Черновик.

Эш приводит тебя в компанию. Ларри как-то похуй. Он не любит новых людей, потому что те сразу начинают качать права, выпячивать свой воображаемый авторитет, трахать мозг бесконечным «я с вами», уверенные, что надолго задержатся. Они не задерживаются. Вообще никто. И ты не задержишься тоже. Ларри знает это лучше, чем аккорды любимой песни. Лучше, чем состав краски, от запаха которой можно словить такие лютые галюны, что никакая наркота не нужна. Обычно Ларри смотрит на новеньких с презрением и насмешкой, он точно не злой сам по себе, но на излишнюю борзость и высокомерие у него аллергия. Поэтому Ларри не сдерживается. Может пошутить, съязвить или оскорбить, да так что глазки на лоб полезут. Он просто не церемонится. В конце концов, за каким тащить в слаженный доверительный коллектив непонятно кого, да еще и с претензией на первенство? Ларри этого не понимает. Зачем чинить то, что не сломано? Будто в домике на дереве так много кислорода, что вчетвером не выдышишь. А если еще присоединятся Пых и этот странненький, но, в целом, радушный мальчик Тодда, так вообще дохуя ртов получается. Ларри не просто не понимает, он откровенно осуждает. И все знают об этом. Но Эш все равно притаскивает тебя в компанию, и Ларри нужно, как обычно, мило улыбнуться, а потом затравить тебя так, что ты убежишь в слезах, никогда не вернувшись в отель. Но он этого не делает. Потому что не срабатывают на тебя защитные механизмы Ларри. Ты не качаешь права, не выпячиваешь свой авторитет, никогда не рвешься туда, куда тебя не зовут, и совсем не хочешь задерживаться надолго. Такое чувство, что тебе это нужно еще меньше, чем Ларри. Тебе просто похуй. И в ответ на этот безразличный взгляд, лишенный всякого энтузиазма, Ларри вдруг понимает, что ему похуй тоже. Когда Эш приводит тебя впервые, тараторя о каком-то удивительном мероприятии (удивительном настолько, что Ларри не помнит и слова о нем), где вы познакомились, ты даже не здороваешься. Небрежно машешь рукой, падаешь рядом с Салли и просто… сидишь? Ты не смеряешь старые прогнившие доски домика оценивающим взглядом, не кривишь отвращенную рожу и не пытаешься обмануть всех псевдоинтересом. Ты не делаешь ничего. И это кажется чертовски знакомым. Как старая мебель, которую кто-то выбросил тысячу лет назад, а сейчас внезапно вернул на законное место. Ты гребаная мебель. Ты не вызываешь эмоций: ни отрицательных, и уж точно ни положительных. Никаких. Для Ларри ты вся никакая. Твоя кожаная юбка, малиновый лак и обкусанные губы — никакие. На ком-то другом Ларри бы даже счел это сексуальным, но на тебе все это так к месту, что вызывает только постную скуку. Будто ты родилась в крошечной кожаной юбке и с малиновым лаком. Ларри часто смеется. Еще чаще злится. Он эмоционален, как настоящий кусок драматичного творческого дерьма. Он привык к эмоциям. Но еще больше он привык к скуке, потому что он одинок. Есть Салли, Тодд, Эш и даже Пых. Есть его мать и батя Салли. Но есть Ларри, и Ларри, как правило, стоит особняком. Это его выбор. Ларри так комфортно. Он любит скучать, а не трястись от перепадов настроения, когда адреналин ебашит так сильно, что еще секунда — и сдох от натуги. Все вокруг вызывает у Ларри эмоции, поэтому время от времени ему нужна тишина, сигарета и старое доброе «поскучать». Нет такой компании, в которой у Ларри бы это вышло. Кроме твоей. С тобой это выходит как-то само собой, что Ларри даже не обращает внимания. Снова вечер, бутылка пива и встреча в домике. Снова ты. И Ларри класть хотел на то, есть ты или нет. Грустно тебе или весело. Счастлива ты или в депрессии — Ларри плевать. Потому что он даже не осознает твоего присутствия. И это безразличие так глубоко и по-родному сидит в его мозгу, что ему даже не нужно привыкать. К тебе, лаку и юбке. Ты воспринимаешься как что-то постоянное. Как грязь под ногтями, скрипучие половицы и маска Салли. Ларри кажется это странным, но ему все еще похуй. Потому что привыкнуть — не значит привязаться. Привязываться и смысла-то нет, ведь ты, как и все до тебя, не задержишься. В один прекрасный день исчезнешь, оставшись еще одним именем в списке «старых новеньких». Но впервые в жизни Ларри не ждет этого дня.

***

Они ничего о тебе не знают. Кто-то скажет, ты скрытная, Ларри скажет — знать нечего. Только то, почему ты все еще здесь. С ними, в домике на дереве, с неизвестно какой по счету за последние три месяца бутылкой пива в руке и с всегда одинаковым лаком бесячего малинового цвета. Ларри это не волнует, но внезапно становится неловко за былую уверенность в том, что ты не задержишься. Еще три месяца назад он бы поставил на это свою грешную душу, сейчас уже нет. Три месяца и шестнадцать дней, если быть точным. Он, конечно, не считает, просто все делают вид, будто ты здесь вечность. И внезапно Ларри начинает верить в это. В то, что ты должна быть с ними. Но верить ему не хочется. Потому что ты с ними всего лишь три месяца и шестнадцать дней. Да, долго. Но далеко не вечность.

***

Ты ставишь рекорды, как их личный Усэйн Болт. Проходит полгода, наступает зима, и вот ты уже не в домике на дереве, а на потрепанной кровати Ларри с зажатым между искусанных губ косяком и покрасневшими от слишком большого количества травки глазами. На тебе удивительно хорошо смотрятся лопнувшие капилляры, расширенные зрачки и старый, накинутый на тощие плечи джемпер Тодда. Тодд сидит рядом и (как всегда, после того, как накурится) страстно что-то вещает, преданно заглядывая в огромные карие глазищи своего парня, висящего на нем с приторно-сладким телячьим выражением лица. Эш, Салли и Пых уже несколько часов тусуются где-то на кухне, скорее всего, уплетая Лизины, видавшие лучшие времена макароны, пытаясь прикончить их до того, как ошеломительный сахарный вкус мучной амброзии пропадет. Ларри сидит на полу, откинувшись головой на деревянный комод и зажмурив глаза. Он на самом пике этого убаюкивающего, тягучего состояния, слышит свое сердце и бегущую по венам кровь, ощущает все прогорклые запахи его комнаты и улавливает, как звук бархатного голоса Тодда превратился в мокрые влажные поцелуи. Ларри так чертовски хорошо, что он даже не сразу слышит твое сухое, скрипучее «Эй», которое выводит его из транса только тогда, когда к хриплым окликам присоединяется обжигающее, как арктическая льдина, прикосновение. Открыв глаза, он видит твою протянутую руку с зажатой между пальцами самокруткой. Ларри с легким смешком и приподнятой бровью смотрит на этот внезапный жест мира, но ты не отстраняешься, руки не убираешь, и Ларри фыркает, но принимает твою пальмовую ветвь. Только тогда, удовлетворенная своей победой, ты возвращаешься на прежнее место. Из-за постоянных телодвижений кожаная юбка поднялась до отметки «совсем неприлично», а волосы растрепались. И Ларри настолько на это похуй, что он даже не стесняется смотреть. Проходит своим самым безразличным взглядом по твоему лицу и обнажившимся кусочкам кожи, ничего в тебе не привлекает внимания, и он снова фыркает, в глубине души надеясь, что ты оскорбишься его равнодушию. Тебе на это, кажется, похуй еще больше. Ларри уже давно не считает, сколько ты с ними. Он вообще о тебе не думает. Теперь он настолько беспечен, что даже может счесть тебя за свою. Это больше не кажется неудобным и неуместным. Не кажется неправильным. Слишком много времени вы уже дышите одним кислородом, чтобы загоняться. Может быть, Ларри и не привязывается к тебе, но он смиряется. И это так чертовски просто, что он понимает, что привыкнуть к тебе никогда не было проблемой. Ты вообще не проблемная. Кто-то настолько пустой не может быть проблемой. Ларри не любит паразитов и выскочек, но против пустоты ничего не имеет. Поэтому так привычно затягиваться косяком, кончик которого все еще влажный от твоих губ, видеть тебя на своей постели, находить потом на ней твои глупые волосы. От еще трех глубоких затяжек веки Ларри тяжелеют, но он не позволяет им упасть до конца, потому что есть что-то в том, чтобы смотреть на тебя такую скучную и незначительную. При взгляде на тебя у Ларри нет никаких эмоций, кроме спокойствия. И отметка в «вечность» уже не кажется недостижимой.

