Glaube an mich

Мир слепых отторгает зрячего, выталкивает его из себя, как дистрофического зародыша выталкивает чрево, лечит молчаливым бойкотом этот опухолевый нарост на теле общества. Аль Квотион. Слово, которого нет

      Он существовал уже настолько долго, что не помнил ни дня своего рождения, ни даже дня своей смерти. Всё, что он делал на протяжении столетий, так это тихо блуждал по холодному и безжизненному миру. Изредка прикасался к витринам с игрушками и сладостями, жалея, что не может их раздобыть. Ведь его никто не видел. Сколько бы он ни кричал, сколько бы ни бегал, сколько бы окон ни разбивал — всё это было бесполезным. Только испуганные взгляды людей от его проделок и перешёптывания. От чувства смущения он избавился уже очень давно, а потому лишь выполнял работу, порученную ему в день его смерти. В тот день, когда ему вырезали глаза, скормив их воронам, в тот день, когда он нечеловечески визжал, подобно истязаемому охотником зверю, в тот день, когда его маленькое юное тельце было разорвано трусливыми людьми, видящими в нём свою смерть, он исчез из этого мира для них навсегда. Отныне только слепые, подобные дождевым червякам и ему, не видящие солнечного света, в котором он был убит, могли видеть своего вестника. Но никто и никогда не верил ему. Лишь страх звучал в их голосах. Ребёнок всегда усмехался. Он бы тоже испугался себя. Одетый в запачканную кровью сорочку, которая никогда не станет вновь белоснежной; настолько худой, что кожа с огромными усилиями обтягивала торчащие острые кости; с рыжими дьявольскими волосами, растрёпанными и сухими; он пугал людей с самого начала, что уж говорить, когда они смотрели на его лицо. Бледное, безжизненное, с трупными пятнами и сильными гематомами от пинков «добрых» односельчан. Губы были всегда синими и лишь в те моменты, когда он говорил, доказывали, что являются не просто украшением. Но даже не это страшило людей, нет. Скорее всё это вызывало бы лишь чувство жалости и бесполезного сочувствия, если бы не глаза. Точнее то место, где они должны были располагаться. Вместо прекрасных зелёных глаз были лишь уродливые дыры, украшаемые кровавыми ошмётками мяса, покрытого липким белёсным гнилостным соком. А век с ресницами не было и вовсе. Мальчик засмеялся во весь голос, ведь стесняться было некого — всё равно никто не услышит, представляя себя на месте окружающих — да, он бы точно убежал куда подальше от нынешнего себя.       На пути призрака появилась автомобильная парковка. Сотни дорогих машин стояли аккуратно, друг за другом. Ребёнок улыбнулся: неплохой шанс проверить себя! Изменился ли он, если этот ублюдок, предавший его, заявил о том, что никаких изменений с умершими не происходит? Уже давно привыкший к различным новшествам живых, он посмотрел в зеркало машины. Так и есть. Ничего, абсолютно ничего для него не изменилось и, видимо, уже никогда не изменится. Всё было как обычно. И проходящая мимо молодая женщина с пакетом из супермаркета даже не заметила, что рядом с её машиной кто-то стоит. Не заметила она и того, как этот кто-то дёрнул её за юбку: списала на ветер. Ещё немного понаблюдав за этой хозяйственной фрау, усердно складывающей покупки в багажник, мальчик пошёл дальше: смысла оставаться здесь уже не было. Вряд ли такая аккуратная и педантичная женщина слепа. Максимум, просто уставшая от ежедневной работы. Наверное, в этом и есть один из немногих плюсов быть мёртвым: ты никому и ничего не должен и полностью свободен ото всех невзгод.       