Septem Peccata Mortalia

— Ты ведь даже не мусульманин. — Тебя это обижает? — С чего бы? — хмурится Матсукава. — Ну… византийские корни, — подсказывает Ханамаки. — Турецкие. — А какая разница? — цокает, — главное, чтобы тебя это не обижало. — Я не мусульманин, — терпеливо объясняет Матсукава. — Правда? — М-м. — М-м-м. И с чего ему сдался этот кулон? Цепь хоть была бы потоньше — дешевле вышло бы. А тут золото, и такое тяжелое. Как Ханамаки. — Пойдем отсюда. — Нет, дай еще полюбуюсь, — просит Ханамаки. И Матсукава любуется вместе с ним. Только им, Ханамаки — кулон, конечно, красив, но Матсукаве даже не кажется необычным. Жаль, ему от дедушки не осталось ничего в этом роде — ему совсем нечего дать Ханамаки. А тот хочет. Хочет. А Матсукава хочет, чтобы Ханамаки всегда получал, что ему хочется. Например, Матсукаве хочется Ханамаки. Интересно, а Ханамаки хочет, чтобы Матсукава получал всё, чего захочется? Если так, Ханамаки следовало бы отдаться Матсукаве. Уже очень давно. Очень-очень давно. — Хочешь его? — М-м, — слегка морщится Ханамаки. — Могу и без. А ты? — Хочу. И без не могу. Ханамаки сначала удивляется, смотрит на Матсукаву озадаченно, потом вдруг мрачнеет — и тут же натягивает улыбку. — Это всё, наверное, византийские корни, — предполагает он. — Турецкие, — поправляет Матсукава. Они поступили в Васэда. На разные факультеты — зато попали в соседние корпуса. Они поступили в Васэда. Скучают по Сейджо. По Ивайзуми, который умотал в Израиль изучать медицину. По Ойкаве, который шляется по континентам, пасуя, пасуя, пасуя — на него так приятно смотреть на экране. Они поступили в Васэда. И Тендо тоже поступил в Васеда. Это страшно, говорил Ханамаки. Не верь ему, говорил Ханамаки. Но прошел уже месяц, а Тендо Матсукаву так и не убил. Даже помогает подзаработать. Иногда. — Мама приглашает тебя, — говорит Ханамаки уже по пути домой, — дядя привез нам красных апельсинов. Зайдешь? — Завтра, — обещает Матсукава. — Красные апельсины? — Красные-красные. — Грейпфрут, Макки? — Красные апельсины. — Красные апельсины, — повторяет Матсукава, — красные апельсины. — Не грейпфрут. — Я никогда не ел такого. — Вот мама и приглашает тебя. — Грейпфрут я тоже не пробовал. — Это не грейпфрут. — Знаю, — Матсукава зевает, трёт глаза, — это красные апельсины. — Красные апельсины, — кивает Ханамаки, — иди домой и ложись спать. Ты похож на говно. — А как же мои кудри? — Это не культ, Маттсун. — А что это? — Византийские корни. — Турецкие, — устало исправляет Матсукава. Ханамаки, наверное, прав. Нужно пойти домой и лечь спать. Они прощаются, и Матсукава привычно смотрит вслед Ханамаки, пока тот не исчезнет за ближайшим углом — смотрит он, если быть точным — и честным (Матсукава это так не любит) — на обтянутую джинсами задницу. Кошмар. Какой кошмар. Хорошо, что Ханамаки никогда не оборачивается. А то победил бы снова — стоит только ухватиться за взгляд Матсукавы. Матсукава, наверное, пропал бы. Может, он давно уже пропал. На Ханамаки он смотрит постоянно — иногда даже позволяет себе забыться. Потому что у Ханамаки глаза такие… глаза такие… господи. Надо пойти домой и лечь спать. Господи. Прости его, господи. Дома сегодня гости — сестра со своим сыном Иноки приехала из Хоккайдо. — На пароме, — радостно заявляет Матсукаве Ино, бросаясь на него прямо на пороге. — Йе-е-е-е, — вопит