Septem Peccata Mortalia

У Матсукавы герпес на верхней губе. Горит. Под пальцами — Ханамаки и мрамор его коленей. Они лежат на ковре, Ханамаки непривычно закидывает ногу на Матсукаву, пяткой упираясь ему в плечо, потом придвигается, подставляя губам Матсукавы светлую коленку. Сначала Матсукава её щекочет, потом целует. Матсукава думал, любовь спасает. Когда еще не любил. Но теперь, целуя Ханамаки, спешно ловит себя на том, что губы горят сильнее — любовь, она никогда не спасала. И вряд ли уже спасёт. Хочется целовать его в шрам под правой коленкой, но просто нет сил тянуться к ней, и Матсукава целует левую. Ханамаки с него сползает, устраивается так, чтоб уложить на своем плече голову Матсукавы, и горячо шепчет в щёку: — Матс. — Хиро, — отзывается Матсукава. — Мама сказала, чтоб ты выбрал себе одну. — Это дорого. — Это подарок, — настаивает Ханамаки. — Дорогой подарок. Вокруг — на полу, на столе и даже на кровати — аккуратно разложены репродукции Караваджо. Ханамаки-сан пополняет коллекцию и отхватила себе дорогих копий — завтра утром картины отправят в загородный дом, где Гойя, Гоген и другие столпы искусства заждались их. Матсукава сонно моргает, прищуривается: у окна поставили «Давида и Голиафа». Он хотел бы вот эту, но просить ни за что не станет. — М-м, единственное, что я хотел бы себе отсюда — ты. Не всегда получается честно. Ханамаки, наверное, понимает. Он просит: — Да серьёзно. А до Матсукавы внезапно доходит, что он с ним, кажется, честен. — Тебя хочу, — повторяет он и целует Ханамаки в губы. Нависает над ним, бросается добровольно под океан — там нечем дышать — Ханамаки только — и остаётся непойманным. Но побеждённым. А потом ногу сводит судорога. Матсукава ложится на спину, бессмысленно трёт пяткой ковёр и постанывает. — Встань, расходи, — предлагает Ханамаки. Матсукаве лень. Лень даже встать за рюкзаком и достать лекарство от герпеса, а Ханамаки просить не хочется. Судорога пройдет и так. — Пасмурно, — выдыхает Ханамаки и приподнимается. Он устраивается у ног Матсукавы и массирует ему пальцы, проводит рукой по подъему ступни. Матсукава расслабленно выдыхает — а любовь ведь спасает его сейчас. С Ханамаки так просто. Может, стоило бы отказаться от прежних попыток пихнуть Ханамаки в свои границы — и не быть больше побеждённым. Может, и стоило бы. — Макки, блин, в глаз попало говно какое-то, посмотри. Но он не откажется. Когда Ханамаки подбирается ближе и наклоняется, Матсукава хватает его за шею, тянет к себе и кусает в нос. Ханамаки больно пихает его в живот, и хочется вот отбиться, а лень — Матсукава бессильно смеётся, потому что уже щекотно. — Побеждён, — признаёт он. — Побеждён, — соглашается Ханамаки. — В честном бою. — М-м. — М-м-м. Потом Ханамаки уходит за едой и возвращается с двумя подносами и бутылкой вина, спрятанной в поясе шорт. Матсукава привстает, чтобы помочь — для вида, конечно, — и тут же ложится обратно, стóит Ханамаки наскоро поставить подносы на пол. Матсукава взглядом скользит по носу Ханамаки, по подбородку и шее, подбирается к острым плечам — и в крепкие пальцы, перехватывает запястье и просит: — Дай-ка сюда мой рюкзак. — Сам встанешь, — Ханамаки смешно выпячивает губу, раскладывая на ковре тарелки и откупоривая вино. — Ну я ж именинник. — Всю жизнь? — Я активен. — Да ну. — Я классно дерусь. — Ты не ходишь в кино, потому что нужно пробираться через сидения. — Зато дома можно целоваться, — оправдывается Матсукава. — Разрешил оставить у себя кота Бокуто на две недели, потому что тупо лень было сказать ему, чтоб забрал животное. — Да Бокуто ведь пятый в стране. — Не спишь до пяти утра, лишь бы не вставать в туалет. — Постелька — это ж святое. — Ты оставался голодный два дня, когда уехала мама, потому что расстояние от комнаты до