Glaube an mich

      — Ты меня видишь?       Эти слова разорвали последний барьер между ними. Больной, не веря сам себе, вдруг наконец-то попытался что-то сказать, дабы развеять все сомнения у своего столь необычного «гостя», который искренне жаждал развязки и поглядывал на настенные часы. Уже две минуты новой тишины, точнее, попытки разговора. И вот, когда мальчик уже начал произносить какое-то слово, дверь в детскую резко открылась, и в комнату вошла молодая девушка, если это существо можно было так назвать. Ярко накрашенное лицо, непонятная розовая майка с неприличным декольте и неприемлемо короткая юбка. Образ блудницы на лицо. «За такое в моё время состригли бы эти уродливые соломенные пакли овчарскими ножницами, облили чёрной древесной смолой это греховное тело и, обсыпав куриными перьями, пороли конским кнутом до тех пор, пока вся спина развратницы ни была бы усеяна десятками глубоких порезов»—подумал призрак и подошёл ближе к мальчику, протянув к нему руку, чтобы тот хоть как-то отреагировал. И это всё-таки произошло, только не так, как планировалось. Совсем не так.       — Кая, ты тоже видишь этого мальчика, который стоит напротив меня? — голос ребёнка был болезненным и спокойным. Он не выражал ни страха, ни удивления. Лишь желаниe убедиться в реальности увиденного. Это немного подкупало посланца. Немногие дети и подростки, увидев его, так реагировали. Обычно появление вызывало у них приступы истерии, животные крики и метания во все стороны, а, чтобы добиться хоть капли адекватности, требовалось рассказывать этим идиотам всё медленно, подробно и с самого начала. Иногда такой рассказ затягивался на несколько часов, а то и дней. Одна слишком любопытная девчушка пытала своего гостя вопросами почти целую неделю, а потом только неохотно приняла своё прозрение и тут же разревелась: её милый друг, с которым она уже мысленно строила семью и рожала ему детей, исчез, подобно утренней росе летом.       — Кого, его? Совсем, малой, крышей поехал? Нет тут никого! — громко прошипела блудница и отвесила мальчику смачный подзатыльник: — Не выдумывай того, чего нет!       То, чего нет... Такое определение о себе призрак слышал уже далеко не первый раз. Но если его нет, то что же тогда? Он знает о себе, что он есть. Вот он. Мёртвый, уродливый, но существующий. Далеко не простая галлюцинация, а самый настоящий вестник и предсказатель важных событий! Для особенных людей, конечно же. Те, кто имеют возможность видеть только своё настоящее, лишены возможности увидеть своё будущее. Это честно, ведь за всё нужно платить и соблюдать справедливость. Так говорит этот мерзкий ублюдок. Только говорить и требовать это совершенно другое, нежели делать что-то стоящее. А наблюдать за мучениями других, говоря примитивные фразочки с наигранным сочувствием и жалостью, вроде «Вот же бедняжка!», «Трудно, наверное, с такими родителями?», «Больно?», «Как ты так живёшь?», «Гнева Господня на них нет, такого малыша обижают!». Всё это лишь бы оправдать себя, лишить совесть законного права порицать бездейственность и противостоять ей. Те, кто лишь сочувствуют на словах — самые жалкие из людей.       — Кая, разве ты не видишь его? Это безглазый мальчик моего возраста в окровавленной сорочке. Увидь же его, Кая! Ему нужна твоя помощь! — маленький человечек, беспомощный, а потому бесполезный — и тот, в отличии от великолепного лика, хотел помочь ему. Только всё это пустое. Исход призрак знал заранее. Мальцу как минимум грозил запрет ужасов на ночь и немедленное укладывание спать. В худшем случае, с детьми это случалось на его практике всего раз двадцать точно, так это отправка в клинику для душевнобольных. И уже, буквально несколько минут назад гость, умоляющий ребёнка заговорить с ним, просил все высшие силы заткнуть ему рот, чтобы избавиться от чувства стыда за этого наивного простачка, который так и манил этой своей простотой и искренностью.       —Противный мальчишка, кому я сказала заткнуться?! — вмиг блудница, дающая надежду на свою адекватность, превратилась в самую настоящую злую ведьму. Мерзкое создание без капли жалости к слепому, не ходячему ребёнку, со всей силы прошлась своими острыми ногтями по его бледной щеке: — Кому сказала прекратить травить байки и ложиться спать?! — тварь схватила мальчика за волосы и притянула его милое личико к своему животному оскалу, брыжжа слюной: — Ты — бесполезный кусок идиота! Сам не можешь жить, так не мешай другим!       —Когда мой отец нанимал тебя няней, Кая, ты говорила, что я довольно смышлёный и умный, что ты будешь любить меня, как своего сына, так почему ты всегда злишься и кричишь? Ты ведь сама себе противоречишь. А если понимаешь это, то подумай о своём поведении, — ни что в этом странном мальчугане не было возмущенно от откровенного хамства этой безбожницы. Лишь спокойное презрение и смирение с неисправимостью ситуации. Подобное призрак встречал впервые. Слияние холодности и доброты. Такими и должны быть истинные люди, наверное.       — Не смей так со мной говорить, жалкое отродье! — ситуация окончательно вышла из-под контроля. Без всякого замедления та, которую называли Каей, всё ещё держа свою жертву за волосы, начала жестоко долбить её лицом об подлокотники кресла. Яркая алая кровь брызнула во все стороны и запачкала ковёр. Мальчик всхлипнул и начал задыхаться, но мерзкое существо даже не остановилось. Проявляя полное безразличие к подопечному, она пнула со всей силы коляску вместе с ним и начала избивать больного ногами, громко крича: —Ну что? Кто? Кто теперь тупой?! Мерзкий заевшийся мальчишка! От тебя нет ни капли уважения! Чтобы ты сдох, ублюдок!       —Кая, успокойся, — ребёнок сказал это из последних сил, желая поскорее освободиться от своей сиделки: — Если отпустишь меня сейчас, я не расскажу отцу о том, что ты искала украшения матери в его кабинете.       Призрак ударил себя ладонью в лоб. «Ой, дурак...»—лишь и успел с мукой сказать он прежде, чем женщина схватила вдруг мальчика за шею и подняла над полом. В её глазах отчётливо виднелся животный страх. Она боялась. Боялась того, что все её планы о красивой жизни разрушит какой-то жалкий мальчишка. Что он лишит её того, как она искренне считала, что должно принадлежать ей по праву. А ради своих желаний люди готовы на всё. Даже на то, чтобы лишить ни в чём неповинного человека жизни. Об этом посланник знал не понаслышке. Сам прошёл через это, а теперь... Ему без труда можно было представить тот день, когда всё это произошло.       —Пожалуйста, верните мне сына! Умоляю вас! — грязная женщина с окровавленным носом ползёт вслед за мужчинами, что тащат вырывающегося рыжего мальчика, обвинённого в колдовстве. Все в деревне знали, что это самая настоящая неправда и все гонения на семью Шмидтов — всего лишь попытка найти виновного в неурожае и болезнях, чтобы успокоить свою трусливую мелочную душонку. Даже оправдание «дьявольского происхождения» нашли — рыжие волосы и зелёные глаза ребёнка.       Женщину грубо отпинывают грязным сапогом по лицу и тащат ребёнка на главную площадь, где уже собралась толпа зевак, ожидающих казни. Сначала, пока один ублюдок держит ребёнка за руки, заломив их за шею, друг его бьёт по лицу и животу кулаками. Мальчик кричит, извивается, просит пощадить. Но бывшие «друзья» и «соседи» глухи. Их волнует только собственное благополучие и жизнь. Им плевать на всех, кроме себя. Его ненавидят не из-за личной неприязни, нет. Его даже вообще не ненавидят. Просто легче обвинять других, чем признавать свои ошибки.       Вдруг херр Хоффер наступает не без удовольствия своим сапогом на впалый живот мальчика, которого ещё вчера обещал откормить вкусным молоком или даже усыновить, если его мать умрёт. Сейчас мужчина спокойно, без лишних волнений вонзает нож прямо в левый глаз. Вмиг всё пропадает для мальчика. Его мир обрывается. По щеке стекает белёсая жидкость, чем-то напоминающая сахарный сироп. Она такая же липкая и мерзкая. Мальчик не унимается и хватается за место, где только что был его глаз. Теперь же он вытекает этим самым соком на потеху народу. Люди смеются, их забавляет, как жалкий уродец держится ладонью за свою лицо и кричит, подобно дикому зверю. Херр Хоффер усмехается. Без сожаления он проделывает эту процедуру и со вторым глазом. Мир пропадает полностью. Мальчик ползает, словно червь, ведь именно для этого мужчина его отпустил. Люди довольно кричат и не могут скрывать свою радость. Радость при виде чужого горя. Но столь простое ослепление ещё не доводит их до оргазма. Желая достичь этой далеко не христианской цели, херр Хоффер, если это, конечно, всё ещё он, начинает выскребать остатки. Что-то падает перед ребёнком. Жуткая мысль, что это его глаза пугает, повергает в истерику. Рыдая, он пытается взять их, но ничего не выходит. Пальцы нащупывают лишь какие-то странные лужицы. Все смеются. Безглазый ребёнок веселит их своим существованием. Для них это всего лишь забавное зрелище, которое должно завершиться чем-то более грандиозным. Например, отличной трапезой.       Под истеричный визг юнца кто-то вставляет свои грязные пальцы в пустые глазницы и подскребает ногтям мясные стенки, держащие минуту назад весёлые очи. Кровь начинает течь быстрее и обильнее, заливая всё вокруг. Слышится карканье, толпа успокаивается. Наверное, она наблюдает, как огромная чёрная ворона подбирает небольшой вкусный солёный комочек, помещает его в свой клюв и под молебни ребёнка проглатывает.       Призрак продолжал смотреть на истязания больного. Воспоминания делали своё дело. Тот ублюдок. Тот чёртов ублюдок тогда сидел на своём троне и, смеясь в такт этой звериной публике, наблюдал за страданиями слабака. Сейчас посланник сам оказался на месте своего мучителя, которого ненавидел даже больше проклятого Бога. Он не хотел быть подобной мразью, не желал иметь с ним хотя бы капли малейшего сходства. Выбор был сделан, каким роковым он бы не был.