Один раз и на всю жизнь

март, 2018

— Пятнадцать, шестнадцать… двадцать… двадцать пять… — Валентина Фёдоровна сосредоточенно капала в воду корвалол. — Пожалуй, достаточно. Дверь тихонько отворилась, и на кухню просочился Вова. Он выглядел растерянным и смущённым, что, впрочем, было не удивительно при сложившихся обстоятельствах. А ещё он ни капли не выглядел сонным, хотя на часах был уже второй час ночи, а они со Славой ушли «спать» ещё до полуночи. — Тёть Валь… простите меня… за всё это, — парень кивком указал на чашку с лекарством. — Да это… — женщина пожала плечами: — Профилактика просто. От нервов. — А нервы из-за нас, — сник Вова. — Да нет… ничего, — Валентина Фёдоровна печально улыбнулась. Вова кисло улыбнулся ей в ответ и решительно уселся за стол, всем своим видом демонстрируя желание пооткровенничать. Подобные порывы случались нечасто, поэтому женщина без лишних слов включила чайник, достала две чашки и лимон и села напротив, готовая слушать и поддерживать, если потребуется. — Ну? Расскажешь, из-за чего тебя отец выгнал? — мягко поинтересовалась Валентина Фёдоровна, поняв, что парень сам не решается начать разговор. — Он видел… нас. На улице. Шёл следом и видел, как мы прикалывались… толкались. А потом Славка обнял меня… ну, знаете, вот так, за шею. В общем, ничего такого. Но отец разозлился… догнал нас… дёрнул меня на себя и стал кричать. Обзывал Славу, меня… а потом он ударил меня по голове… Вова шмыгнул носом и замолчал, уставившись в чашку со свежезаваренным чаем, которую перед ним поставила Валентина Фёдоровна. Мальчик выглядел испуганным, хотя за все годы дружбы со Славой он никогда не казался трусливым или робким, и это несколько озадачило женщину. — Мне всегда казалось, что он тебя поколачивает, — тихо призналась она. — Нет… раньше не бил… — Вова отхлебнул глоток чая и пояснил: — Мама защищала. А потом… ну, вы знаете. Валентина Фёдоровна кивнула. Она никогда не была слишком близка с Вовиной матерью, но, сталкиваясь с ней в саду, а позже и в школе, или просто на улице, они старались поддерживать приятельские отношения и всегда находили общие темы. Её мужа Валентина Фёдоровна видела от силы несколько раз, и он производил довольно неприятное впечатление — резкие черты лица, тяжёлый взгляд, грубый голос — полная противоположность своему сыну. Мать Вовы умерла от банальной запущенной пневмонии, когда мальчишки учились в восьмом классе. В школе тогда просили помочь всех, кто, чем сможет, и Валентина Фёдоровна не смогла проигнорировать это или обойтись одной лишь материальной помощью. Она вызвалась помочь организовать похороны и поминки, и, увидев в каком состоянии вдовец, поняла, что вызвалась не зря. Мужчина был несколько не в себе и определённо не был в состоянии выбирать гроб или венки. Сколько раз Валентина Фёдоровна не заходила к нему по текущим вопросам, он лишь потерянно бродил по квартире с фотографией покойной жены в одной руке и рюмкой водки в другой. На кладбище он вышел из своего оцепенения, но лишь затем, чтоб громогласно обвинить врачей и всех, кто пришёл на похороны, в том, что «не уберегли». Вова тогда больше месяца прожил у Валентины с Андреем — маленький, убитый горем мальчишка, — потому что отец лишь оплакивал свою потерю, напрочь забыв о своих обязанностях по отношению к сыну. — В общем, когда он меня ударил, Слава бросился меня защищать, практически закрыл собой. Сказал отцу, что он не имеет права меня бить, что мы не сделали ничего плохого, пытался перевести всё в шутку. Но он… отец… даже не слушал. Кричал, что ему не нужен сын пидор, что не желает меня видеть, что от меня всегда были одни проблемы… Вова опустил голову и в