***

Весна. Грязь. Поздний вечер. Запах приближающегося тепла. Костлявой заднице Ларри слишком неудобно на каменных ступеньках крыльца отеля. Но старый домик на дереве отсырел от месячных залежей снега, проникающего в доски, поэтому нужно ждать, пока он высохнет и станет снова пригоден для пьяных вечерних посиделок. Ларри ерзает, случайно задевая Эш локтем, и думает, одному ли ему каменные ступени кажутся такими ебать жесткими, или Эш тоже страдает рядом с ним. Салли, в отличие от них, не церемонясь сидит на асфальте напротив. И Ларри не знает, что хуже. Они, вроде как, вышли покурить и заодно дождаться Пыха, который решил «мигом сгонять в магаз за чипсами». И учитывая, что это «мигом» длится уже сорок минут, Пыху придется сгонять еще и за новой пачкой сигарет для Ларри, потому что перекур дохуя затянулся, а сиги, сука, не бесконечные. Ларри тоже не бесконечный. Его ужасно бесит этот день и невозможность проводить его так, как он привык. Ларри — человек привычки. У него есть люди, места и досуг. И чем реже эти три фактора будут меняться, тем для ранимой нежной душонки Ларри лучше, потому что он ненавидит перемены. И хуй он клал на задорные выкрики оптимистов про спонтанность и зону комфорта — Ларри любит жизнь, которой он живет, и ни один насмотревшийся мотивационных тренингов фрик этого не изменит. Он подкуривает еще одну и драматично вздыхает. Чего-то не хватает. И дело не в Пыхе, домике на дереве или лете. Дело в чем-то еще. В какой-то константе. От мыслей об этом у Ларри зудит в самом сокровенном. Тысячи мелких вшей изводят его кожу неприятными укусами. Что-то, блядь, не так. Это становится похоже на паранойю или навязчивое состояние, но Ларри знает — какой-то призрак сомнения водит его за нос. Ему не хватает чего-то настолько значащего, что аж незаметного. И это так… Его осеняет. — Эй, чел, а где эта? — Ларри не называет тебя по имени. Он вообще не называет тебя, не обращается и не взаимодействует. Но от внезапного осознания, что за все девять месяцев ты ни разу не пропускала их тусовки, а сейчас вдруг съебалась куда-то в закат, зуд усиливается. Ларри нужно знать ответ, потому что у Ларри есть привычки. Он, блядь, такой человек. — На работе? — тон Эш обвиняюще-вопросительный, будто она говорит самую очевидную вещь на свете. — Работе? — как попугай повторяет Ларри, тупо уставившись на нее. Он не знает про работу. Он ничего о тебе не знает. Мысль о том, что у тебя есть своя жизнь, обрушивается на него свинцовым одеялом. Это какая-то ошибка. Ты — малиновый лак и искусанные губы, кожаная юбка и холодный взгляд. Ты не можешь быть чем-то большим. — Ну, да, в клубе. Я же рассказывала? — ни о чем не подозревая продолжает Эш, глядя на Ларри, как на придурка. — Я с ней там и познакомились, помнишь? Ларри не помнит. Ларри больше того — не верит. Ему кажется, что ты была всегда, появившись из ниоткуда. В башке искрят смутные вспышки о вашей первой встрече, но в них нет ничего, кроме навязчивого ощущения безразличия. Все воспоминания о тебе пахнут едким равнодушием. Вот только сейчас этот запах режет по слизистой круче нашатыря. Ему нужно вернуть это ставшее неотъемлемым ощущение спокойствия. Кто ж, блядь, знал, что за эти долгие месяцы ты стала его источником. Каким-то удивительным образом. Ларри хочет провалится под землю, но еще сильнее — вернуть тебя сюда. Чтобы ему снова было плевать на все. На тебя в частности. — В каком клубе? — спрашивает он небрежно. Никто не просит от него объяснений. Ларри сам от себя тоже не просит. В этом нет надобности. Ему все еще похуй на тебя. Но не на твое отсутствие.