холодильника слишком длинное. — Я люблю тебя, — у Матсукавы заканчиваются аргументы. Ханамаки смешно дергает носом и пихает эклер Матсукаве в рот. К двенадцати они уже опустошают бутылку. К часу находят под кроватью вторую, а после двух просто путают имена. Ханамаки насилу вытаскивает Матсукаву из спальни: валяться на ковре стало слишком тесно, всё в спальне занято картинами, хорошо еще, вино не разлили. — Я всегда отстаюсь в тверзом уме, — хвастается Матсукава и спотыкается. Ханамаки кое-как проводит его к прихожей, шепотом просит быть тише — мама ведь спит — и задевает локтем светильник на тумбочке — тот падает и разбивается. Они кутаюся в пуховики и вываливаются на улицу совершенно счастливые: Матсукава с трудом следит за дорогой, придерживает Ханамаки и пихает его вперёд. Холод их отрезвляет, Матсукава понемногу приходит в себя и всматривается — в Ханамаки. Он славный. Красивый. Господи. Его Ханамаки. — Почему у тебя такое лицо, будто тебя дерьмом скормили? — Просто думаю о том, как люблю тебя, — мечтательно тянет Матсукава. А потом решает, что нужно сказать еще кое-что. Сказать, что боги не сходят с ума — презрительно отворачиваются, пораженные. Матсукава сглатывает, крепко хватает Ханамаки за локоть и просит: — Послушай меня. Ханамаки не останавливается, идёт чуть впереди и тянет Матсукаву за руку в сторону трассы. — Макки, я, знаешь, — пыхтит Матсукава, — я всегда пытаюсь добиться твоей похвалы. — Моей пахлавы? — Мне так нужно, чтоб ты говорил мне, какое я не говно. — Ты такое не говно, моя Ися, — смеется Ханамаки и ускоряется. — Детка. Матсукава не может сдержать улыбки. Во рту слишком горько, но он продолжает: — Я всегда так хочу купить тебе всё, что хочешь, но только проваливаюсь. — Ты покупаешь мне еду, для меня это всё, Матс. — Детка, — тает Матсукава. И вспоминает: — А еще я завидую Ивайзуми. — Это ничего, — успокаивает Ханамаки и переводит Матсукаву через дорогу. — И Куроо. — Не страшно. — Ойкаве. — Ойкаве, понятное дело. — И Бокуто Котаро. — Я тоже, — выдыхает Ханамаки. — Детка. Матсукава смотрит на пробегающую мимо кошку, говорит: — Я всегда очень груб. И резок. С мамой, сестрой. Я не знаю, я… я не знаю, как это контролировать. — Постараешься, — Ханамаки толкает его в плечо. — А то выебу. Я сказал, ты запомни. — Детка. Матсукава стыдливо кусает губу: — Я не должен был летом… — Заткнись. — Тебе было плохо. — Матс. — Хиро, да ты ведь… — Люблю тебя? — Детка. Потом он смеётся Ханамаки в шею: — Позавчера я украл конфеты из твоего рюкзака. — Я искал их всю ночь, — возмущается Ханамаки. — Мне так стыдно. — Лжец. — Детка. Ханамаки приводит его к детской площадке и тащит на газон. — А что насчет твоей лени? — спрашивает он, грея ладонями щеки Матсукавы. — Я ленив? — удивляется тот. — Магдалена. — Детка. Ханамаки хочется прижать к какой-нибудь стене, но вокруг нет стен, и Матсукава прижимает его к себе — тот целует Матсукаву в герпес на верхней губе, медленно просачиваясь под кожу — он целует, лишая надежды на скорый отрыв, но даруя при этом вселенную терпкого «я с тобой» — Матсукава не прав, любовь иногда спасает. Иногда это любовь. Как сейчас. Ханамаки. И любви получается только проигрывать. — Я с тобой чувствую себя Голиафом. Вечно проигрываю. Хиро, я не знаю, что это такое. — Голиафа не стоило убивать, — Ханамаки нежно кусает Матсукаву в нос. — Но Давид отрубил ему голову. Когда Ханамаки отвлекается на проезжающее мимо авто, Матсукава хватает его подбородок, тут же готовый укусить в нос — и не кусает. Пусть боги сойдут с ума — он решил проигрывать. Ханамаки хрипло смеётся, и Матсукава всё-таки слабо хватает зубами его нос. Как-то честно на этот раз. Ногу вдруг сводит судорога, и Матсукава валится на Ханамаки, топчет газон. Господи. Пусть боги сойдут с ума.