Septem Peccata Mortalia

— Это что? — Пахлава. — М-м. — М-м-м. Ханамаки пробует, запивает чаем и смотрит на Матсукаву восторженно: — Магдалена… — Сестра испекла. — Где она? — Останется сегодня с мамой у бабушки. — А это что за тушечка лежит на диване? — Ханамаки указывает в сторону гостиной. — Иноки, — Матсукава тоже перекладывает себе на тарелку пахлаву, — а это что за тушечка у тебя на коленях? — Кошак, — гордо заявляет Ханамаки. — Чей он? — Бокуто Котаро. — Магдалена… — Он же пятый в стране, — оправдывается Ханамаки. — Ты попадаешь под плохое влияние, — предостерегает его Матсукава. Ханамаки только пожимает плечами, прислушивается: кот на его коленях довольно урчит. — Давай оставим его себе, — предлагает Ханамаки и облизывает пальцы, — и положи мне еще. Матсукава ставит Ханамаки на тарелку еще кусочек, а тот вдруг хватает его запястье липкими пальцами и тянет к своим губам: целует безымянный, потом облизывает и кусает. — Привет, — Иноки зевает и смущенно топчется. Матсукава вздрагивает, отскакивает. Рука Ханамаки остается в воздухе, он тут же опускает взгляд, ёрзает на стуле — потревоженный кот недовольно спрыгивает с его колен и прячется за занавеской. — Ты чего такой тихий, — отшучивается Матсукава, манит Иноки к себе. — Давай сюда, у нас тут чаепитие. Иноки довольно устраивается на коленях Матсукавы, еще немного — и заурчит тоже. Матсукава чмокает его в щеку и просит: — Макки, достань еще тарелку. Ханамаки пихает в рот оставшуюся пахлаву, пачкает шкаф, пока достаёт посуду, и ставит перед Матсукавой с Иноки тарелку. Спрашивает у Иноки: — Познакомимся? — Я тебя знаю, — отвечает тот, — ты великан, которого Ися боится. — Ися? — Ханамаки наклоняется, незаметно щипает Матсукаву в плечо. — Почему он меня боится? — Ты сильнее. Ханамаки обходит стол и снова садится напротив. — Это он сам рассказывал? — интересуется он, сосредоточенно жуя пахлаву. — Ага, — выдает Матсукаву Иноки. Матсукава оборачивается к окну и усердно следит за котом — хочется к нему, за занавеску, чтобы не видели, как он горит весь — от правды, которая вечно такая навязчивая. От Иноки затекают ноги, молчание страшно щекочет горло, и Матсукава откашливается, хочет подняться, но привстав, садится обратно — Иноки хватается крепче за ворот его футболки и просит: — Давайте обедать. — Голодный? — удивляется Матсукава, прикидывая, чем кормить Ино в девять вечера, чтобы тот перед сном не переедал. — Я вот тоже не против, — вмешивается Ханамаки, подмигивая Иноки. — Ты съел четыре куска, Макки. — Это был десерт. — Рис с курицей до пахлавы. — Никогда не наедаюсь рисом. — Днём мы ели эклеры. — Тоже десерт. — И булочки с мясом. — Они давно переварились. — Ты съел два банана, Макки. — А ты уже был в туалете? — О, а еще салат. — Греческий, — напоминает Ханамаки. — И чипсы. — Я люблю тебя, — у Ханамаки заканчиваются аргументы. А потом он, кажется, вспоминает, что с ними Иноки, и снова буравит взглядом свою тарелку, краснеет, трет рукой нос и спохватывается — руки все сладкие от пахлавы. — Пойду умоюсь, — говорит он и сбегает в ванную. Иноки смотрит из-за плеча Матсукавы на кота, потом шепчет: — Он настоящий великан, раз съел столько. — Я съел больше, — признается Матсукава, — но он не знает. — О-о-о, — поражается Ино, — насколько? — На половинку банана больше. — Ты любишь бананы, — смеётся Иноки. — Ага, — Матсукава утыкается