***

Место, в котором ты работаешь вылеплено из напускного блеска, роскоши и пластиковой дороговизны. Яркая неоновая вывеска с приторным пошлятским названием «Рай» резко контрастирует с заблеванными кирпичными стенами и трущимися о них своими сладкими задницами шлюхами. У входа, лениво копаясь в телефоне, стоит амбал-вышибала, даже не поднявший на Ларри глаз, когда он прошел через тонированные двери внутрь. Длинный, заполненный сигаретным дымом коридор с редкими телами, после него — основное помещение. Ушные перепонки Ларри разрывает клубная музыка с цепким мотивом, а глаза слепят кислотные малиновые огни, мигающие слишком часто. Точно такие же, как твои ногти. Несмотря на все обилие цвета, лампочек, гирлянд и неона, место все еще кажется адски темным, и Ларри щурится, чтобы увидеть хоть что-то, кроме сплетенных в комки полуобнаженной плоти людей. Он проталкивается через толпу к бару, брезгливо глядя на жирного уебка в костюме, лезущего сальными пальцами под юбку девчушки, которой Ларри при всем желании не дал бы больше семнадцати. Когда он наконец доходит до стойки, в его нос ударяет резкий запах секса, пота и духов. Он заказывает себе виски, надеясь, что обжигающий напиток поможет ему пережить этот вечер. Он в клубе всего несколько минут, а уже ненавидит каждую его частичку. Ларри любит танцы и музыку, но все, происходящее в этой дыре — пародия на веселье, счастье и удовольствие, и ему хочется убежать. Его тошнит от замкнутого пространства, количества людей и нехватки кислорода. Его разрывает от гнева, страха и желания наорать на Эш за то, что она таскается по таким местам. На тебя орать не хочется, потому что на твою безопасность и благополучие ему плевать. Но Ларри приперся сюда не за Эш. Внезапно он жалеет, что не спросил, кем именно ты работаешь. Ничего не спросил. Сорвался с места, даже не разобравшись, чем он руководствуется. Что будет делать и что скажет. Ларри одним глотком допивает виски и смотрит по сторонам. Очевидно, что ты не бармен, потому что даже при всем равнодушии тебя нельзя спутать с красавчиком в просвечивающей майке до пупка и глазами, густо обведенными черной подводкой. Глаза Ларри нездорово внимательно сканируют помещение, несмотря на противные вспышки огней, когда он замирает. Во всех стратегически правильных местах клуба расположены небольшие платформы, подсвеченные особенно ярко крупными прожекторами с едкими розовым светом, еще более противным, чем основная цветомузыка. И в свете этих кислотных лучей, на возвышении, выставленные, как дорогой товар, извиваются девушки на шестах, окруженные толпами мужчин, как куски мяса собаками. Ларри сглатывает. Его взгляд не отрываются от одной конкретной платформы, находящейся практически в самом центре заведения и собравшей вокруг себя самую большую и требовательную кучу зрителей. Он не может ни моргать, ни дышать, ни двигаться. Он хочет отвернуться, сблевать, помыть руки. Сделать что угодно. Но не может. Его глаза пожирают зрелище перед ним, будто они существуют отдельно от своего хозяина. На тебе малиновые каблуки, кожаный купальник и слишком яркий макияж. И Ларри знает, что теперь всегда будет ненавидеть малиновый цвет. Ты танцуешь на шесте, крепко сжав его руками. Твоя спина изгибается дугой, задница оттопыривается назад, и ты крутишься, как куколка в музыкальной шкатулочке. Гребаная сексуальная кукла. Твои движения гибкие, медленные и заученные. Такие вызубренные и механизированные, просто, блядь, идеальные, что Ларри кажется, будто восторженные крики мужчин, не сводящих с тебя глаз, звучат громче, чем эта отвратная попсовая музыка. Ты оборачиваешься, прижимаешься к пилону спиной, и, ухватившись за него, медленно садишься, разводя колени. Твое тело не прекращает покачиваться в такт, а свет так восхитительно играет на коже, что ты буквально мерцаешь. Или дело в одном из тех дешевых гелей для тела с блестками? Ты снова встаешь, извиваясь как атласная лента, и наклоняешься вперед, взмахивая волосами. Ты не рядом с шестом, а на краю платформы, загорелая мускулистая рука с мелкой купюрой тянется к твоей заднице, слишком очевидно задевая любой доступный участок кожи, и заправляет зеленую за краешек трусов. Ты одариваешь клиента ослепительной улыбкой, и Ларри думает, что впервые видит, как ты улыбаешься. Он тяжело смотрит, как ты возвращаешься к шесту, получив напоследок смачный шлепок по бедру, и не выдерживает. Идет вперед, ближе к платформе, игнорируя непроходящий зуд под кожей, к которому добавилось что-то незнакомое. Злое и дикое. Когда Ларри подходит, не кажутся такими противными музыка, огни и другие раздражители. Сейчас ты — его главный раздражитель. Его глаза ни на секунду не покидают твоего тела. Он такой же, как и все окружающие тебя мужчины. Восхищенный, жадный и неудовлетворенный. Твоя работа делать их такими. Но Ларри исключение. Должен быть исключением. Он не из мира огней, лоска и кожаных блестящих купальников. Он из другого, там, где травка, пиво и домик на дереве. Там, где Эш, Салли и сам Ларри. Там, где еще недавно была ты. Ларри смотрит на капельки пота, влажные губы и смелые движения. Твои глаза закрыты, язычок немного высунут, а голова откинута назад. Ты состоишь из блеска, счастья, свободы. Тебя прет от чувств и эмоций. И Ларри понимает, что знает тебя хуже всех здешних мужчин с их загорелыми руками и шелестящими зелеными купюрами. Хуже всех во всем гребаном мире. Потому что, глядя на ловкое тело на сцене, никто не посмеет назвать тебя «никакой». Ларри посмел. И толку? Тоже здесь, тоже смотрит. И теперь тоже не похуй. Ему бы уйти и забыть об этом, а потом, когда ты явишься на тусовку (все еще с запахом «Рая» и отпечатками чужих пальцев на теле), кивнуть и сделать вид, что ничего не было. Он не уходит. Расталкивает плечами недовольных мужчин и нащупывает в заднем кармане хрустящие пять баксов, которые он должен был потратить на сигареты. Он у самой платформы. Его тело реагирует на тебя, как на странный вид афродизиака, потому что нет возбуждения и страсти, только сложные, разрывающие душу эмоции, пропорциональные тем, что ты демонстрируешь каждому желающему со своего пьедестала. Ты сладко двигаешься, подняв руки вверх, позволяя всем вокруг рассмотреть изгибы твоей талии и груди. У Ларри ощущение, что ты всегда была в этом клубе. Ты так органична в свете малиновых ламп, под десятками сальных взглядов — тебе идет все это внимание и пошлость. Ты прекрасна, черт возьми, и Ларри хочется стащить тебя со сцены и увести прочь. Потому что в домике на дереве и их компании ты казалась такой же уместной. Ты — хамелеон, и Ларри не бьет девушек, но видит Бог, он хочет вмазать тебе, чтобы сбить с тебя эту маску. Он ждет, когда ты развернешься, и цепляет пять баксов за тонкий шнурок трусиков, в отличие от предыдущей руки, стараясь вообще не касаться бархатной кожи. Твои густо накрашенные глаза смотрят прямо на Ларри, чтобы одарить его благодарной пластиковой улыбкой, но ты замираешь. Ларри знает, что он последний, кого ты ожидаешь увидеть, но совершенно не ждет, что ты прекратишь танцевать и уставишься на него. — Джонсон? — срывается с твоих губ так чертовски громко, будто нет вокруг ужасных попсовых мотивов и гула мужчин, недовольных остановкой твоего шоу. Взгляд — удивление, страх, и Ларри думает, как сильно тебе идет непонимание. Ты стоишь, не двигаясь и не одаривая синтетической барби-улыбкой. Видимо, деньги от Ларри этого не стоят. Внутри него садистское желание оставить тебя здесь и уйти, чтобы куча вопросов, боли и злых мужиков, которые за всю жизнь не получали от тебя столько внимания, сколько получает сейчас Ларри. — Приваты у вас тут есть? — не осознавая собственных слов, бурчит он. Секундное замешательство, и твое лицо — холодная глыба. Выпрямляешь спину, разворачиваешь плечи, ухмыляешься недовольно-заинтригованной публике. Видимо, дошло, что ты на своей территории. — А налички хватит? — голос не дрогнет. Дрогнет только Ларри, потому что, когда ты успела стать такой наглой? С этим напускным стоицизмом ты смахиваешь на робота — эффект зловещей долины. От тебя бы удрать, трусливо поджав хвостик и смирившись с полным отсутствием яиц, однако Ларри только коротко кивает. Налички-то хватит — где бы найти терпение?

