через несколько минут Пак стучится в дверь главврача, чтобы через мгновение положить на его стол заявление об увольнении. В глазах — непоколебимая уверенность в собственном решении. В рюкзаке — спрятанный от чужих глаз дневник Исина. А в голове — чёткое осознание того, что Ифань определённо прав: Чанёль — абсолютно отвратительный санитар. И не жалеет об этом.