Glaube an mich

      Мерзкий ублюдок бесцеремонно лез отблесками своего янтарного наряда в жалкие остатки глаз. Каждое утро под звуки скрежета птичьих голосов и человеческих криков эта мразь приходила на смену своей сестре и из ненависти ко всему живому пыталась испепелить его, предварительно пафосно ослепив, чтобы отдельные умники писали о нём, как о чём-то прекрасном и замечательном. Франц же так не считал. Он его терпеть не мог, поэтому всех особо одарённых писателей с их «приятно слепило глаза» тоже недолюбливал. Призрак даже специально из-за него всегда старался пережидать день где-нибудь в приятной телу и духу тьме, которая так нежно обволакивала и всегда влекла в свои нежные объятия. В отличии от него, их многое связывало. Например, людское презрения, массовые предрассудки на их счёт, спокойствие и любовь к друг другу... Этот список он мог продолжать до конца собственного существования.       Но сегодня произошёл глобальный сбой в его внутренней системе. Он всю ночь провёл рядом с этим бестолковым мальчишкой, пытаясь уснуть рядом с ним, хотя и не нуждался в столь примитивном способе получения энергии, к тому же живой. Для призраков вроде него всё было гораздо проще. Выполнив заданную функцию, они получали заряд сил и могли дальше «беззаботно» порхать, словно бабочки по весеннему полю, до истечения назначенного срока. Но от попытки почувствовать себя человеком Франц не мог отказаться. Почему-то рядом с этим наивным простаком это желание увеличивалось во много раз. Найти объяснение этому призрак не мог.       Сладко потянувшись, он принял более удобную позу на коленях фрайхерра, свернувшись «калачиком» и вновь сладко засопел, как кот в тёплую погоду, пряча подобие лица от этой мерзости, сумевшей просочиться даже через плотные занавески. К собственному несчастью наслаждение было недолгим, ибо буквально через пару мгновений он услышал странные звуки, отдалённо напоминающие пение.       —Что это, чёрт подери? — раздражённо пробурчал Франц, ловко взлетая в воздух и шипя от бессильной злобы, решил проверить источник этой богомерзкой ушной боли, вызванной этими явно фальшивящими визгами. Звуки доносились из кухни, где вчера добродушный мальчик кормил призрака сладостями. Сегодня сладостей не было, но зато был какой-то высокий придурок, пытающийся приготовить себе еду и подпевающий какой-то певички, что выступала по радио. Вид у этого чудика со спины был довольно забавным. Длинноватые, на взгляд Франца, золотистые волосы были собраны в неопрятный мышиный хвост девчачьей резинкой, что не могло не вызывать смеха. Кроме того, на незнакомце была надета рубашка в зелёно-синюю клетку с закатанными по локоть рукавами и чёрные офисные брюки, поверх которых виднелась розовая ленточка от фартука. Но даже клоунский вид этого наглеца не успокоил призрака. Никто не смеет отвлекать его от столь редкого и приятного сна!       — Идиот противный, чтобы ты от чумы загнулся. — прошипел посланник и, подлетев к самому уху олуха, начал громко орать в него: — Разве это музыка? Думаешь, что твоя тупая коробушка хорошо поёт? Осёл! Только музыка, играемая в реальной жизни, это музыка. А то, что тут орёт, это у-бо-жест-во! — призрак охотно растягивал слоги и пытался достучаться до этого глухого барсука, серьёзно пострадавшего в своё время от тяжёлой медвежьей лапы.       — Staright up you got me all in! How could I not be! — молодой мужчина снова фальшиво взял строчку, не удостаивая Франца и капли своего драгоценного внимания, больно ударяя по мальчишескому самолюбию. У посланника появилось желание сделать тоже самое с этим «певцом», но уже в физическом смысле. Ему даже показалось, что это будет более эффективно для того, чтобы заткнуть этого высокого придурка. Тем временем, «придурок» ловко разбил три яйца на слой бекона на горячей сковороде, ничего не подозревая о готовящейся каре небес, и достал из холодильника какие-то булочки, тут же отправляя их в микроволновую печь и беря очередную строчку совершенно не в такт музыке: — It's better not explaining that why. I keep saying...       Пение прекратилось, и Франц вздохнул с глубоким облегчением, надеясь, что эти инквизиторские пытки для тонкого слуха наконец-то закончились. На момент ему даже показалось, что этот чудик даже вполне неплохо готовит под столь мерзкую музыку, да и человек он, наверное, неплохой, раз пришёл в дом беспомощного мальчонки столь ранним утром. И стоило только Францу захотеть демонстративно похвалить его, как вдруг ублюдок, на этот раз даже синхронно с этой трижды проклятой певичкой, громко заорал: — Baby I!       Хотя жизнь и не раз учила его не доверять людям и держаться от этих тварей подальше, настолько подлого шага он никак не ожидал. Барабанные перепонки чуть не лопнули от этого мерзкого крика, а всё нутро чуть не вывернулось наружу. Уже не имея сил сдерживаться от переполняющей ненависти, призрак изо всех своих физических сил ударил этого ублюдка в спину, от чего тот, само собой, завизжал и скорчился, даже не подозревая об истинных причинах столь приятной для духа боли возмездия.        — Твою ж мать! Мне всего тридцать пять, а у меня каждое утро болит спина! — выругался мужчина, держась правой рукой за ушибленный позвоночник, а левой выключая панель плиты, явно заботясь о сохранности своих трудов. Франц подлетел поближе к нему, дабы насладиться этой непередаваемой гримасой на лице. Но, к огромному сожалению, она была вовсе не такой, какой представлялась в голове. Обычная недовольная морда. Зато теперь дух мог беспрепятственно рассмотреть её. Черты лица были мягкими и даже, наверное, в чём-то приятные, напоминая те, которыми обладал придурок Кипарис из сказочек старухи Кройцер. Кожа мужчины походила на молоко, а губы — на лепестки дикой розы: тоже тонкие и светло-розовые, особо не бросались в глаза, как у современных расфуфыренных девиц. По мнению Франца, этот придурок бы ничем особо не отличался, если не глаза. Они напоминали дремучий лес, из которого никому не удавалось найти выход. Даже сейчас, когда выражали лишь недовольство и бессильную злобу, они влекли, подобно пению эльфов, в свои непроходимые дебри. За яркой радужкой таилась некая загадочная тень, вызывающая одновременно и страх, и любопытство.       «— А меня за такие глаза убили...»— мысль вкрадчиво пробралась в сознание, мучительно ударяя по больному. Мир сильно изменился за прошедшее с момента его смерти время. Многое стало простительным, не возбраняющемся и даже одобряемым большинством. Отныне, красивым людям прощалось абсолютно всё — даже дьявольское происхождение. От извечных размышлений Франц был отвлечён дикторским голосом из красной металлической коробчонки.       — Итак, первое место в нашем утреннем чарте заняла начинающая певица из Соединённых Штатов Америки — Ариана Гранде! — металлический голос вещал, пытаясь изображать искреннюю радость за успех певички. В отличии от кухонного певца, который тут же забыл о своей больной спине от счастья, у коробки это получалось плохо. Дух чувствовал откровенную ложь, обволакивающую липкой патокой.       — А я всегда знал, что моя девочка ещё покажет этим голливудским старухам! Так держать, Ари! — мужчина захлопал в ладоши и достал из микроволновой печи свои булки, не дожидаясь оставшихся трёх секунд. Пытаясь удержать тарелку с ними, он умудрился открыть холодильник, достать банку с мармеладом и даже донести это добро до кухонного стола, который был уже накрыт на двух человек. В следующий момент послышался звук катящихся прорезиненных колёс и пыхтения, извещающий далеко не тупого призрака, что его новый приятель проснулся и теперь направляется на кухню. Он звонко цокнул языком. С этим олухом Франц и вовсе забыл, зачем прилетел на кухню: чтобы не дать ублюдку шуметь и разбудить ненароком другого олуха, но гораздо меньших размеров.       — Доброе утро, — тихо поздоровался Амадей, заезжая в комнату на своём странном кресле, вид которого вызывал у призрака двойственные чувства. С одной стороны, оно казалось ему отвратительным подобием королевского трона, что стоит в стране слепцов*, но с другой... Для самого мальчишки эта причуда была, наверняка, единственным способом передвижения в его жалком мирке. За долгое время безучастного наблюдения за бытом людишек и их поведением, Франц даже немного проникся желанием понимать их мнения и жизненные позиции, хотя и никогда не принимал всякого вздора всерьёз. «Мало ли, что у кого в голове. Ещё всяким бредом голову забивать.» — подумал дух и принялся разглядывать мальчишку. С утра его вид был довольно забавным и даже отличался от вчерашнего. В утренних лучах ублюдка волосы больше не казались седыми и приняли человеческий, живой цвет — светло-кремовый, напоминая чем-то вчерашние пирожные.       — О, бог мой! Ами! Зачем ты сам пришёл на кухню? — тем временем мужчина заметил мальчика и, чудом успевая включить чайник, бросился к нему, крепко обнимая и целуя в лоб. Призрак презрительно фыркнул — постановочные телячьи нежности.       — Извини, папа, но я не хотел тебя беспокоить, ты ведь был занят, — Франц поперхнулся. Он не мог поверить, что этот шумный пустозвон — отец тихого и спокойного мальчонки, который имеет огромное сердце и немного льда.       — Сколько раз я тебе говорил, что это моя обязанность — заботиться о тебе, Ами. — мужчина оторвался от своего чада и ласково потрепал его светлые волосы длинными пальцами. На глазах Амадея появилась улыбка, и он зажмурился, как котёнок летним вечером, от удовольствия. «Видимо этот чудик редко такое проделывает, раз он так радуется.»—подумал посланник и продолжил внимательно смотреть на эту семейную идиллию. Когда ты не можешь чего-то иметь, остаётся только одно — наблюдать. Горе-отец грустно посмотрел на мальчика и с тоской добавил: — Пойми уже, пожалуйста, это...       — Да, папа, — мальчик кивнул, и мужчина, взявшись за ручки кресла, подкатил его к столу, где уже стоял вкусный завтрак, ожидающий проголодавшего ребёнка.       «И как ты жить дальше собираешься, самостоятельный слепец?»—мысленно вздохнул призрак и усмехнулся. Эта авантюра, действительно, очень интересное занятие, обещающее перерасти во что-то большее и манящее к себе.