***

Снять тебя для привата оказывается удивительно легко. Во всяком случае, не тормозят вас по дороге к дальним комнатам шкафы-вышибалы и киношной наружности сутенер в искусственной леопардовой шубе. Даже толпа мужиков, вынужденная покинуть свой пост у платформы, только для приличия поворчала и растеклась кто куда. Ларри плетется следом за тобой куда-то в дебри клуба, стараясь не пялиться на изгибы тела и кажущиеся бесконечными из-за дешманских туфлей ноги. Он вообще ни на что не смотрит — семенит следом и молится о скорейшем завершении этого вечера, еще час назад перетекшего в ночь. Помещение, в которое вы проходите сквозь узенькую арку, вместо двери прикрытую толстым слоем сияющей бахромы, по атмосфере немногим отличается от самого клуба. Монотонный розовый свет, тягучая музыка, пригодная уже не для танцулек, а скорее для заставки в любительском порно, черный кожаный диванчик у дальней стены, шест напротив и (кто бы сомневался) зеркало во всю стену, в котором Ларри отчетливо видит свою растерянную мину. Ситуация смахивает на мокрый сон перевозбужденного подростка, только открывшего для себя дрочку. Ты грациозно проходишь вперед и оглядываешься, видимо, не понимая, какого черта Ларри все еще стоит в дверях. А стоит, потому что знать не знает, что делать дальше. Там, в толпе людей и под орущую музыку, вырвавшаяся внезапно из болтливого рта идея привата казалась гениальной — мол, главное, остаться тет-а-тет, а там разберусь. Но сейчас, когда спал эффект от виски и мозг внезапно решил заработать, Ларри не знает, что делать. Глупый, маленький, неуместный. Не умеет играть по правилам, пошло нашептанным на ухо этим местом. Ему бы в домик на дереве да в свою компанию, где можно язвить, дерзить и огрызаться. Выпроваживать чужаков за порог, сбивая с них всякую спесь. Здесь же — чужак он. И теперь твоя очередь наказывать за борзость и высокомерие, теперь ты указываешь на тех, кто «не задержится». Ты усмехаешься. Подходишь ближе, берешь внезапно смущенного Ларри за костлявое запястье и проводишь к диванчику. Ты все такая же флегматичная, ни грамма эмоций — все по сценарию. Ларри садится, стараясь не смотреть на свою рожу в зеркале, чтобы не видеть закрытой позы, сутулых плеч и покрасневших щек. Он чувствует себя голым и выставленным на показ, хотя из вас двоих он далеко не самый раздетый. — Правила знаешь? — спрашиваешь ты холодно, и Ларри интересно — всегда ли ты такая с клиентами или это он такой избранный? Правил он не знает. Не нужна была ему за все двадцать с аппендиксом лет такая информация. Он неловко качает головой, не поднимая взгляд. Ларри не девственник и целибата не держит, кто-то даже назовет его шлюхой, но почему-то под этим ледяным взглядом чересчур накрашенных глаз меркнет весь опыт прошлых лет. Сейчас уже не до скуки и равнодушия. — Смотреть, но не трогать, — отчеканиваешь ты и, оттолкнув Ларри на спинку дивана, отходишь к шесту. На секунду Ларри задается вопросом: ограничивается ли программа «танца на коленях» одним лишь танцем и чем после этого дезинфицируют комнату. Но всерьез озаботиться темой не выходит, не тогда, когда красивое тело начинает медленно раскачиваться под манящие такты мелодий. Ты не торопишься — держишься за пилон, трешься о него всеми нужными местами, обхватываешь ногами. В тебе нет ни крупицы стеснения, но движения не кажутся пошлыми, эффектными — да. Сейчас ты стоишь лицом к зрителю, губа закусана, глаза закрыты, одна рука удерживает шест, другая медленно движется по животу к границе кожаных трусиков. Ты извиваешься как змея, покачивая бедрами в разные стороны. Пилон идеально проходит между лопаток, и ты изгибаешься, опираясь на него сильнее, выгибая поясницу, кожа обтягивает ребра, создавая еще больше соблазнительных изгибов. Каждый нерв в теле Ларри горит едким пламенем, а зуд злости и недовольства обращается во что-то горячее и приятное. Он хочет, чтобы ему было противно и неловко, хочет отвернуться и убежать. Но не может. Так было бы, окажись на твоем месте Эш или любая телка из его старой школы. Но ты — это ты, и Ларри сходит с ума. Ему не хватает сил. Прийти сюда — хватило, уйти — уже нет. Ты танцуешь-танцуешь-танцуешь, и ощущение, будто не на шесте, а на его грудной клетке, под которой нездорово пропускает удары прокуренное сердце. Сейчас бы сигарету. Никотин всегда действует как обезбол. Но хуже всего — Ларри не больно. Ему хорошо до ломоты костей и трепета душонки. Карие глаза следят неотрывно. В них не осталось ничего, кроме зрачка и жадной похоти. Во всем Ларри ничего не осталось. Твой танец играет с ним виртуозней, чем сам он с гитарой. И если сейчас его тело нуждается хотя бы в одной сигарете, то когда ты оставляешь шест и начинаешь приближаться, Ларри понимает, что не хватит и целого блока. Твои шаги опасные и размеренные. По-животному страшные. А на лице ничего, кроме зловещего спокойствия и равнодушия, легкий отблеск усталости. И секса во всем этом больше, чем в каждой девушке, которую Ларри трахал, и фильмах для взрослых, которое он смотрел. Ты — живой фильм для взрослых, самое настоящее порно, запрещенное для просмотра. Ларри не знает, сколько ты получаешь, но он уверен, что это число безбожно мало. Ты стоишь всего. И эта мысль умирает где-то в опьяненном мозгу, когда ты опускаешься к нему на колени. К этому невозможно подготовиться. К тебе, блядь, невозможно подготовиться. Ты обхватываешь спинку диванчика по обе стороны от головы Ларри и начинаешь двигаться, прокатываясь крошечными кожаными трусиками по горящим от прикосновений, несмотря на толстый слой денима, ногам и члену. Ты наклоняешься вперед, прижимаясь грудью к мужской груди в футболке, не прекращая своего танца. Твое дыхание опаляет его шею и челюсть, и Ларри чувствует, как распадается на кусочки. Все имеющиеся в его теле тревожные электрические заряды в один миг обрушиваются на его пах и низ живота, и Ларри омывает такая безумная волна возбуждения, что он вынужден вцепиться длинными пальцами в сидушку под ним, чтобы не касаться тебя или, упаси милостивый боже, не начать толкаться навстречу. Ты сохраняешь медленный ритм, бедра наверняка покраснели от частого контакта кожи с грубой джинсой, а сердце соблазняюще стучит в такт песни, совсем не похоже на истеричные удары заикающейся мышцы Ларри. Он отводит голову в сторону подальше от твоей теплой щеки, чтобы минимизировать контакт хоть где-то, и его взгляд приземляется на зеркало. Это не может происходить с ним. В зеркале, как в сломанном телеке, показывают сюрреалистичный бред: ты — такая холодная и