Septem Peccata Mortalia

— Я видел сон, — Матсукава морщится и прикрывает глаза ладонью, — у тебя была жена. И двое детей. И ты ждал третьего. Ханамаки давится пиццей. — Я ждал? Может, жена? — Ты. — А ты там что делал? Матсукава тянется к пицце Ханамаки, но тот вовремя отводит руку. — Я смотрел. Лучше снова спрятаться от солнца. Лезет в глаза, наглое — стереть бы его — и в ночь. Но не спать. Сны Матсукава видит ужасные. Они ему не нравятся — ни цветом разлитых чернил, ни факелами в молельне — сны у Матсукавы странные и немного отравленные. На стыке эпох, сводящие — судорогами в пальцах ног и с ума. Конечно, судороги доставляют больше неприятностей — с рассудком всё еще кое-как поправимо. Всегда можно замять — здесь, там. И там. И там. И здесь. Матсукава бьет себя по груди, откашливается. Подавился соком. — Не понимаю, — Ханамаки откидывается на траве. — Мне ничего не снится. Матсукава тоже ложится рядом, накрывает своей рукой глаза Ханамаки — тот щекотно моргает в ладонь и повторяет: — Не понимаю. Матсукава, по правде, тоже. Слепнет от солнца — зато не слепнет Ханамаки. Какая разница? Может, он прятался не от солнца. Может, это всё Ханамаки. Может, наверное. Да. — Не понимаю, — повторяет за ним Матсукава. Кусает Ханамаки в нос, и тот тут же начинает отбиваться. Ханамаки всегда отбивается. Он сильнее, у него крутая мама, красивый почерк и даже двое детей во сне у Матсукавы — и он всегда побеждает. Матсукаву это не особо приводит в уныние — если приходится быть побежденным, лучше от руки Ханамаки. Да Ханамаки и сам не против — всё складывается. Очень легко. Очень честно. И очень фальшиво. Ханамаки снова отбился — пихнул Матсукаву в бок, под рёбра, навалился сверху и слабо шлепнул по щеке. Позвал: — Эй. И теперь сам укусил Матсукаву в нос. Матсукава признает: — Побеждён. — Побеждён, — соглашается Ханамаки. — В честном бою. Матсукава клянется себе победить однажды. И это необязательно будет честный бой. Однажды. Однажды, на разминке перед тренировочным матчем с Шираторизавой Матсукава с Ханамаки решили устроить короткий забег. — Кто? — Матсукава благодарно вернул Тендо полотенце. — Ставлю на Ханамаки, — ответил Тендо. И добавил: — В честном бою. Ханамаки победил и тогда. То был честный бой — честный бой и сейчас. Когда-нибудь он должен победить Ханамаки, и совсем не страшно, если этот бой будет нечестным. — Почему ты не участвуешь в забеге? — Ханамаки отпускает Матсукаву, подползает к пицце, складывает кусочек в трубочку и откусывает. Потом пихает пиццу Матсукаве в рот — тот довольно жует, успевает даже облизнуть указательный Ханамаки. — Не хочу тебе проигрывать. Выиграй за нас обоих. — М-м. — М-м-м. — Семи Эйта из Шираторизавы буквально скачет. Его будет сложно обогнать. — Ты хорошо постараешься. — А ты будешь хорошим другом. Принеси флажки с фламинго, ори моё имя с трибун, можешь даже сыграть к финалу на укулеле. — Я не умею играть на укулеле, — досадно замечает Матсукава. — И всё равно ты будешь хорошим другом. Матсукава облизывает губы, тянет Ханамаки за рукав футболки. — Повтори. — Ты будешь хорошим другом, Маттсун. — Очень хорошим другом? — Ты мой лучший друг. — Твой лучший друг. — Да. — Лучший. И даже нуждающийся. — М-м. — М-м-м. — Договори уже. — Ты хороший друг. Ты лучший друг. И это правда. — Да. Точно. Я нуждался в этом. Спасибо. — А я нуждаюсь в тебе. Не забудь флажки с фламинго. — А ты не забудь высрать всю пиццу сегодня вечером. — Какой ты противный, — кривится Ханамаки. — Нет. Я лучший. Я твой лучший друг, Макки. Да? — Да, — смеется, — мой лучший тщеславный друг. Солнце никак не сядет. Хорошо вот так лежать на траве с Ханамаки — и целоваться бы — точно по Фаулзу. По Фаулзу кто-то должен быть одурачен — и Матсукава собирается победить — самым нечестным путем из всех. Это было бы так правильно — так правильно, что Ханамаки придется остаться — в дураках, отравой под веками и цветами в трахее — небосводом из ртути и пущенных стрел в знамя пустой вселенной. Планета сворачивается в цунами из влажных губ, топит несвоевременный космос и подбирается терпким сном — там Ханамаки. И здесь тоже Ханамаки. Лежит на траве. Красивый. В футболке и задранных шортах. Ему семнадцать. Он лежит на траве. Такой красивый. С шрамом под правым коленом — полумесяц от столкновения с железной плитой. У Ханамаки шрамы, и он побеждает, героически склоняя колени, ликующий в свете заслуженной славы. Честной. И такой недолговечной, что пальцы ног снова сводит судорогой. Матсукава стягивает кроссовки, массирует ступни и поднимается, опираясь на плечо Ханамаки. Переминается с ноги на ногу, и боль совсем незаметно стихает. Он улыбается: — Справился. — Погода? — Ханамаки обеспокоенно треплет его кудри. — Всегда погода. Ты еще хотел, чтобы я бежал с тобой. — Ты бы и так смог бежать. — Не уверен. — Ты бы смог. — М-м? — Смог бы. Но пошли домой. — Смог бы, потому что я твой лучший? — Ага, поэтому. — Твой лучший друг. У Ханамаки в зрачках вселенные. Побежденные. Он об этом еще не знает. Потому что он будет обманут. Своим лучшим. Матсукава щелкает пальцами возле уха Ханамаки, и тот оборачивается — пользуясь моментом, Матсукава кусает его нос и довольно смеется. Ханамаки можно победить, пусть и не очень честно. Зато так приятно. Так приятно, когда он, побежденный, улыбается беззащитно. И говорит: — Мой лучший тщеславный друг.