очередной раз замолчал, гипнотизируя взглядом лимон, плавающий в его чашке. Было видно, как тяжело ему даётся этот рассказ и как больно вспоминать произошедшее. Валентине Фёдоровне было безумно жаль мальчишку — за столько лет, проведённых им рядом со Славой, он уже воспринимался женщиной как родной. — И тогда Слава сказал, — внезапно продолжил парень, — что, раз я не нужен родному отцу, то могу пожить у того, кому нужен и кому дорог. Отец плюнул в нашу сторону и ушёл, говоря, что разберётся со мной дома. В общем, мы со Славой пошли ко мне и, пока отец не вернулся, собрали немного необходимых вещей … и пришли сюда… — Правильно сделали, не сомневайся, — поддержала Валентина Фёдоровна. — Я не хотел доставлять вам хлопоты, тёть Валь! Я ведь… вы… — Вова пожевал губу, старательно подбирая слова: — Наверное, вы меня ненавидите за всё это? За то, что испортил вам сына, за то, что вечно был с ним рядом, за то, что свалился вам на голову… — Тшшш, — женщина встала со своего места, обошла стол и прижала разнервничавшегося подростка к груди: — Ладно тебе, болтаешь какие-то глупости! Вы со Славой уже столько лет… — она запнулась на полуслове, но быстро нашлась: — дружите, что ты нам как родной. Как если бы у Славы был братик… — Но я ему не братик, — довольно резко перебил Вова, вырвавшись из объятий. — И не друг. Точнее, не только друг. Вы же… — он на секунду стушевался, но от своей позиции не отступил: — Вы видели нас… вы же знаете… тёть Валь?! — Знаю, — сдержанно кивнула Валентина Фёдоровна. — Но вам всего по семнадцать, Вова… то есть, кто знает, как изменятся ваши отношения за три, пять, десять лет! Да? Может вы… — Может мы что? — холодно уточнил Вова, пристально глядя ей в глаза. — Перебесимся? Повзрослеем? Надоедим друг другу? Резко захотим… быть с девушкой? Что мы? Разлюбим?.. — Да, — неожиданно даже для самой себя призналась Валентина Фёдоровна. — Может, вы разлюбите, надоедите друг другу, устанете от своих экспериментов. В конце концов, может, вам просто надоест прятаться, скрывать свои отношения, бояться сделать лишний шаг. Всё возможно. Вы ещё слишком молоды. — Это не эксперименты, — парень сурово поджал губы. — Вы, конечно, правы в том, что мы ещё слишком молоды… но это вовсе не значит, что мы не знаем, чего хотим от жизни. Мы… э-э-э… дружим с детского сада. Слава понравился мне с самого первого дня, когда он пришёл к нам в группу. Я в подробностях помню наше с ним знакомство, наш пьяный танец в восьмом классе, то, где и как мы впервые прогуляли урок и ещё миллион сцен с участием Славы. И тот день, когда вы нас застали — его я тоже помню в мельчайших деталях. Помню, когда впервые подумал о Славе не как о друге, а как о том, кто мне нравится — это было в пятом классе. Вы считаете это глупостью, блажью и экспериментом? Мне жаль, тёть Валь, но для меня всё это не глупость. Я не экспериментирую со Славой и не пытаюсь с ним определиться со своей сексуальностью… или что там пишут в псевдопсихологических статьях для встревоженных родителей? Нет! Для меня всё, что касается Славы, очень серьёзно. Я люблю его, тёть Валь… люблю. И надеюсь на то, что он любит меня так же. Что для него это тоже не игра и не забавный опыт. Что он хочет видеть меня в своём будущем так же, как и я его — в своём. Простите… Вова выдохся и замолчал. Он раскраснелся, вспотел и дышал так тяжело, будто только что пробежал пару километров. Его бледные обычно глаза горели каким-то яростным огнём, тонкие губы сложились в жёсткую прямую линию, а длинные костлявые пальцы нервно подрагивали. Весь его вид говорил — кричал! — о том, что парень не сдастся и будет отстаивать своё мнение до последнего вздоха.