красивая, спина изгибается, ноги уверенно стоящие на каблучках двигаются в дурманяще-поступательном ритме, а задница то и дело касается дрожащих то ли от неуверенности, то ли от возбуждения колен Ларри. Он тут же отворачивается, зная, что если продолжит пялиться, так и кончит — в штаны, как неопытный малолетка. Будто читая его мысли, ты ускоряешь движения, прижимаясь к разгоряченному Ларри всем телом. Не к Ларри — простому клиенту. Одному из сотни полностью идентичных копий. Такому же предсказуемому, как и все до него. Ты прижимаешься губами к мочке, проводишь языком по раковине, чуть сильнее вдавливаясь собой в пах Ларри, у которого от этих движений по коже разбегаются мурашки, а на спине выступает пот. Трогатьнельзятрогатьнельзятрогатьнельзя. Правила, видать, не по приколу писаны. Он тяжело сглатывает, пытаясь не думать о горячем дыхании и умелом языке, находящем все его эрогенные зоны. — Хорошо проводишь время? — мурлычешь ты с придыханием, и Ларри пробивает дрожь. От голоса, движений, тебя. Температура в комнате накаляется, воздуха не хватает, хочется пить и кричать. От злости и желания. Ларри молчит. Только неконтролируемо раздвигает ноги чуть в сторону, чтобы добавить контакта, близости, трения. Может, это музыка, свет и запах, может, почти голое тело на нем, но стоит у Ларри уже во всю силу, и он знает, что еще пара минут этих сильных, уверенных движений, так правильно проходящихся по его члену, и он не выдержит. Ты тоже это знаешь, поэтому грациозно, как ластящаяся кошка, привстаешь и меняешь позицию на позу обратной наездницы. Одна рука впивается острыми коготками Ларри в колено для равновесия (и сведения его с ума), другая — проводит пальчиками по ребрам и животу, спина прижата к груди Ларри, задница — к бедрам, а голова откинута на плечо, обнажая манящий столп шеи. И ты все еще, блядь, двигаешься. Это не танец — секс в одежде. От тебя пахнет дешевыми духами, мятным шампунем и приторной сладостью всех ночных заведений. А кожа и правда блестит. Ларри видит это сияние на твоем животе, ногах и груди. Еще на шее, так удобно подставленной ему для поцелуя. Он хочет наклониться, пройтись языком и попробовать на вкус лосьон вперемешку с естественным вкусом твоей кожи, хочет оставить багровый засос и увидеть, как на него отреагируют ублюдки из клуба, желающие оказаться на его месте. Ларри тоже ублюдок. Он это знает. Но ты не лучше. Потому что не изгибаются так порядочные люди, не трутся задницей в одном купальнике о незнакомые члены, не доводят до экстаза и не вводят в такое заблуждение, в каком прибывал Ларри все эти девять месяцев. Ему бы сбросить тебя, взять слово, что ты никогда больше не сунешь носа в их отель, и удрать отсюда. Далеко и навсегда. Вместо этого он разжимает пальцы и совсем немного подается бедрами вперед. Он не помнит, когда последний раз сидел с таким стояком без возможности что-то с ним сделать. Правда, делать он ничего и не хочет. Только нарушить чертово правило. Трогатьнельзятрогатьнельзятрогатьнельзя. Все хотят. — Не знала, что такие, как ты, ходят по таким местам, — снова шепчешь ты своим ледяным голосом, в котором Ларри внезапно слышит улыбку. Весело ей. — Не знал, что такие, как ты, в них работают, — парирует он, уверенный, что прозвучит грубо и зло, но из-за возбуждения, удовольствия и долгого молчания выходит только надрывный рокот. — Это какие же? — твоя поясница сильно прижимается к торсу, а губы мягкими касаниями задевают челюсть и шею. Это сухо и едва уловимо. Но предательское сердце все равно пропускает удар, а дыхание прерывается. Ларри хочет ответить «никакие», но вместо этого делает несколько глубоких глотков воздуха, сдерживая внезапно подступивший оргазм. Ему тяжело невыносимо, и ты, словно читая мысли, переносишь вес на его колени, снимая такое сладкое давление с паха. Это помогает, и Ларри чувствует неуместную благодарность, как будто он первый на этом диванчике, кто так завелся от простого трения тела над ним. Далеко не первый, и от этой мысли желчь подступает к горлу. — Вообще-то я не хожу по таким местам, чел, — внезапно зло говорит он. Он чувствует, как замедляется твое тело, и не знает — это эффект от признания или просто танцевать на таких каблучищах, да еще и в неудобной позе — утомительное занятие. Ты не останавливаешься, конечно, слишком уж это непрофессионально, но с ритма сбиваешься знатно. Отталкиваешь свое тело от груди Ларри, обеими руками опираясь на его колени, демонстрируя кошачий изгиб спины и круглую задницу. Ты снова начинаешь свои легкие покачивания, незаконно четко попадая по всем чувствительным местам Ларри, который все еще не способен оклематься от фантомного следа твоих прикосновений на его теле. Вряд ли вообще когда-нибудь оклемается. Он хочет касаться. Трогать и гладить сияющую кожу у него перед глазами, так маняще двигающуюся в ритм. Малиновый свет делает с ней что-то неземное, и Ларри не знает, как еще терпит. У него перед носом километры нежного шелка: спина, шея, ямочки на пояснице, в которые хочется впиться пальцами, навсегда клеймя своими отпечатками. Всю эту кожу хочется заклеймить. Поцелуями, засосами, укусами — чем получится. Чем позволят. Ларри смотрит, как загипнотизированный, его манят твои изгибы и тонкие веревочки лифчика, которые только потяни — развяжутся. Его манит все. И внезапно так сложно осознавать, что эта та же ты, что пила с ними пиво и курила траву. Как ему теперь смотреть на тебя и не видеть все того, что ты показываешь сейчас? Ты оглядываешься через плечо, не прекращая покачивать своей упругой попкой, на которую Ларри то и дело бросает сдержанные, но голодные взгляды. Твое лицо, как у статуи, умиротворенное и флегматичное, совершенно не соответствующее ситуации. И это нечестно. Пока Ларри дохнет здесь на кожаной софе, наверняка заляпанной всевозможными человеческими жидкостями, и корчится от постоянного желания кончить, ты непоколебимо выполняешь свою работу. И ни одной эмоции. Даже на блядской платформе чувств у тебя было больше, чем здесь, на костлявых ногах, по собственной воле толкающихся вверх, поближе к твоему телу. Всей тебе. — Так почему ты вдруг решил заглянуть к нам? — спрашиваешь ты по-адвокатски сдержанным тоном, которым нужно выносить приговор серийным убийцам, а не дразнить возбужденного клиента. Но именно от этого голоса Ларри становится еще хуже, и он думает, знаешь ли ты, какой сумасшедший оказываешь эффект. Он молчит. Потому что говорить, когда ты вдруг сползаешь с его ног и садишься на колени между ними, невозможно. Ты проводишь руками по бедрам