Glaube an mich

      — Ну так что у вас произошло с Кайей? — отец Амадея показался призраку настоящим чудиком — только завидев сына, тут же бросился его обнимать-целовать и всячески старался накормить своим «кулинарным изыском». Но пускай он и казался полнейшим идиотом, в нём было что-то пугающее, отталкивающее от себя. И интонация, с которой он задал этот вопрос была частью этого. На первый взгляд, обычный вопрос, после которого мужчина отправляет себе в рот кусок яичницы с беконом без задней мысли, но в голосе его была толика некого презрительного провидения такой ситуации.       — Ничего, просто друг друга не поняли, — маленький фрайхерр только что прикрыл свою сиделку-воришку, хотя мог и сдать её с потрохами отцу, чтобы блудница получила за грехи свои и разбитый нос, отмазанный сразу же неудачным падением из кресла.       «—Сколько же раз ты так «падал», фрайхерр, что твой папочка даже не удивился?» — подумал Франц, с интересом наблюдая за этим представлением. Наверное, ангелом нужно считать не его лентяя, случайно заступившегося за незнакомого мальчишку из какого-то мерзкого чувства в груди, а именно этого придурка, который всё это время скрывал от своего родителя, какие гадости вытворяла та тварь.       — Много вы друг друга не понимали в последнее время... — задумчиво протянул мужчина и внимательно посмотрел на сына. Взгляд его был действительно жутким, пробирающимся под самые рёбра и грозящимся узнать все секреты. Но уже в следующую секунду он рассмеялся и, подставив кулак ко рту, словно он тот самый новомодный журналистишка, с наигранной загадочностью протараторил в него: — Запись 12098. Себе на заметку. Больше никогда не подбирать польских девчушек, а подходить к выбору сиделки моего любимого сына ответственно.       Франц презрительно фыркнул. Клоун, а не отец. Как такому идиоту могли вообще доверить ребёнка. Он же и о себе толком позаботиться не может. Только и кривляется да горланит как пастуший рог. Что такой придурок может сделать для ребёнка?       — Нет, всё хорошо, папа, я сам виноват в этом. — голос Ама тихий и виноватый, а Бледный призрак уже начал багроветь. Какого чёрта этот мальчишка ведёт себя будто это не его вчера чуть не грохнула ненормальная дура?! — Я был слишком резок с ней и обидел её своими словами.       — Ты? Резок? — клоун удивлённо посмотрел на сына, также как и посланник не веря ему. Видимо, у этого большого олуха была в голове капля мозгов, чтобы догадаться о том, что же произошло на самом деле. Франц уже приготовился похвалить его, но что-то пошло не так. Не по сценарию. — Не глупи, Ами, — улыбка вмиг сошла с отцовского лица, губы вытянулись в тонкую линию, зелёные глаза, ещё пару секунду назад напоминающие весенний луг, превратились в непроходимую чащу Шварцвальда, где таится жуткий Гроссманн*. — Запомни, Ами, — голос мужчины стал завораживающим, словно мелодия факира, отчего по итак холодному телу пробегает мороз: — Люди не стоят твоих страданий.       — Папа,.. — услышав Амадея, призрак тут же обернулся и ему стало не по себе: маленький рот этого дурня был приоткрыт и всего его трясло от подступающих слёз. Мальчишка боялся собственного отца. «Сволочь, мерзкая сволочь!» — пронеслось в голове у Франца: призрак даже сжал кулаки, намереваясь проучить этого засранца, но тот вновь приобрёл свою клоунскую форму.        — Ох, не грусти, Ами, всё будет хорошо. — эта лисья улыбка злила его. Злили эти прищуренные зелёные глаза, скрывающие истинные эмоции отца Амадея, который уже встал, чтобы убрать посуду со стола. — Знаешь, — бросил он словно невзначай, убирая свою тарелку в посудомоечный шкаф, — сегодня я тебя кое с кем познакомлю, а то тебе скучно тут сидеть теперь будет одному. — мужчина в глупой рубашке рассмеялся и, задумавшись на секунду добавил: — Уверен, она тебе точно понравится.       — Извини меня за такой вопрос, но кто это «она»? — сказав это, Амадей съежился и отвернулся, хотя отец и так вряд ли увидел его глаза, спрятанные за слоем бинтов. Франц фыркнул. Чувство предчувствия чего-то нехорошего сидело у него в печёнках с самого утра.       — Ну... — клоун задумался над тем, как бы помягче объяснить своему сыну столь простую истину. «Паршивый блудник» — злобно цокнул призрак, сразу понявший кто эта загадочная «она». — Понимаешь, Ами... — мужская рука мягко коснулась этих слишком светлых волос и потрепала их. Посланник хотел снова пробурчать колкость, но не осмелился. Если быть откровенным, то ему не с чем было сравнивать отца Амадея, только с разными другими родителями и олухами. У самого Франца отца вообще не было. «Подумаешь, по волосам треплет. Идиот. Позаботился бы лучше о ребёнке, мешок с отрубями. » — злобно пробурчал призрак и вновь принялся наблюдать.       — Как бы грустно это не звучало, но я не молодею, Ами. Я становлюсь старше, и у меня всё меньше сил, чтобы совмещать работу и твоё воспитание. — клоунский голос вновь пропал, а на его место пришёл какой-то странный, совсем непонятный тон, совмещающий в себе разные ноты. Мужчина хотел сказать что-то, ещё но Амадей перебил его.       — Я мешаю тебе? — мальчик склонил голову набок, словно вглядываясь в самую душу поперхнувшегося родителя и желая его понять. В этот момент призраку показалось, что эти глаза, скрытые слоем бинтов, прожигают отца насквозь. Амадей спросил столь жуткую вещь спокойно, без всякого упрёка или раздражения. Словно всё это было нормальным. Для него. Пускай Франц и презирал общественные морали тона и этикеток**, но с этим мальчишкой было явно что-то не так. Он действительно был другим.       —Что, прости? — отец недоуменно посмотрел на сына: Франц сразу почувствовал, как тот напрягся.       — Ты ведь хочешь жить свободнее, хочешь приходить домой позже, а я мешаю тебе. — Амадей говорил спокойно, в его тонком голосе не было и намёка на упрёк. — Поэтому этого больше не повторится. Я не буду больше мешать тебе.       — Замолчи, — вмиг мужчина оказался подле сына и прижал его к своей широкой груди. Светлые волосы смешались, и Франц не мог разглядеть толком его лица. Но за несколько сотен лет он научился чувствовать людей. Отец фрайхерра был очень взволнован. Его живое сердце билось с бешеной силой. Призрак внимательно смотрел на это и не мог понять, как возможно такое преображение всего лишь за пять минут? Как клоун стал человеком?       — Ты плачешь, папа? — тихий голос мальчика был полон удивления и непонимания. Он знал это чувство. Чувство, когда не понимаешь, почему твой добрый порыв стал твоим проклятием. Чувство, когда видишь переживания других и начинаешь из-за этого ненавидеть себя. Чувство, которое будет мучить тебя вечно.       — Нет, Ами, всё в порядке. — мужчина поднялся с колен и странно улыбнулся. Никакой радости. Лишь заточённые негативные эмоции.Франц был уверен, что тот не сдержится и поддастся этим чувствам, но тот оказался сильнее. Отец взял тонкую кисть сына и положил на неё свои большие ладони. — Запомни, Ами, раз и навсегда: ты для меня не обуза, а мой единственный сын. И я тебя никогда не брошу.       — Папа... — мальчонка оставался неподвижен, но его желание разреветься как девчонка легко ощущалось.       — Какой ты сентиментальный, фрайхерр. От каждой ласки хнычешь! — злобно пробурчал Франц и отвернулся. Ему было противно наблюдать за этой сценой телячьих нежностей. Хотя в детстве он и не был обделён ими со стороны матери, со стороны мужчины такое уж точно было неприемлемо.       — Пообещаешь, что не будешь больше грустить, Ами? —отец улыбнулся и положил руку на плечо сына, отчего тот поднял голову. Слепые глаза явно пытались увидеть отца сквозь белую пелену и бинты.       — Хорошо, папа.       — Ну, Ами, ну не смотри на меня так, я же смущаюсь. — мужчина жеманно замялся подобно какой-то девчонке, и противно хихикнул, но посмотрев на сына, прекратил свою клоунаду: — Вечером познакомлю тебя с Каролиной, уверен, вы с ней поладите. — но стоило Францу доверится этой манящей серьёзности, как на него тут же вылился целый поток пустословия.       — Ах, какая она умница, Ами! Квартирка у неё хорошо обустроена: ничего лишнего, всё по полочкам расставлено, нигде ничего не валяет, как у меня! Одёжка у неё тоже хороша. Вся вроде не броская, а вроде бы ого-го! И что она ещё умеет... — мужчина хитро подмигнул сыну, отчего Франц лишь фыркнул. У этого клоуна явно было не всё в порядке с его пустой башкой. Но тот даже не заметил гневной мины невидимого гостя и продолжал: И на кухоньке у неё всё ладится! Каждый день что-нибудь приятное мне носит. Да и вообще... Как она славно готовит! М-м, пальчики оближешь! — отец опустил глаза на Амадея и загадочно добавил: — А ещё она потрясающе готовит твой любимый Маульвурфторте...       —Маульвурфторте? — призрак заметил, как маленький фрахерр встрепенулся от одного лишь упоминания этой сладости, и фыркнул: сам Франц никогда при жизни не ел таких сладостей и даже не знал, как они выглядят, а у мальчишки вот как загорелось то, чего нет.       — Именно! — отец чуть ли не захлопал в ладоши от радости и, посмотрев на стрелки часов, наспех затянул распущенный галстук и ласково добавил: — С ней ты точно не будешь грустить.       Амадей ничего не ответил. Он лишь продолжал сидеть как кукла, и лишь по медленным движениям его головы можно было определить, что это нечто одушевлённое. Посланнику стало даже немного жаль его. За столько лет путешествия по миру он уже понял, как тяжело детям даётся появление в семье чего-то инородного. Франц хотел было сказать мальчишке что-нибудь одобрительное, но тот неожиданно как-то странно улыбнулся и тихо сказал:       — Хорошо, я больше не буду грустить.       Вмиг непутёвый отец оказался рядом с сыном, уже убравший посуду и надевший подтяжки. Взгляд его был расфакусирован: явно не мог определиться: бежать ли ему на работу либо остаться с сыном.       — Так держать, Ами! — звонко крикнул мужчины и со скоростью звука бросился к входной двери, успев всё же потрепать волосы Амадея перед своим рывком. — И да, Ами, —крикнул отец уже стоя на пороге, — фрау Хайсерштайн сегодня не придёт, поэтому отдыхай! — после этих слов дверь с грохотом захлопнулась. Воцарилось молчание.       — Франц, — фрайхерр позвал призрака, но тот лишь бросил «ага» и демонстративно отошёл подальше. Прерванный сладкий сон и полное безразличие сильно ударили по его хрупкому самолюбию. — Прости, что игнорировал всё утро,— посланник тут же повернулся, гордо поднимая свой маленький носик мысленно радуясь, что его заметили. — Я просто не знал, как дать тебе какой-нибудь тебе знак, что вижу тебя.       — Ладно уж, прощаю, — засмеялся Шмидт и протянул руку: — Мир?       — Угу, — мальчик ответил на рукопожатие и улыбнулся: — Чем теперь займёмся?