Май, 2016

— Слава, я хочу с тобой поговорить, — Валентина Фёдоровна решительно вошла в комнату к сыну и плотно закрыла за собой дверь. — Пока отец спит, я хочу выслушать… твою версию событий. — Что ты хочешь услышать, мам? — устало поинтересовался подросток. — Что тебе всё это привиделось, и мы на самом деле вовсе не целовались? Что? — Я хочу… хочу понять, что всё это значит? Слава бессильно уронил голову на вытянутые на столе руки, в попытке избежать неприятного разговора. Но мать продолжала стоять над душой и сверлить его затылок тяжёлым, почти осязаемым взглядом, и подросток медленно вернулся в исходное положение. — Это значит, что у нас типа любовь, — пожал он плечами. — Я люблю Вовку, мам… Привычный для Валентины Фёдоровны мир в тот же миг рассыпался на куски. Славин честный, твёрдый взгляд, спокойный голос, ровное дыхание — всё это выбивало кирпичики из её налаженной спокойной жизни, а слова, которые он произносил — и вовсе разбивали всё её душевное равновесие в пух и прах. — Я знаю, что вы ожидали от меня совсем не этого, — нарушил повисшую было тишину подросток. — Знаю, что отец будет рассержен и разочарован. Знаю, что ты сейчас очень расстроена и не знаешь, что делать. Только это ничего не изменит. Вы можете запретить нам общаться, перевести меня в другую школу, отрубить мне мобильник и интернет… можете даже запереть меня дома. Но это ничего не исправит, мам. Я не перестану чувствовать то, что чувствую, понимаешь? Она не понимала. Просто не хотела этого понимать. Не могла. Ей хотелось стереть прошедший день из своей памяти, как удаляют неудачные фотоснимки с переполненной карты памяти. Забыть. Не вспоминать. Не видеть. Не знать. Даже не догадываться. Ей хотелось смотреть на своего сына и, как прежде, видеть в нём невинного, немного повзрослевшего ребёнка, а не того, кто в полуголом виде обжимается с другим парнем. Ей хотелось не думать о том, как далеко всё это могло зайти, если бы они с мужем не вернулись домой раньше запланированного времени. Ей хотелось не представлять, сколько уже длится такая «дружба» мальчишек. — Прости, мам, — Слава кончиками пальцев легонько тронул мать за руку. — Мы не хотели тебя огорчать. — Давно? Давно вы?.. — Не знаю, — подросток неопределённо пожал плечами, глядя на мать растерянным взглядом. — Мне кажется, что это было всегда. Валентина Фёдоровна шумно вдохнула сквозь плотно сжатые зубы и осела на краешке кровати, судорожно хватаясь за сердце. Слава всполошился и подскочил с кресла, хватая мать за руку: — Я не то имел в виду, мам! Мы не… у нас не было… мы… блин, мам! Ты в порядке? — Ребёнок, прекрати меня пугать! — воскликнула женщина, усаживая сына рядом с собой. — Так что ты там имел в виду? — Я хотел сказать, что Вовка… Вовка — это Вовка! Он всегда был для меня особенным другом. Мы такие разные, но с самого детства нас с ним притягивало друг к другу, словно магнитом. Я никогда не встречал другого человека, с которым мне было бы так легко и комфортно, который настолько понимал бы меня, понимаешь?.. Женщина осторожно кивнула и попыталась изобразить некое подобие улыбки. — Короче… когда он сказал, что я для него больше, чем друг, это показалось мне совершенно естественным, потому что я и сам никогда не считал его просто другом. Он всегда был лучшим другом, единственным другом, милым другом… — Любимым другом, — тихо добавила Валентина Фёдоровна. — В саду ты называл его любимым другом. Потом мы научили тебя так не говорить… а не чувствовать — не