Ларри и разводишь их еще шире, чтобы освободить для себя место, твои пальчики игриво продвигаются вверх, царапая ноготками сквозь ткань и приближаясь слишком близко к паху. Ты извиваешься, подаешься вперед и проезжаешься грудью прямо по члену, даже крохотные прикосновения к которому вызывают такие невыносимые волны удовольствия, смешанные с легкой болью, что Ларри должен зажмуриться, чтобы не сдохнуть (или чего хуже — разрыдаться) от интенсивности чувств. Он не видит тебя, но может чувствовать, как ты подползаешь все ближе и трешься грудью о его торс. Ловкие пальчики играются краешком футболки, проникают под нее и движутся вверх, царапая коготками v-образные линии. Твои руки становятся все наглее, превращаясь в полностью открытые ладони. Смелая дура. Ты изучаешь каждый дюйм торса Ларри, оглаживая кубики, ребра и чувствительный живот. И Ларри так чертовски сильно хочет кончить, что боль в паху становится нестерпимой. Твои касания обжигают, как будто ты не ластишься, а заживо сдираешь с него кожу. Это не танец и даже не прелюдия — настоящая пытка. Тебя так много, ты повсюду и от мысли, что именно твои руки с малиновыми ногтями наносят на карту тела Ларри свои отметки, у него кружится голова. Ты проводишь по его груди, нарочно не задевая соски, и он тяжело вздыхает. — Неужели ты здесь из-за меня, Джонсон? — снова этот тон, и Ларри не выдерживает — распахивает глаза и… блядь. Видеть тебя на коленях между его ног, так непозволительно близко к члену, с руками, по-хозяйски исследующими тело, и выражением лица, мрачным и совершенно пустым, невозможно. Ты знала, что делаешь с ним. И если ты не думала последствиях, то что ж — пожинай. Ларри хватает тебя за копну уложенных волос и подтягивает к себе, заставляя подняться с колен. Он не ждет — впивается настойчивым поцелуем в искусанные губы, нарушая не только правила клуба, свои личные тоже. Не позволяя себе думать о происходящем, второй рукой он вцепляется в твою талию, чувствуя под ладонью жар обнаженной кожи. Его губы давят на твои, несмотря на сопротивление вызванное то ли удивлением, то ли страхом. Ларри не хочет думать об этом, не тогда, когда он может вдыхать твой запах, путаться пальцами в глянцевых прядях и делать хоть что-то. Он прижимается сильней, боясь открыть глаза и увидеть твою реакцию на происходящее. На самого Ларри. Он знает, что какая бы невидимая грань не пролегала между вами, она была разрушена в ту секунду, когда он примчался в этот задрипанный клуб, а шанс на восстановление такого хрупкого равновесия — когда ты согласилась на чертов приват. Вы оба хороши. И Ларри даже не чувствует себя виноватым, особенно, в момент, когда ты подаешься навстречу, а твои губы податливо открываются. Твое согласие поощряет действовать, и Ларри убирает руку с твоих волос, впиваясь ею сзади в шею. Крепкой хваткой он затаскивает тебя к себе на колени, заставляя оседлать так же, как во время танца, однако сейчас твои пальцы не держатся за диванчик, как за спасательный круг, а снова находят свое место под футболкой. Ты обшариваешь спину Ларри, грубо царапая позвонки и кожу. Поцелуй — голодный и дикий, язык Ларри нагло хозяйничает в твоем рту, приходятся по щекам, губам, небу, выбивая из тебя сдержанные стоны. Его прет. Он хочет уничтожить тебя, довести до такого же состояния, в каком прибывает он с той секунды, как ступил на порог приват-комнаты. Сдерживаться невозможно, темп меняется со скоростью адской карусели, в одну секунду Ларри трахает тебя языком, впивается зубами в нежную кожу, оставляя крошечные метки, а в другую — посасывает нижнюю губу, сменяя хватку на твоей покрасневшей от давления шее на нежные, почти невесомые поглаживания. Не одна ты можешь быть разной. Поцелуй из голодного переходит в жадный и небрежный. Вы почти не соприкасаетесь губами, рты открыты, дыхание — одно на двоих, языки сплетаются на полпути к друг другу. Мокро, сладко, томительно. Ты выгибаешься на коленях Ларри, снова начиная тереться о него бедрами, выбивая тяжелый вздох. Твои руки, видимо, устав от плена ткани, одним движением срывают с Ларри футболку, и он, воспользовавшись прерываниям вашего дикого поцелуя, прижимается ртом к столпу шеи. Его движения не нежные — грубые, пожирающие и властные. Он хотел этого так чертовски долго, что о контроле даже не думает. Лижет каждый доступный дюйм сладкой кожи широкими мазками, собирая им кристаллики блесток, скребет зубами и на самом нежном участке, прямо рядом с пульсирующей венкой, впивается губами, с упоением высасывая глубокую багровую метку. Чтобы ты видела, трогала, помнила. Чтобы засос держался и болел неделями, как неоспоримое доказательство происходящего. Ты откидываешься назад, давая Ларри больше места для работы, но в отместку проводишь ногтями по его торсу и сжимаешь чувствительные соски, от одного прикосновения к которым Ларри тяжело стонет, упираясь лбом в твою шею, и начинает дрожать. Член болит просто невыносимо, и он знает, что надолго его не хватит. Переведя дыхание, он отрывается от тебя, несколько секунду смотрит в холодные, равнодушные глаза, скомпрометированные только чрезмерно расширенным зрачком, и, еще раз чмокнув в губы, говорит. — Держись, чел. Когда ты крепче обвиваешь талию Ларри, он подхватывает тебя за задницу и одним движением кладет спиной на кафельный пол, нависая сверху. Злая, негодующая часть его надеется, что тебе неприятно и холодно. Ларри бесится, все еще не понимая, что он, блядь, делает, но тем не менее опускается вниз, целуя твои ключицы и оставляя на них маленькие, непохожие на огромный засос на шее, синячки. Просто марашки, которые исчезнут уже через полчаса. Его длинные каштановые пряди щекотят твою кожу, и он усмехается глядя на твои попытки оставаться сдержанной и холодной. Ох, он заставит тебя кричать. Влажная дорожка идет ниже — к груди, и Ларри, недолго думая, снимает с тебя кожаный лифчик, любуясь открывшимся видом. Ловкий язык так невыносимо медленно проводит по одному из сосков и тут же отстраняется. Ларри поднимает на тебя хитрый взгляд карих омутов и, не отрываясь от твоих глаз, начинает медленно дуть на влажную плоть. Ты сопротивляешься удовольствию, сдерживаешь эмоции и подавляешь стоны, и Ларри в восторге. Он не верит ни твоему стоическому лицу, ни твоему равнодушию, уж слишком красноречиво говорят твои крепкие пальцы на его плечах и поднимающиеся в попытке найти хоть какой-то контакт бедра. Он ухмыляется, а потом берет твой сосок в рот, жестко посасывая. Он играет с ним языком, кусает, терзает. Ты дрожишь, и хватка на твоей талии