А можно хотя бы шанс на счастье?

      Впервые в жизни Феликс боялся своих чувств, скрывал их и прятал, зарывал, закапывал, чтобы даже он сам про них, не дай Бог, не вспомнил. Он боялся этого щемящего тепла в груди, которое прокатывало по всему телу волной, стоит лишь Чанбину оказаться в непосредственной близости, проявить хоть йоту внимания. Щеки заливало непрошеной краской, а сердце, словно птица в клетке, заходилось в бешеном ритме, норовя выпрыгнуть наружу.       Он понимал, что все это ужасно неправильно, и так быть не должно, не должен он испытывать к Чанбин-хёну нечто большее, чем обычная дружеская или братская любовь. Не должен мечтать о легком поцелуе в уголок губ и тихом «Люблю тебя». Феликс должен подавить этот чертов порыв внутри себя, не позволить ему перерасти во что-то большее и уж тем более помешать хотя бы дружеским отношением с Со.       Во всей провальности ситуации Ликс убеждается, когда, осмелев, шепчет скромное «Люблю», думая, что у Бина музыка в наушниках как обычно громко играет. Но все тут же вмиг рушится, рассыпается, кажется, как и сам Феликс, ведь хён поднимает на него глаза полные непонимания и выдает с усмешкой: - Хорошая шутка, Ликс.       Кажется, Ли слышит, как громко расходится по швам сердце с треском и ужасной болью, невидимо заливая кровью все внутри. - Да, - натягивает на лицо глупую улыбку, - просто глупая шутка, хён. Н-не бери в голову, - он всем своим нутром надеется, что рэпер клюнул, как всегда не заметил очевидного и не придал значения только что сказанным словам.       Феликс слишком дорожит их отношениями, чтобы рушить все построенное годами, с трудом и не без проблем, ссор, о которых даже вспоминать не хочется. Он винит во всем себя, долго размышляет, нехотя выкапывая те чувства, и понимает, что никуда от этого уже не деться. Совсем. Одинокая слеза скатывается по щеке, когда остается один в пустой темной комнате, дает волю эмоциям и шепчет задушенное «Идиот», с силой сжимая волосы в кулак. - Хэй, малыш, ты чего такой убитый? – Уджин как всегда тихо и в одиночестве читает книгу, устроив импровизированное гнездо из одеял на кровати, - что-то случилось? – в его глазах читается тревога и неприкрытое переживание за младшего.       А Феликс совершенно не знает, зачем вообще пришел к хёну в комнату, зачем боязливо сел на самый краешек кровати, потупив взгляд в пол. Он боялся говорить о том, что его тревожило вот уже месяц, но чувствовал, что иначе голова лопнет от мыслей, а нервов точно не хватит на всю ту тучу переживаний и слез. - Хён, - начал Ли, но тут же испуганно вздрогнул, услышав хриплый, проплаканный - свой - голос, - я… Кое о чем думаю последний месяц, н-но я, правда, боюсь об этом рассказывать кому-либо, - глаза медленно поднимает, замечая, что Уджин отложил в сторону книгу, терпеливо ждет, когда младший с мыслями соберется, - я очень б-боюсь, хён, - во взгляде Феликса мольба и просьба о понимании, о том, что его выслушают, о том, что не будут осуждать или ругать. - Ты можешь рассказать мне, Ликс, - Ким осторожно берет его за руку, успокаивающе поглаживая тыльную сторону ладони, внушает доверие и тепло, - все хорошо, малыш, рассказывай, не бойся.       И Феликс все рассказывает, не скрывает ничего, буквально душу наизнанку выворачивая. Он снова, кажется, плачет, уткнувшись Уджину в плечо красной заплаканной моськой, мяучит о том, как больно и как любит этого «глупого хёна» всем своим семнадцатилетним сердцем, которое раньше не знало боли от взрывов фейерверков внутри. - Ти-ише, не плачь, - Ким гладит по часто вздымающейся от плача спине, свободной рукой стирая быстро сбегающие по веснушчатым щекам слезы, - ты же знаешь, наш Бинни не особо-то горазд на чувства и эмоции, да и нет у него привычки замечать нечто настолько же важное, как и твои чувства к нему. - Знаю, - выдавливает Ли как-то совсем забито, сквозь всхлипы, в подкрепление своим словам качая головой. - Ты должен ему рассказать, Ликс, что бы он ни ответил тебе, хорошо? – он заглядывает в красные глаза напротив, ожидая положительного кивка, - Чанбин должен об этом знать. Только не думай о том, что обременишь его, или что ваши отношения не будут такими же дружескими, - голос у Уджина непривычно серьезный, но с мягкими нотками, будто с маленьким ребенком разговаривает, старается успокоить, - твое отношение к нему уж точно не будет прежним.       Ким заканчивает свою мамочкину тираду и спать отправляет, подкрепляя тем, что завтра тренировка с самого утра, а младший на выжатый лимон похож.       Даже несмотря на всю усталость, что лежала на теле свинцовым пластом, Феликс никак не мог уснуть добрые полночи, ворочался, кряхтел, старался оставить голову звеняще пустой. Глаза слипаются сами собой только ближе к четырем часам, когда Ли уже успел смотать целую охапку клубков из переживаний, мыслей и страха. Как он завтра будет на Чанбин-хёна смотреть, что скажет, да и надо ли это вообще. Может, просто промолчать, сделать вид, что ничего не случилось, что в любви вчера не признавался. Если что, сморозить глупое «Хён, ничего себе, какие тебе сны снятся». Вот только Феликс уверен, что не сможет даже рядом с ним находиться – тут же в дрожь бросит и убежать захочется.       Тренировка отнимает, кажется, все силы, заставляя безвольно скатиться по стене на пол. В помещении стоит шум и гам, мемберы разговаривают, кто о чем, обсуждают сложность новой хореографии, её исполнение у каждого. Минхо и Хёнджин, как главные танцоры, дают советы и критику остальным. Чонин, притворившись бесконечно уставшим, головой заваливается на чановы колени, с усмешкой выдавая: - Хён же не против?       А Чан был беззащитен перед этой светлой и манящей улыбкой, ведь внутри так тепло от этого, что у самого уголки губ вверх ползут. - Ликс, идешь? – Чанбин стоит у двери с ключом в руках и, кажется, младшего ждет.       Ли вздрагивает всем телом от этого проникающего под кожу баритона. - Нет, я… Я позже приду, идите без меня, - так и не смог придумать убедительную причину, надеясь, что остальные просто уйдут, оставят, наконец, одного наедине со своими мыслями.       Уджин сразу настораживается, глаза поднимает, с вопросом смотря на парня, на что тот лишь качает головой, мол «Все хорошо, не переживай». - Не задерживайся слишком долго, - говорит на прощание Чан, покидая помещение первым. Все остальные уходят за ним следом.       «Наконец», - думает Ли, откидывая голову назад, стараясь не дать слезам сбежать по щекам вниз. Он устал плакать, устал переживать и бояться. Его маленькое кошачье сердце просто не выдержит, если все это не закончится, не исчезнет сизой дымкой, ведь Ликс уверен, что на ответные чувства можно даже не надеяться.       Только Феликс пока еще не знает, что Чанбин все это время наблюдает из-за приоткрытой двери.