Матсукава и поднимает Ино, — на паро-о-о-оме! — Да-а-а, — смеется Ино. — Мама-мама-мама, Искендер такой сильный! — Ох, нет, — Матсукава отрицательно качает головой, — у меня есть один друг, Ханамаки зовут, вот он в разы сильнее меня. — Наверное, он совсем великан, — мрачно предполагает Ино. — Нет, детка, он просто лучший. Матсукава треплет волосы маленького Ино, целует в щеку сестру и уходит к себе. Так. Нужно раздеться. Можно с закрытыми глазами. Хотя… последствия всегда нужно принимать. Нет, Матсукава ни за что не признает, что Ханамаки был прав насчет Тендо. Возможно, Тендо просто хуже, чем кажется. Возможно, Матсукава и сам не лучше. Не лучше — раз позволил втянуть себя в это. В это — в периодические ночные вылазки ради денег. Иногда Матсукава дерётся, по большей части с благоприятным исходом — отделывается парой синяков на плечах или на спине, но, бывает, задевают губу. И тогда мама спрашивает. И Ханамаки спрашивает. И никто, Матсукава знает, не верит. Ханамаки ведь не дурак — а всё равно ему улыбается. Просто они ведь… они ведь не святые. Если и есть святыня, она в другом. В чем — еще предстоит узнать. А деньги нужны всегда. Матсукава раздевается, смотрится в зеркало — да. Да. Неплохо. Даже нормально. Два синяка на левом плече, один — на правом, а спина совсем чистая. Он надевает старую толстовку и спускается на кухню выпить. Ужасно хочется выпить. Возвращаясь к себе со стаканом воды, Матсукава слышит, как Ино просит: — Хочу ту машинку, мама. — Ино, милый, потом. — Завтра? — Нет, мой хороший. Потом. Потом, потом. Пойдем спать, да? Пойдем спать. Иноки хочет машинку. Ханамаки хочет золотой полумесяц — прямо как его шрам под правым коленом. Матсукава фыркает и злится. Сначала на Ханамаки, потом на сестру. И в самом конце — на себя. Уже в комнате он залпом опустошает стакан и набирает Тендо: — Сегодня. Иногда Матсукава чувствует себя героем крутого фильма или книги какой-нибудь. Когда его ударяют, например. Думает, он подошел бы на роль персонажа Паланика. Ханамаки бы им восхищался, будь он героем Паланика. Может, даже перестал бы твердить, что Тендо — зло в чистом виде. Ханамаки разве не знает, что зло бывает добродетельно? Гораздо больше наигранного милосердия. Гораздо больше любой святыни. Да и деньги нужны всегда. Перед выходом он подходит к сестре, спрашивает: — Что за машинка? Когда сестра открывает страницу магазина игрушек со ссылкой на машинку, Матсукава только присвистывает. Машинку сложно назвать игрушечной — Ино легко бы в нее поместился, даже Матсукава при сильном желании умудрился бы запихнуться в сидение. — А его отец ему не может купить? — бросает Матсукава, завязывая шнурки. Сестра только разворачивается к маме с жалобой: — Он не исправится. И уходит. — Не нужно было так, — мама заботливо гладит Матсукаву по плечу. — Они ведь в разводе. — И что? — Не делай так больше. — Как, мама? Я просто спросил. Почему его отец не может купить ему эту грё… ладно, я пошел, мама. — Куда ты? — Пройдусь. — С Ханамаки? — С Тендо, — отвечает Матсукава и уже на выходе слышит, как мама недовольно цокает. Первый бой проходит удачно. Почти ничего не болит — противник оказался не слишком. Матсукаве пока везёт. Перед вторым боем он спрашивает у Тендо: — Почему никогда не дерёшься? — Моё тело слишком прекрасно для того, чтобы его