усиливается. Ларри не хочет быть нежным. Хочет дразнить и пытать. Раз нарушать правила, так по полной программе. Пока зубы терзают один, уже опухший и покрасневший шарик плоти, второй сжимают пальцы свободной руки, прокручивая и давя. С твоих губ срывается первый хоть немного слышимый звук, и Ларри ощущает необъяснимый прилив гордости и осмеливается на пробу толкнуться вперед, прокатываясь все еще одетым членом между твоих ног. Его откатывает оглушающая волна боли и удовольствия, он знает, что его боксеры почти насквозь мокрые от предэякулята, а от оргазма отделяют всего дюжина точных толчков. Но вечер еще не окончен. Убрав руку с твоей талии, Ларри крепко стискивает свой яйца сквозь ткань джинс, переводя дыхание, как вдруг слышит твой хриплый сдержанный смех. — Тебе нужна передышка, Джонсон? — саркастически говоришь ты, проходясь безразличным взглядом по обнаженной верхней половине Ларри. Ты провоцируешь. Бровь Ларри взлетает вверх и он ухмыляется. — Просто проверил, встал на тебя или нет, — говорит он, чтобы разозлить тебя и сбить спесь, но когда ты вдруг смеешься, окутывая все его существо ледяным, но искреннем звуком, Ларри понимает, что эта реакция ему нравится в разы больше. Он вдруг понимает, что ни разу не слышал, как ты смеешься. Он вообще слышал тебя? Ты хватаешь Ларри за задницу, втягивая в еще один поцелуй и вытаскивая из нахлынувших тревожных мыслей. Твои поцелуи внезапно игривые, дразнящие, с легкими укусами и минимумом языка. Ты оставляешь крошечные прикосновения на щеках, скулах и челюсти Ларри, а потом, когда он так внимательно сосредотачивается на твоем усталом, напудренном, но все равно красивом лице, целуешь его сначала в одно, а потом второе веко. Ларри думает, ты не привыкла к вниманию. Не видят тебя потому что скользкие ублюдки из клуба, может быть, только ноги и тело, но никак не тебя саму. Никто дальше блеска не смотрит. Только Ларри. С самого первого дня. Он наклоняется для еще одного, медленного и тягучего поцелуя, вжимаясь длинными музыкальными пальцами в твою шею, мягко прижимая большой в самый центр расцветающего синяка. Вторая рука гладит бархатную горячую кожу: ключицы, грудь, животик, царапая тупыми ногтями и спускаясь ниже — за границу кожаных трусиков. Ларри слышит, как прерывается твое дыхание, и решается. Его пальцы так трепетно поглаживают тебя, спуская купальник вниз, открывая тебя. Подушечками он проводит по гладкой расщелине губок, совсем немного ныряя внутрь. Ты горячая, мокрая, готовая, и Ларри не сдерживает робкой улыбки — не одному ему пришлось мучиться от перевозбуждения все это время. Он оставляет влажный поцелуй у тебя на шее и освобождает обе руки, чтобы снять мешающее белье. Он стягивает с тебя трусики, по пути оставляя легкие касания губ на животе, бедрах и лобке, игнорируя твои сдержанные толчки вверх — ближе к нему. Воспользовавшись перерывом, стягивает с себя обувь и джинсы вместе с боксерами, от трения ткани которых по раздраженной, возбужденной плоти на его коже расходятся миллиарды электрических разрядов. Ему бы медаль за терпение и выносливость, да уверенность в том, что ты стоишь посиневших от желания кончить яиц. Ларри хмыкает и возвращается в уже успевшее полюбиться место у тебя между ног, когда ты нетерпеливо хватаешь его за плечи и втягиваешь в очередной поцелуй, полный слюны, смешанных вдохов и языка. Ларри отвечает охотно, снова впиваясь пальцами в твою шею. Не дает она ему покоя, хоть вешайся. Вся ты не даешь. Недолго думая, он снова спускается ладонью по твоему телу вниз, не забывая грубо задеть ногтем опухший от ласк сосок, и проникает к тебе между ног. Его пальцы умело находят чувствительный комочек нервов, пока губы снова обрушиваются кусачими поцелуями на горло, и ты извиваешься на руках, тихо шепча совершенно не дамские ругательства. Ларри так трудно. Он думает, что умрет от возбуждения. От твоего запаха, разбросанным по кафельной плитке волосам, вкуса тела и минимума эмоций. Ему нравится, что ты не артистка и не орешь как порнозвезда. Каждый твой тихий вздох в разы горячей наигранных воплей девушек, которые верещали, как резанные, от каждого, даже неприятного касания. Он перетрахал таких вагон, но ни одна из них не доводила его до такого восторга. Испустив тихий рык, Ларри начинает грубее и увереннее массировать тебя, каждым движением вызывая волну удовольствия внизу живота. Пальцы жестче впиваются в волосы, а зубы сильнее корябают шею. Ты извиваешься, скользишь мокрой задницей по твердой плитке, впиваешься малиновыми ногтями в плечи, и Ларри надеется, что на них останутся кровавые рубцы. Он прекращает свою навязчивую стимуляцию и проникает двумя пальцами внутрь тебя, проходясь по тугим, мокрым от смазки стеночкам грубыми мозолистыми подушечками. Он пододвигается глубже, стараясь задеть каждую чувствительную точку, сильно надавливает и выходит наружу, чтобы помассировать у самого входа, большим пальцем небрежно задевая возбужденный клитор. Ты подаешься навстречу, поясница изгибается дугой, а глубокое дыхание превращается в мелкие тихие вздохи. Ларри добавляет третий палец и ускоряет движения, чередуя грубые толчки с нежными поглаживаниями горячей кожи. Он трахает тебя настойчиво и усердно, держа в башке мысль, что этот раз может быть первым и последним. Ты хватаешь его за волосы и тянешь, заставляя замедлить движения и взглянуть на себя. Твое лицо красное, с мелкими бисеринками пота, тушь потекла, а губы искусаны до крови. Никогда ты еще не казалась Ларри такой прекрасной. Ты смотришь на него опьянено-умоляюще, и, поняв намек, он чмокает тебя в нос и вытаскивает пальцы. — Я на таблетках, — шепчешь ты ему на ухо, слегка посасывая мочку. Твой голос уже не такой холодный, но все равно звучит раздражающе сдержанно. Внутри Ларри еще пузырится черный смоляной комок гнева, заставляющий встать и заявить, что без гандона он ни-ни, что с таким же успехом он может просто выебать каждого хера в затасканном клубе, обходясь без посредников. Вот только, помимо ревности и агрессии, внутри есть еще и что-то другое — сладкое глупое месиво, переполненное доверием и спокойствием, всем тем, за чем Ларри пришел сюда. Он даже не задумывается о том, к какой части себя прислушаться. Руки — на твоей талии, губы — на губах, кожа — на коже. Он делает глубокий вдох и одним размеренным движением входит внутрь. Одна за одной по телу разливаются волны неописуемого наслаждения. Ларри утыкается носом тебе в волосы — слишком туго сжимают плотные стеночки, слишком непривычно ощущение незащищенного секса и слишком давит на психику