подбородком ему в плечо, — у Макки шрам под коленкой похож на банан. И закрывает глаза. Чёрт. Иноки понимающе кивает, с интересом разглядывает стол: два вида пахлавы, разбросанные фантики от конфет, недопитый чай, рахат лукум, даже вино — это на ночь, наверное. Матсукава чувствует, что давно наелся, но если вот Макки хорошо постарается, уговорит его еще и на пиццу, благо соседнее кафе работает круглосуточно и с доставкой. Ино сползает с Матсукавы, открывает холодильник и достает молоко: — Я поем хлопья и уйду, чтобы не мешать вам. — Ты не мешаешь нам, — хмурится Матсукава и встает подогреть молоко. — Как тот котик? — Ага, как тот котик. Котик выглядывает из-под занавески, подбирается ближе и запрыгивает на стул Матсукавы. — Подогрел ему место жопой, — Ханамаки облокачивается о дверной проём, смешно дёргает носом и кусает палец. — Боже, малыш, прости. — Я знаю, что такое жопа, — успокаивает его Иноки и садится уплетать хлопья. Часом позже Матсукава укладывает Иноки на диване в гостиной, а не в спальне — так ему спокойнее, — и даже подпускает к нему кота. — А котик точно нормальный? — шёпотом спрашивает Матсукава, чтобы не разбудить Иноки. — А с чего у тебя сомнения? — Это же кот Бокуто Котаро. — Но ведь Бокуто Котаро — пятый в стране, — с укором повторяет Ханамаки. Они проходят на кухню и открывают ноутбук, Матсукава вводит в строке поиска gravity falls и придвигает свой стул к стулу Ханамаки. — У нас есть йогурт, — вспоминает вдруг Матсукава. — Это не ты недавно обвинял меня в чревоугодии? — Перестань клеветать на меня. Ханамаки всё-таки достает из холодильника стаканчики с йогуртом, протягивает Матсукаве тот, что с кусочками персика, а себе оставляет клубничный. Матсукаве хватает двух минут, чтобы справиться с йогуртом. Ханамаки последней ложкой уже давится, откладывает стаканчик и требует: — Включай скорее, пока я не обосрался. Матсукава протягивает ему наушник, и минут на двадцать они кое-как отвлекаются от еды и друг друга. Потом Ханамаки вздыхает: — Хочу такие же блестки. И завистливо смотрит на Мэйбл. — Вы так похожи, — замечает Матсукава, — просто не могу с этого. — Не, моя мама больше похожа на Мэйбл, — отшучивается Ханамаки. А потом предлагает: — Слушай, давай, может, чай выпьем? А то у меня все вкусы перемешались, что-то не очень. — Давай, мама как раз купила вчера жасминовый. План проваливается, когда рядом с пачкой чая в комоде Матсукава находит коробку «Rafaello». Теперь они пьют жасминовый чай, пихают в себя конфеты и тихо смеются над серией «Gravity Falls». Уже на титрах Ханамаки снимает с Матсукавы наушник, берёт в рот конфету и тянет Матсукаву к себе за ворот футболки — тот легко поддается, осторожно кусает конфету, пока Ханамаки придерживает её зубами, и тут же целует в липкие губы. Залезает руками под рубашку Ханамаки, гладит его бока и лопатки, отрывается, чтобы выдохнуть, и снова целует. Отвлекается на скрип со стороны гостиной: кухню от гостиной разделяет только проём, и от мысли, что Ино заглядывал сюда, становится душно. Матсукава только собирается встать, чтобы проверить, но Ханамаки хватает его за запястье: — Он спит. — Ты ведь слышал. — Это кот. — Это кот так скрипит? — Это ведь кот Бокуто Котаро. Аргумент, но проверить всё равно нужно. Матсукава тихо проходит в гостиную, смотрит на Ино: тот вроде спит, а кот успел переместиться с дивана на ковёр. — Ничего