уродовали. — Синяки проходят, — настаивает Матсукава. — Не всегда, — многозначительно бросает Тендо и пихает Матсукаву вперёд. Второй по виду кажется сильнее. И бьет сильнее. Да, бьет он определенно сильнее. Ладно, можно потерпеть ради маши… Сука. Сука, он разбил Матсукаве губу. Сука. Нужно меньше думать во время боя. Нужно меньше думать. Нужно мень… Сука. Сука-сука-сука. — Включайся, — орёт Матсукаве Тендо. И Матсукава — как по волшебной палочке — включается. А с третьим боем волшебство уже не работает. Матсукава проигрывает. Тендо ведет его к скамье, протягивает бутылку с водой: — Что с тобой? — Сколько? Тендо отсчитывает банкноты, и Матсукава пихает деньги в карман джинс. Натягивает толстовку, просит: — Пойдем к автоматам? — А у тебя голова работает? — У тебя ведь работает, — смеётся Матсукава и морщится. Больно. — Работает, — соглашается Тендо. — Но она работает на меня, а не на тебя. Сука. — Сука, — говорит Матсукава. — Я тебе не Ханамаки, — Тендо целует Матсукаву в лоб. — Но мог бы. — Не мог бы. — Да. Не мог бы. Я был бы лучше. На автоматах сперва везет. Потом не везет. Потом снова везет. Азартные игры — это такое говно. Ладно, следует согласиться, что зло не всегда добродетельно. Но если зло поможет ему купить машинку Ино и кулон Ханамаки, Матсукава согласен. Пусть будет так. — Ты сегодня сильно убиваешься, — замечает Тендо. — Деньги всегда нужны, — пожимает плечами Матсукава. — Верно. И губу твою нужно обработать. — Найдешь здесь спирт? — Можно и слюнями, — подсказывает Тендо и целует Матсукаву. Тендо целует очень нежно. Видимо, правда пытается обработать губу. По крайней мере, в это хочется верить. Матсукава его отталкивает: — Спасибо. Больше так не лечи. — П-почему это? — выдыхает Тендо. — Обжигает похуже спирта, — улыбается Матсукава, — больно. Тендо кивает и отводит его к следующему автомату. К двум ночи у Матсукавы уже достаточно. На машинку для Ино хватит, возможно, хватит даже на кулон Ханамаки. А потом он снова выигрывает. И снова. И снова. Считает. — Да, — Матсукава с силой ударяет Тендо по плечу. — Сегодня мой день. И возвращается к автомату. — Тебе не хватит? — интересуется Тендо. Хватит. Точно. — Этот последний, — обещает Матсукава. И теряет половину набранного. К выходу Тендо тащит его уже насильно. Объясняет: — Алчность — это смертный грех, Матсукава. Всегда нужно быть осторожным. Иди домой и ложись спать. И спрячь получше свои деньги. — Может, проводишь меня? — Матсукава чувствует себя пьяным, чуть не спотыкается. — Это на долю Ханамаки твоего, — Тендо хватает Матсукаву и грубо толкает его в такси. — Бай, бэйби. — Бай. × Наутро Ино неверяще смотрит на машинку, которую Матсукава умудрился даже лентой обвязать. Он спрашивает: — Папа прислал? Папа, как же. Это была бы хорошая сказка. Но Матсукава даже если и станет придумывать сказки — не такие. Точно. Он наклоняется к Ино, целует его в лоб и говорит: — Нет. Я. Тогда Ино обнимает Матсукаву. Потом плачет. Матсукава целует его глаза, просит: — Скажи мне, что ты от счастья плачешь. — Это тоже, — хнычет Ино. — А что еще? Ино не отвечает, только рыдает теперь куда громче. На его плач спускается сестра. — Что случилось? — она хватает Ино и вдруг замечает ту самую машинку в углу прихожей. — Ты? — Я. Не исправлюсь, — пожимает плечами Матсукава и проходит к себе. Нужно привести