Черновик.

Когда он разгибается, ты видишь огромный багровый синяк под его глазом. Ты даже не думала, что удар выйдет таким сильным и что где-то на полпути к его лицу твоя готовая к пощечине ладонь превратится в кулак. А ещё, что его скула окажется твердой, как камень, и ты сама будешь хвататься за сбитые костяшки, пытаясь сдержать стон боли. А раньше тебе приходилось сдерживать другие стоны. Ларри то ли рычит, то ли скулит — звук, во всяком случае, не похож на те, что ты слышала раньше — и цепляется взглядом за все возможное: стены, пол, тумбочку с пепельницей и тлеющей сигаретой в ней, но только не за тебя. Все случившееся вообще не о тебе, уже очень давно. Очень-очень давно. И песни его не о тебе, и слезы, и крики, и разодранная до кровавых царапин спина. Когда-то может и были, но не сейчас. Хочется ударить снова, только по яйцам. Он наконец смотрит на тебя, ты — на сбитую руку. Потому что видеть его карие омуты совершенно не хочется, неа, насмотрелась уже. Заебало. — Вот так значит, чел? — фыркает Ларри, будто за последние двадцать минут не произошло ничего особенного, будто вы все так же лежите на скрипучей кровати, деля сигарету в перерывах между раундами секса, будто твое сердце не разбилось вдребезги, — Бытовое насилие карается законом, что б ты знала. Он на пробу касается синяка, который уже приобрел малиново-черный цвет, и шипит от боли. А ты все ещё пялишься на собственные костяшки. Не хочешь слушать ни его шуток, ни вздохов. За удар нисколечко не стыдно, во всяком случае, у него для стыда поводов больше, так что ты не заебываешь себя внутренними терзаниями. Ты поэтому его и любила. С Ларри было не до заебов. Не лезли рядом с ним в голову страхи и тараканы. Что тут поделаешь? Он умел одним ласковым словом и небрежным поцелуем в челюсть заставить отпустить все, что бурлило глубоко в жерле разъедающей массой. Он смотрел так, словно ничто не имело значения, помимо тебя. И глаза его искрились, как будто вместо зрачков — раскаленные угли. Фейерверки, мать их… ебаные бенгальские огни. — Обработай хоть, — обрывает Ларри поток твоих мыслей своим скрипучим голосом, да с таким надломом, что невольно кажется, будто ему тоже больно. Больно, конечно, но не там, где нужно, — А била ты всегда нехуево, не меня правда, ну да ладно. Он фыркает и садится на край кровати, бессильно упираясь локтями на колени, а у тебя в голове сотни образов. И все об этой кровати, этих коленях и этом Ларри, но опять же — не о тебе. — Повода потому что не давал раньше, — ты откидываешься спиной на стену напротив него, дышишь глубоко и пытаешься не сорваться на крик. Эмоции — это о Ларри, не о тебе. — И какой у тебя повод, м? Просвети-ка. Ты смотришь на него флегматично. Он не зол, но действительно не сечет в чем проблема. Ты не отвечаешь, но вскидываешь бровь в немом «издеваешься?». — Мы ничего друг другу не обещали, чел, разве не помнишь? Издевается. Но ты не набрасываешься, потому что действительно помнишь разговор на холодных досках домика на дереве, потому что на самом деле не обещали. Вот только тебе, идиотке, казалось, что нахуй слова не сдались, когда целуешь до сорванного дыхания, кричишь до кровоточащей глотки, цепляешься до пурпурных отметин и… Любишь так сильно, что сердце от любви уже подзатрахалось. Разве этого не достаточно? Разве это не обещание? — Не обещали, — эхом повторяешь ты, стараясь не фокусироваться на чертах его лица, красивых, несмотря на боевую отметину. Нос, шея, брови, губы. Ты вспоминаешь, как оставляла