Вечерний Вюртемберг был воистину прекрасен. Старинные дома, лавки с яркими витринами и вывесками. Всё было полно жизни в этом городишке. В нём дышалось живым легко, а о смерти здесь давно уже не слышали. Люди были счастливы. Ни одного урода-слепца малыш так и не встретил. А ведь он должен делать по одному доброму делу каждую неделю. За эту же он не сделал ровным счётом ничего. Ни одного слепого, для которого нужно было принести радостную или печальную весть о его будущем, он так и не встретил. Единственным подобным «адресатом» был плохо видящий старик, сумевший разглядеть очертания посланника и попытавшийся его приютить. Но ничего не вышло. Только недовольство старой женщины, наверняка жены, и ворчание о том, что херр Лоннер, так звали этого старика, совсем перестал пить прописанные врачом лекарства.       Вот и сейчас никто, совершенно никто не обращал на мальчика никакого внимания. Но это стало настолько обыденным, что уже не вызывало паники и истеричных криков «Мама! Это я! Увидь меня!». Не было бесцельных метаний по лачуге и молебней о своём спасении. Всего этого уже давно не было. И не будет. Только его омерзительно ехидный взгляд ни на секунду не покидающий мальчика. Даже ночью, когда этой твари не было видно, чувствовалось его жуткое присутствие. Возможно, всему виной была сестра, но та не могла предать своего друга. Наоборот, только в её лучах посланник чувствовал себя живым, таким, каким он был до него.       Сам того не заметив, ребёнок вышел на какую-то широкую улицу, какие есть на юге Франции, только эта была без домашнего скота и собак. Небольшая улочка, с аккуратными домиками, стоящими по краям хорошо вычищенной дороги, что в принципе было свойственно для этой страны. Из детского любопытства, наверное, его даже многовековым стажем не выбить, мальчик приблизился к одному небольшому забору, за которым находился большой белый дом с красной черепичной крышей и громадным окном. Призрак подошёл ближе, но сделал это, даже на удивление для себя, очень аккуратно, с неким страхом, словно вновь был живым и мог быть замечен хозяевами. Преодолев ограду, он встал перед домом и стал разглядывать окно. Вблизи оно было ещё внушительнее. Посланник прикоснулся к нему искривлёнными пальцами с чёрными ногтями. Холодное и грубое. Наверняка таковыми были и его обитатели. Вдруг в комнате загорелся свет и стало ясно, что окно было зашторено тяжёлыми, почти не пропускающими ни единого луча солнца, шторами. Любопытство стало сильнее. Конечно, он мог в ту же секунду войти в дом и осмотреть его, но что-то останавливало, требуя быть лишь терпеливым наблюдателем. И это было не зря. Наконец-то шторы начали медленно раздвигаться, открывая вид на просторную комнату. Это была детская, если её можно было так назвать. Хороший письменный стол, какие-то красивые рисунки чудных животных и множество мягких игрушек. На удивление, никакого беспорядка не было. Всё находилось на своих местах, а не на полу. Посланник склонил голову на бок. Неужели здесь и правда кто-то есть? Несмотря на весь присущий многовековому призраку скепсис в вопросах чьего-то спасения, слабая надежда найти «того самого» не покидала его.       Награда всегда достаётся ожидающему. Послышался звук прорезиненных колёс и перед окном появился странный мальчик, хозяин комнаты. Вид его не мог не умилять посланника. Бедняга сидел в инвалидном кресле в синем халате, а на глазах были бинты. Интересно, он видит его? Ответ не заставил себя долго ждать. Больной остановился. Наверное, он даже впал в ступор от «увиденного». Но точно проверить это нельзя. Хотя мысль зайти в комнату не давала покоя, но усмехнувшись остаткам морали, мальчик ловко оказался в помещении и устроился в углу, продолжая смотреть на свою «жертву». После пятнадцати минут молчания, тишина начала угнетать. Призрака распирало от желания поскорее узнать о способностях мальчика, но тот только вновь инстинктивно повернулся в его сторону и продолжал «смотреть». Это начинало раздражать.       — «Просто скажи уже что-нибудь, завизжи как девчонка или заплачь. А если не видишь, то занимайся своими делами, чего уставился-то?!». — терпение призрака было на исходе и, не выдержав всего этого, он спросил прямо, ничуть не стесняясь и не таясь:       — Ты меня видишь?