Everything gonna be alright

После принятия сыворотки болезнь отступила не насовсем. Казалось, что да, Томми, порядок, «все нормально, не кудахчи, мамуля», все если уж не было, то есть и будет хорошо. Но иногда, — Томас до сих пор не уловил закономерность, — Ньюта накрывало. Он извивался на постели, скручивался, сжимался в комок, выл-стонал-хныкал, комкал подушку, судорожно хватался за все, попадавшееся под руку, казалось, умирал несколько раз подряд, тут же воскресая и страдая еще сильнее. В такие ночи казалось, что ему снова становится хуже. И когда такое происходило, Томас подползал ближе, аккуратно обнимал Ньюта за плечи одной рукой, — за другую тот цеплялся, как за спасательный круг, сжимая до побелевших костяшек, — и шептал что-то успокаивающее. В лучшем случае Ньюту становилось легче, хватка ослабевала, он опускал руку и благодарно переплетал пальцы, клал голову на плечо Томасу и крепко засыпал, спокойно и равномерно дыша. В худшем — Ньют корчился в судорогах до утра и успокаивался лишь с рассветом, когда первые лучи взбирались по подоконнику и оттуда, точно светло-желтые котята перепрыгивали на кровать, ластясь к Ньюту, успокаивая его. В таких случаях просыпался он помятый, потрепанный и усталый, с густыми тенями под глазами и страдальческим выражением на лице. Если бы Томас не знал, от чего это, то шутил бы, мол, дружище, пить надо меньше. Но Томас знал. Шутить — не хотелось. Когда утро все-таки наступало, Томас оставался рядом еще с полчаса, смотря, как болезненные морщинки на лице Ньюта разглаживаются, как ресницы перестают дрожать, как он успокоенно выдыхает и выпрямляется на постели, утыкаясь Томасу в плечо и, снова и снова, переплетал их пальцы. Только спустя какое-то время Томас поднимался и, чтобы не смущать Ньюта по пробуждении, уходил. Это были те дни, когда Томас вставал раньше и отсиживался на кухне, дожидаясь прихода Ньюта. Томас никогда не объяснял себе, зачем делает все это. Зачем успокаивает Ньюта, зачем и почему позволяет тому хвататься за его руку и засыпать у него на плече. Потому что это определенно переходило грань дружбы, это определенно переходило вообще любые грани, но Томас не мог найти в себе силы равнодушно относиться к этой пытке, через которую проходил Ньют. Томас даже не искал в себе этих сил. Единственным утешением становилось то, что Ньют не помнил. Ничего. Практически. Единственным воспоминанием оставалась жгучая, пульсирующая, тягучая боль, сковывающая все тело, проходящая насквозь, не упуская ни единой клеточки. Но зато Ньют не страдал угрызениями совести. И не занимался самокопанием и выяснением того, что же происходит между ними, оставляя все как есть. Игнорировать проблему было, конечно, проще, чем ее решать. Обычно такие приступы были связаны с чем-то. Это не всегда было что-то значимое — резкие изменения в чем-либо или важное событие, — это могло быть даже обычное перенапряжение в институте, но никогда, ни разу не удалось предугадать, будет ли приступ. Так было и в этот раз. Томас не мог точно определить причину — может, дело было в катастрофическом недосыпе; — за последнюю неделю на двоих они спали столько, сколько нормальные люди — где-то за трое суток, — может, это стоило поставить в вину Минхо, который, как последний дурак, сегодня поругался с Ньютом, даже зная обо всем; может, просто сказались переживания за надвигающуюся сессию, черт знает. Но факт оставался фактом — посреди ночи Томас проснулся от цепкой хватки ледяных пальцев на своем предплечье и тихих поскуливаний Ньюта. В такие моменты Томас просыпался за доли секунды, — вообще, он мог спать долго, но всегда (из-за Ньюта) чутко, — и тут же приводил систему «Томми-успокоительное» в действие. — Тише, тише, я здесь, слышишь меня? — он провел пальцами по впалой бледной щеке Ньюта, — Я рядом, это все только кажется, эй, слышишь, все в порядке. — увещевания никогда не действовали, но это помогало не находится наедине с рваными вздохами и задушенным воем Ньюта. — Хей, Ньют, все хорошо, все в порядке, ты в порядке. Ньют сжался в комок, будто в забытьи, обхватил колени руками, уткнулся в них лицом и тихо, протяжно заскулил. Томас никогда не знал, что нужно делать в таких случаях, а потому просто был рядом, как всегда, бормотал какую-то успокаивавшую муру, обнимал Ньюта, гладил его ненормально бледные, худые руки пальцами, грел его ледяные ладони в своих теплых и считал минуты до утра. И на утро (тоже как всегда) пролежал еще минут тридцать, слушая, как выравнивается дыхание. Только удостоверившись, что Ньют наконец крепко спит, Томас попытался встать, но стоило его ноге коснуться пола, за спиной послышался хриплый спросонья голос: — Томми… — Ньют кашлянул пару раз, прочищая горло, — останься. Томас так и замер с одной ногой в воздухе. Потребовалась пара секунд на осмысление и еще столько же, чтобы вернуться на прежнее место и, как само собой разумеющееся, притянуть Ньюта к себе, взять за руку, переплести пальцы. — Что такое? — казалось, это все нереально — часть приступа, просто боль еще не совсем отступила, нужно еще немного побыть рядом. Это все в любом случае забудется. — Спасибо, Томми, — Ньют поднял заспанные глаза и улыбнулся, — Спасибо. Знаешь, я помню. Я все приступы помню. И тебя рядом помню, — он сильнее сжал пальцы на ладони Томаса. — Спасибо, — Ньют (Томми не мог в это поверить) приподнялся на локте, подался вперед и коснулся губами уголка губ Томаса. Парадоксально — если руки у Ньюта были ледяные, то губы — теплые. Парадоксально — происходящее между ними (то самое, в чем не хотелось разбираться), проблемой больше не казалось.