на них невесомые поцелуи, как пальцы путались в волосах и как не было ничего роднее на планете, чем улыбка и крошечные пятнышки родинок по всему телу, — Но ебаные два года дают мне право рассчитывать хотя бы на объяснение! Ты не замечаешь, как срываешься на крик. Ларри вздрагивает. Он не привык к такой тебе. Ты тоже не привыкла. Но в твое оправдание — к такому Ларри ты не привыкла тоже. — Боже, чел, — он смеётся как-то смущённо, словно все происходящее — огромная шутка, — Мы с тобой ведь просто трахаемся. И ты тоже смеешься. Откидываешь голову назад и нащупываешь сигареты в заднем кармане. Потому что смешно. Охуенно смешно, когда для одного ебля еблей, а для другого… — А с ней, значит, не просто? В башке сразу встает образ длинных ножек в ажурных чулках и ясных голубых глаз, которые прошлись по обнажённому, усыпанному засосами и царапинами телу Ларри сальным взглядом, перед тем как их хозяйка грациозно скрылась за дверью. Ты делаешь глубокую затяжку, задерживаешь дым в лёгких и выпускаешь через нос, обжигая рецепторы горьким запахом. Чем угодно, лишь бы не чувствовать густого шлейфа карамельных духов. — Не знаю, чел. Может и не просто, — Ларри протягивает костлявую руку, и ты передаешь ему пачку. Он закуривает привычным движением и выпускает к потолку колечки дыма, — Она хорошенькая, — подытоживает он, словно этот аргумент станет оправданием для всего. Ларри не нуждается в оправданиях, потому что не виновен. Но ты все равно хочешь услышать его. Услышать, что эти два года ничего не значили, что щебетания о том, какая ты потрясающая и как заслуживаешь счастья, были пустым звуком, что «хэй, знакомься, это Мэл» значит для него больше, чем ты вообще когда-нибудь значила. Ты хочешь не чувствовать, хочешь, чтобы не было его улыбки и тонких пальцев, обхватывающих сигарету, в полуметре от тебя. Хочешь, чтобы «да, мы с ней видимся уже несколько месяцев» не выбило весь воздух из прокуренных легких, и чтобы небрежное «но мы можем продолжать трахаться» не заставило тебя впечатать кулак в скулу с алым отпечатком помады на ней. Вы не можете продолжать трахаться, потому что ты трахалась с ним в первые полгода, потом это было другое, что-то, что прожигало внутренности раскаленной кочергой. И казалось, что для него было также. Потому что не бывает таких улыбок и взглядов, когда просто трахаются, не дышат в затылок, крепко обнимая сзади за талию, и не лезут в самую голову, навязывая там свои правила. Это было о вас, тебе и Ларри. Но, видимо, не о любви. О простой ебле, как выяснилось. — Хорошенькая, — киваешь ты и тушишь бычок о подоконник. Нахуй все это, — Ладно. Ты отрываешься от стены и подходишь ближе к Ларри, заглядывая в его глаза. Он смотрит в ответ с привычной полуулыбкой и этим выражением лица, которое заставляет думать, будто он видит тебя насквозь. Раньше ты любила это выражение, теперь нет. — Что «ладно»? — спрашивает Ларри, спустя несколько долгих секунд молчания. — Вот это вот между нами, — ты проводишь невидимую линию от него к себе, — Нужно заканчивать. Внутри тебя обрывается что-то, и ты хватаешься взглядом за эмоции Ларри, надеясь отвлечь себя от собственных. У него всегда получалось отвлечь тебя от остального мира. Весь он, блядь, такой… занимающий мысли. Ты готова поставить руку на отсечение, что в голове Мэл он уже поселился. Устроился так же комфортно, как и в твоей. — Зачем? — неожиданно хрипло спрашивает он, — О чем ты, блядь, вообще? Уголек сигареты падает на пол, и Ларри, проводив его рассеянным