не понял, — вздыхает Матсукава уже на кухне. Он застает Ханамаки со штопором и бутылкой вина, зажатой между коленями. На столе рядом с конфетами лежит тарелка с ровно нарезанным сыром и зубочистки. — Вино с сыром, — Ханамаки откупоривает бутылку и разливает вино. — Мы как французы, — Матсукава садится рядом и пробует. Крепкое, сухое. — Да, но хотя бы не кушаем лягушек, — замечает Ханамаки. — Зато Бокуто Котаро ест лягушек. — Боже, он ведь даже не француз. К часу Ханамаки бежит в туалет — старается тихо, чтобы не разбудить Иноки. Матсукава следует за ним, но Ханамаки запирается, бросив напоследок: — Я собираюсь обосраться, а не блевать. Выпили-то они совсем ничего — всего по бокалу, зато объелись сыром, а потом им вдруг приспичило закинуться рахат лукумом — потому что с красным сухим хорошо должно сочетаться. Напиваться и так не собирались: Матсукава старается быть хорошим дядей, но сегодня, похоже, проваливается по некоторым параметрам. После Ханамаки ванную занимает Матсукава. Господи. Это всё. Нельзя больше так обжираться. Конец. Это не так уж и сложно. Всего лишь еда. Будто нельзя прожить спокойно без этих сладостей или лапши, или пирожков, или вина вот с рахат лукумом. Всё, точно всё.

×

Утро Ханамаки встречает рифлеными чипсами и милосердно протягивает Матсукаве пачку. Ужасно, но Матсукава даже не отказывается — раз уж день начался не так, как планировалось, можно и сегодня послать всё к чертям и напихаться чем-нибудь вкусным и обязательно вредным. Иноки тихо сопит рядом, забрав себе всё одеяло. Ночью Матсукава перенес его к себе — к слову, не забыл и про кота, — и сам устроился по соседству, а Ханамаки уложил на футон. — Тошнит, — жалуется Ханамаки, стараясь не громко хрустеть чипсами. Матсукава согласно кивает, потом вдруг понимает, что от активного кивания тошнит еще больше, и замирает. Он встает, только когда просыпается Иноки, и лениво плетется на кухню готовить ему завтрак. Пока Иноки умывается, Ханамаки тоже приходит на кухню и подбирается к Матсукаве сзади, резко чмокает его в плечо. — М-м. — М-м-м. Потом говорит: — Тоже хочу хлопьев. Вдруг вспоминает: — Знаешь, Ойкава иногда забывал завтракать. Смеётся: — У меня вышли бока. И тут же тянет унылое: — Жопа. Матсукава как-то на автомате приподнимает свою футболку проверить, не вышли ли и у него бока — но забивает, даже если оно и так, когда-нибудь они с Ханамаки одумаются, но сегодня… — Я тут подумал, хорошо вот так жить вместе, — довольно тянет Ханамаки, подзывая к себе кота. — Можем даже завести ребёнка. — Кота, ты хотел сказать. — Точно. Кота. — Боюсь, это слишком опасно, Макки, — предупреждает Матсукава. — Мы ведь с тобой из кухни выбираться не будем. Подумай о своих боках. Ханамаки только горько вздыхает и любовно щекочет коту животик. Когда Иноки приходит завтракать, Ханамаки сбегает в ванную и возвращается уже совершенно бодрый, красивый, как бог, и даже не скажешь, что это тело так падко перед грехами. А Матсукава потом вспоминает, что у них еще две неоткупоренные бутылки красного, а за окном пока лето. Может, они и начнут жить нормальными людьми, но точно не с завтрашнего дня. И даже не с понедельника. С сентября, может быть. Матсукава глубоко вдыхает. Такое чистое утро. Такое откровенное и простое. Он думал, он так не сможет. А он ведь может. Жуёт чипсы и заливает молоком хлопья. Так хорошо. И так правильно.