×

Матсукава смотрит. Кажется, Семи Эйта быстрее даже солнечного света — становится завидно. И Ханамаки останется побежден. Тут дело уже не в вере — Матсукава принес флажки с фламинго и укулеле, — а Ханамаки всё равно не обгонит Семи. От этого так досадно. Ханамаки не должен проигрывать честно — и проигрывать не Матсукаве. Наверное, если бы у Матсукавы были какие-нибудь способности, он бы телепортировал Семи под ноги банановую кожуру или бутылку с разлитым маслом — по классике, — Ханамаки тогда бы первым прошел черту финиша. Наверное, он так бы и сделал — наверное, даже не ради Ханамаки. Напрасное желание быть — значимым, лучшим — и больше не другом. Напрасное желание быть для Ханамаки всем. Слышать, как он говорит: «Твои кудри, блин…» Или слышать, как он говорит: «Это ты так пахнешь?» Или слышать, как он говорит: «Спасибо, Матс, я без тебя не…» Или слышать, как он говорит… — Второе. Второе место, Маттсун. Я хорошо постарался. Я не мог лучше. Матсукава его обнимает, слабо шлепает по его попе укулеле. — Иногда нужно проигрывать, — шепчет он и силится не поцеловать Ханамаки в шею — прямо в стекающую под ворот футболки каплю пота. — Иногда приходится, — пыхтит Ханамаки, стараясь перевести дыхание. — Нет, Макки. Иногда это нужно. Нужно. Макки выбирается из объятий — отпускает Матсукава нехотя — и тянется к бутылке с водой. Пьет жадно, почти захлебывается. Не может прийти в себя. Обессиленный, он садится прямо на землю, облокачиваясь о решетку, отделяющую трибуны от беговой линии. А с трибун вдруг кричат: — Думал, сможешь обогнать его? Это же Эйта! Это же Эйта! И громко смеются. Матсукава на это только хмыкает — глупые. А Ханамаки прячет глаза. Смешно дергает носом, рассматривает свои колени и снова пьет. Его ведь это не должно обидеть. Не должно ведь? — Эйта! — продолжают кричать. — Семи, даже если нечестно играть, не обгонишь! Матсукава наклоняется к Ханамаки: — Забьём? Ханамаки отмахивается: — А что мы можем сделать? — Заступиться. Мы ведь друг у друга лучшие. — Это глупо, — Ханамаки нервно поправляет рукав футболки. — Да. Глупо. Но кто они такие? Эти люди. Матсукава всматривается. Раз. Два. Три. Четыре. Четверо. В толпе и через решетку. Как тут заступиться за Ханамаки? Но он ведь не может не заступиться за Ханамаки. Он не может. Нет. Нет. Нет. Матсукава не может не заступиться за Ханамаки. Сначала он цепляется за решетку и подзывает их. Те подходят, счастливые и ликующие, будто Эйта — это они, а не сам Эйта. Их открыто распирает от гордости — из Шираторизавы, наверное. Матсукава думает, что у Ханамаки слишком невозможные глаза, чтобы обижать его. Но этим ведь не объяснишь. Ранимость Ханамаки почти равноценна его силе — а Ханамаки настолько сильный, что однажды всё-таки прибил к столу руку Ивайзуми. И настолько ранимый, что едва ли способен хоть слово сказать сейчас. Только зовёт: — Матс. А Матс его не слышит. И не хочет слышать. Даже рука не пролезет через решетку — Матсукава схватил бы хоть одного, хоть при всех, главное, при Ханамаки, Ханамаки ведь нельзя обижать, у него такие глаза, такие подушечки пальцев, такой полумесяц под правым коленом, такое дыхание и вселенная — побежденная — не. Не Матсукавой. И так честно. Так честно. Так честно. — Поговорим не здесь? — предлагает им Матсукава. — Мы обидели твою девочку? — спрашивает тот, что стоит впереди всех. Прутья решетки не такие жесткие. Сеть тонкая, проемы в меру широкие для того, чтобы впихнуть с обеих сторон по среднему и указательному и раздвинуть прутья. Можно. И Матсукава делает. Делает он всё как-то не по-здоровому быстро, рука тут же пролезает через решетку, хватает того, первого, с силой тянет его на решетку — и на себя. Разнимают их сразу же. Но испуг в глазах обидчика радует — радует и Ханамаки, больно вцепившийся в плечи. — Матс, — почти хрипит он, — глупо! А потом отпускает Матсукаву, совершенно растерянный, и бьет его по щеке — слабо. — Глупо. Но спасибо. Но глупо. Глупо. Но кто они такие, чтобы задевать Ханамаки? Матсукава ведь не может не заступиться за Ханамаки. Даже если делает он это не столько ради Ханамаки, сколько в угоду собственному тщеславию. — Я ведь твой лучший, — Матсукава ведет Ханамаки к выходу, — верно, Макки? — Верно, — выдыхает Ханамаки. И шепотом пропевает: — Мой лучший тщеславный друг.