взглядом, кидает бычок туда же. Он встаёт с кровати, смотрит на тебя слишком проницательно для человека, один глаз которого не может даже открыться полностью, и выдыхает тихо-тихо, как бывало в редкие — особенно интимные — моменты ваших встреч. — О том, что в этом больше нет смысла. Вернёмся к простой дружбе. Без привилегий. Ларри возвышается над тобой и вторгается в твое личное пространство. — Зачем отказываться от отличного секса? Нам же хорошо вместе. — Нет никаких «нас», Ларри! — вдруг кричишь ты, задыхаясь от переполняющих тебя гнева, отчаяния и боли, — Ты — отдельно. Я — отдельно. — С каких это пор вообще?! — отвечает он криком на крик. Венка на его шее вздувается. И ты хочешь ударить снова. Бить, бить, бить. Потому что словами не расскажешь о том, как щемит кости, как разъедает плоть кислота ревности и непонимания, как охуенно больно терять то, что само себе выдумало ебнувшееся в край сердце. Или мозг, или вся ты. Вы просто трахаетесь. Вы ничего не обещали друг другу. Ларри ничем тебе не обязан. Глубокий вдох. — С самого начала, я думаю, — тихо заключаешь ты. Плечи Ларри опускаются, и ты думаешь, что сейчас он хмыкнет, как умеет только он, и все закончится, но вдруг его ладони на твоей шее, а губы — на губах. Горячий язык проникает в рот, изучая, лаская, требуя. Тело отвечает на автомате (слишком привычны хватающиеся за тебя руки и горячее дыхание, обжигающее кожу), ты хочешь оттолкнуть его, но сама цепляешься за затылок и притягиваешь ближе. Ваши языки сплетаются между собой, сражаясь за доминирование. Ларри втягивает твою нижнюю губу, кусает ее и снова возвращается к вылизыванию щек и губ изнутри. Тебя тянет к нему, ведет от его запаха и жара тела, хочется сдаться, и ты знаешь, что если позволишь себе эту слабость, он не заробеет — притянет к себе и возьмет прямо здесь на полу. Томительно и долго, как любите вы оба. Ты крепче вцепляешься пальцами в волосы Ларри, пока он продолжает трахать твой рот своим языком, руками удерживая за шею, не позволяя сделать и шага. Это пора заканчивать. Все это пора, блядь, заканчивать. Ты сильно кусаешь его, до разрыва тонкой кожи, до появления капелек крови. Металлический вкус на твоём языке, и ты пьянеешь. От всего происходящего, но больше, конечно, от Ларри. Он сдается под твоим напором, отдает контроль, и ты отходишь сразу на несколько шагов, боясь сорваться. Его глаза темные от похоти и какой-то неразборчивой эмоции, из-за которой он не идёт за тобой, не притягивает снова к себе и не пытается соблазнить нахальной улыбкой. Ему от чего-то не до нахальства. От того, что ебать противоречивый. Как и ты, в принципе. — Я не запрещал тебе трахать других, — говорит он со смутной надеждой на то, что ты изменишь свое мнение. — Тебе, как выяснилось, и не надо было, — ты преподносишь это как шутку, но в глубине своего израненного существа надеешься на то же, что и Ларри. — Чел… Все. Ты слышишь это в надрыве его голоса. Теперь точно все. Улыбаешься ещё шире и как-то совсем по-детски ударяешь Ларри кулачком в плечо, обходя и двигаясь к двери. — Мы же друзья? — вдруг кидает он, и ты оглядываешься, едва сдерживая слезы. Не друзья. Потому что дружить с Ларри — больно физически. Как обливать открытые раны кипятком. А ещё друзей не хотят до зуда под кожей. Вы были друзьями, и вот чем все кончилось. Но… Но не дружить с Ларри ещё больнее; не быть с ним хотя бы, блядь, так — ещё больнее. Поэтому ты улыбаешься и, перед тем как уйти, мягко говоришь: — Конечно, чувак. Какими всегда и были.