осознание, что под ним корчишься та самая ты, с лаком, в юбке и искусанными губами. Теперь искусанными Ларри. Он ощущает, как мягко ты поглаживаешь его спину и целуешь в висок, волосы, щеку — куда попадешь. Вся твоя ласка сосредоточена в действиях, вся твоя страсть и грубость — тоже. Ты не про слова, эмоции и мимику, ты про движения, про поступки. Ларри не знал, потому что так глубоко заглянуть не решался, а сейчас вот решился и обомлел от того, как сильно вы с ним, оказывается, похожи. Его накрывает волна стыда, раскаяния и привязанности. Всего того, чего он так опасался эти девять месяцев. Вот так просто, с членом внутри тебя и носом, уткнувшимся в шею. Он фыркает и, наконец, начинает двигаться. Ты обхватываешь его ногами за талию, впиваясь туфлями в поясницу, и толкаешься навстречу. Руки сильно сжимают костлявую задницу, а горячее дыхание опаляет шею. У Ларри передоз ощущений. Он ускоряется, толкаясь в тебя глубоко и жестко, в одном диком ритме, каждый раз проходясь мокрой головкой по чувствительной точке внутри тебя. Твое дыхание смешивается с отчаянным скулежом, когда ты отталкиваешься от плитки, самостоятельно насаживаясь на член. Комната пахнет сексом и вами двумя, а слоем бахромы вместо двери точно не заглушить непристойных шлепков яиц об задницу и ваших совместных вздохов. От мысли, что вас слышит весь клуб, оргазм Ларри приближается в тысячу раз быстрее, и он еле сдерживается, чтобы не оглянуться на зеркало и не взглянуть, насколько восхитительно вы смотритесь вместе. — Черт, Ларри, — невольно срывается с твоих губ, и Ларри срывается тоже. Одной рукой впивается в твое бедро, другой — сжимает открытое горло. Он не знает, сколько чужих имен ты шептала с придыханием в этой комнате, сколько членов так вколачивались в тебя, сколько еще будет после — запомнится только он. Ларри начинает неумолимый, безумный темп. Врезается в твою жаркую, мягкую плоть с по-настоящему животным рвением. Ему так адски хорошо от постоянного трения и ожога царапин на спине и заднице, что хочется зажмуриться. Но он не позволяет себе — смотрит на лицо, приоткрытые губы и стиснутое в его хватке горло. Он хочет запомнить каждый подрагивающий мускул, родинку и шрамик, как трепещут твои веки и трясется от грубых ударов грудь. Хочет вызубрить всю тебя. Комнату заполняет протяжный стон, непохожий ни на один предыдущий, ты дрожишь, и Ларри, зная, что ты на грани, резко хватает тебя за задницу, наклоняется сильно вперед и так точно проходится внутри грубыми ударами по растраханным стенкам, что тебя, как молнией, прошибает нахлынувший оргазм. С тихим криком удовольствия, в котором четко слышатся буквы имени Ларри, ты притягиваешь Ларри к себе за плечи, твое тело содрогается в конвульсиях ощущающегося нескончаемым экстаза, а в холодных глазах выступают слезы. Ты — зрелище, от которого Ларри еще несколько месяцев будет просыпаться со стояком. Ему нужно всего полдюжины таких же жестких ударов в твои идеально сжимающие член стеночки, взгляд на твои слезы и покрасневшие глаза, чтобы самому окунуться в такое долгожданное наслаждение. Его руки — тиски на твоей заднице, а зубы — без разрешения хозяина впиваются злым укусом в самый центр синяка на твоей шее. Ларри кончает с животным рыком, отмечая тебя не только снаружи, но еще и глубоко внутри, отдаваясь нескончаемым импульсам удовольствия, пронизывающим его от макушки до пальцев ног.

***

— Ну, и сколько с меня? — спрашивает Ларри, пока ты стоишь у зеркала и с неверием разглядываешь огромных размеров засос на своей шее, на полное исчезновение которого уйдет как минимум пара недель. После того, как с вас обоих спала посторгазменная пелена, вы даже не думали говорить о случившемся. Синхронно встали, так же синхронно оделись в шмотки, которые по-хорошему сдать бы в химчистку, а не напяливать на себя, и разошлись в разные углы приват-комнаты. И черт знает, что творится сейчас в твоей голове. У Ларри в голове только мысли о сигарете и возвращении домой. Не осталось в ней ни гнева, ни злобы, ничего. Он даже не уверен, зачем вообще приперся в этот клуб. Явно не потрахаться. Он флегматично смотрит на твои попытки прикрыть засос волосами, и вздыхает. Снова ты во всей красе — холодная, равнодушная, никакая. Только с Ларри по всему телу. Не с деньгами, косметикой и блестками — все они остались где-то на полу, забытые у шеста и под кожаным диванчиком. Ларри не дурачок, прекрасно знает, что на работу ты не выйдешь еще долго. Не станет никто платить стриптизерше с чужими следами на теле. Им по трудовому договору положено быть ничьими. Ларри от этой мысли ни хорошо, ни плохо. И уж точно не стыдно. Синяк не татуха — однажды сойдет. На Ларри, может, тоже следы остались. На спине, заднице и сердечке, которое давненько так никто уже не корябал. Но он же молчит, не жалуется. Ему похуй. И это первая знакомая эмоция за весь вечер. Он смотрит, как ты наконец отходишь от зеркала и садишься рядом с ним. Смотришь мягко и сдержанно, своим обычным взглядом, и молчишь. Ларри тоже смотрит, тоже обычным взглядом — спокойным, скучающим. — Сколько, чел? — спрашивает он снова, готовясь к любому ответу. — За счет заведения, — но не к такому. Смотреть на тебя такую простую, не на шесте, коленях или белом кафеле, а рядом — с мягким взглядом и таким родным пофигизмом — как вернуться домой. Он ухмыляется. Между вами всего несколько сантиметров, но Ларри не чувствует ничего. Ему и не нужно. И так на всю жизнь начувствовался. — Тебя за благотворительность не уволят? — не сказать, что Ларри волнует сохранность твоей работы, но раз уж он имеет к ее потере самое прямое отношение… — Думаешь, лучше, чтобы уволили за проституцию? — ты говоришь небрежно и незаинтересованно, но Ларри слышит намек на шутку, поэтому даже не пытается сдержать улыбку. Он думает, как можно повеселее ответить, когда ты вдруг встаешь со своего места и смотришь на него: — Ты иди, мне тут еще прибраться нужно, — твой взгляд равнодушно окидывает комнату. Он поднимается и встает напротив, возвышаясь над тобой, как небоскреб. — А потом? — Потом увольняться. Ларри кивает и, засунув руки в карманы, вальяжно идет на выход из приват-комнаты, нащупывая в кармане джинс помятую пачку сигарет. Он наслаждается пустотой в голове, душе и легких. Ненавязчивым чувством скуки и расслабления. На самом выходе оборачивается и, глядя в твою спину, говорит: — Мы завтра собираемся с ребятами. Не опаздывай. Ларри выходит из комнаты, сопровождаемый треском ленточек бахромы. Ему не нужен ответ — ты будешь там. Он лично об этом позаботиться.