себя в порядок. Рану обработать, рубашку какую-нибудь погладить. Он ведь идет в гости к маме парня своей мечты, надо хотя бы казаться хорошим мальчиком. После душа он бегает полуголый по комнате, пытается найти ремень и орёт: — Мама, погладь рубашку, мама! Добавляет: — Пожалуйста! На его ор приходит сестра и забирает с кровати рубашку. — Я тоже могу, — улыбается она и уходит. Уже через час Матсукава стоит перед домом Ханамаки в идеально выглаженной рубашке, в новых джинсах и с букетом тюльпанов. Мама Ханамаки смачно целует его в обе щеки и проводит на кухню. — Какой красивый, — восхищается она и ставит цветы в вазу. — Ханамаки рассказывал, что вы любите тюльпаны, — Матсукава садится за стол и крадет с тарелки дольку красного апельсина. — Я про тебя, — говорит Ханамаки-сан. Ох. — Ох, — сглатывает Матсукава, — в-вы тоже. Макки… Макки весь в вас. Ханамаки-сан поправляет очки в голубой оправе, садится напротив Матсукавы и тоже тянется за апельсином. — Любишь его? — спрашивает она. — Что? — Налью нам вина, — предлагает Ханамаки-сан и достает из комода бутылку красного и штопор, который Матсукава дарил Ханамаки еще год назад — с гравировкой их инициалов. — Ну? — Да, я буду. — Я о другом, — она искусно откупоривает бутылку и разливает вино по чашам. — Страшно, — признается Матсукава. — Почему тебе страшно? — Ханамаки-сан снова садится напротив. — Страшно люблю его. Через несколько минут приходит Ханамаки — вернулся из продуктового с тремя пачками чипсов и круассанами. — Как тебе апельсины? — спрашивает он у Матсукавы и нежно проводит рукой по его лопаткам. — Вкусные. Очень вкусные. Спасибо. У Матсукавы все руки липкие, и Ханамаки хватает его за запястье и облизывает его палец. — М-м, я сегодня только попробую, тебя ждал. — Правда, — подтверждает Ханамаки-сан, — вчера его столько уговаривала, а он всё упорствовал, что без тебя не сможет. — Смогу, — скалится Ханамаки, — но не хочу, мама. — Снова смотрит на Матсукаву, пальцем поглаживая его губу. — Это кто тебя так? — Упал. — А-а… надо обработать. Пойду принесу спирт.

х

— Ты ведь даже не мусульманин. — Тебя это обижает? — Макки? — Твои византийские корни, — вздыхает Ханамаки. — Турецкие, — привычно исправляет Матсукава. — А какая разница? — цокает, — главное, чтобы тебя это не обижало. — Я не мусульманин. — Правда? — М-м. — М-м-м. Матсукаве понравились красные апельсины. А Ханамаки нравится золотой полумесяц с пятиконечной звездой. Матсукаве так хочется, чтобы Ханамаки всегда получал всё, чего хочет. И так хочется, чтобы именно он, Матсукава, смог дать ему это. Это всё — вселенную на серебряном блюде, экзотику из галактик, рассыпанных по запястьям, маршрутами вен — это всё, это всё, это всё. Так сложно. — Пойдем отсюда. — Нет, дай еще полюбуюсь, — просит Ханамаки. И Матсукава любуется вместе с ним. Только им, Ханамаки. Чтобы ночью позвонить Тендо, сказать «сегодня» и, может, снова разбить губу. Это не так уж и важно. А пока он всё-таки уводит Ханамаки от витрины в сторону маркета, чтобы потратить все оставшиеся деньги, накупить его любимых круассанов с орешками и еще целый набор всего, что Ханамаки потом будет винить в лишних кило и всё равно носить обтягивающие жопу джинсы. Может, когда-нибудь он купит ему и этот знак веры. Нужно просто позвонить сегодня Тендо. Да и деньги ведь всегда нужны.