научили. Это я виновата! — вдруг взбудоражилась она. — Отец ещё тогда обращал на это внимание, а я не придала значения, отмахнулась обычным «они же просто дети», не увидела в этом ничего страшного… — Мам, но ведь ничего по-настоящему страшного и не произошло… — Вы оба мальчики, Слава… — Серьёзно?! — подросток издевательски усмехнулся. — А то я не заметил! Ма-а-ам!.. — Всё это неправильно, милый, — стояла на своём женщина. — Мам, нам всё равно. Нам хорошо, когда мы вместе. Мы счастливы. По-настоящему счастливы, мам! Неужели, мнение кого-то там может быть важнее этого?.. Валентина Фёдоровна не нашлась с ответом, лишь досадливо цыкнула на сына и отвела взгляд. Возразить ей было нечего, но и согласиться она была не готова. Отчасти она даже понимала всё то, о чём говорил Слава — сама пошла против воли родителей, выйдя за Андрея. Понимала, но принять это всё равно не могла. Так и сидела молча, слегка соприкасаясь с сыном плечами. — Мам? — Слава первым не выдержал давящей тишины. — Не обвиняй Вовку, пожалуйста. Наказывай меня, не его. — А толку-то? — вздохнула женщина. — Сам же говоришь, что наказания ничего не изменят. — Не изменят, — невесело улыбнулся подросток и, хитро прищурившись, предложил: — Хочешь, сделаем вид, что ничего не было? Мы будем дальше прятаться, а ты — делать вид, что ничего не видела? — А давай лучше я сейчас сделаю вид, что не слышала этого предложения? А то что-то руки зачесались за ремень взяться. Впервые за пятнадцать лет, между прочим! — Ма-а-ам, знаешь что? Что бы ты там обо мне не думала, ты у меня лучше всех, самая-самая. Слава неловко ткнулся лбом матери в плечо. Валентина Фёдоровна якобы раздражённо вздохнула, цыкнула, попыталась отстраниться, но в итоге и сама потянулась к сыну, неуклюже полуобнимая его свободной рукой. — Горюшко ты моё… луковое. И что с вами делать?.. — Понять… — Слава прищурился довольно и потёрся щекой о мамино плечо. — И простить… — Простить… — эхом повторила Валентина Фёдоровна. — И ещё бы… — подросток неловко замолчал. — Говори уже, — нетерпеливо бросила женщина. — Принять бы ещё… Слава отодвинулся, повернулся к матери лицом и просительно взглянул ей в глаза. Впрочем, долгий взгляд он не выдержал, уставился в пол, закусил губу так, что та побелела, и, с трудом выдавливая слова, наконец спросил: — Сможешь принять меня… таким… мам? — Горюшко моё, — покачала головой Валентина Фёдоровна, притягивая сына обратно к груди. — Я тебя любым люблю, — она легонько потрепала Славу по голове и вернулась к серьёзному тону: — Папе я ничего говорить не буду… по крайней мере, пока. Но и вы — будьте осторожней, пожалуйста. Городок маленький, слухи здесь быстро расползаются… не нужно, чтоб про вас говорили, понимаешь? — Понимаю, мам, конечно! — Надеюсь, что ты, правда, счастлив… и будешь счастлив в будущем. — Буду, мам! Обещаю! Точно тебе говорю! Буду… будем! Мы с Вовкой будем так счастливы, что ты никогда не пожалеешь о том, что нас поддержала. — Я вас не поддерживаю, — возразила женщина, — просто пытаюсь понять. — Спасибо, мамочка. Валентина Фёдоровна в очередной раз тяжело вздохнула и покачала головой, после чего чмокнула сына в макушку и прижала к себе ещё крепче. Разумеется, женщина понимала, что рано или поздно её ребёнок вырастет в полноценного, отдельного от родителей, человека; человека, с мнением которого нужно будет считаться; человека, который будет самостоятельно выбирать свой жизненный путь и строить своё будущее. И она была почти готова к этому. Но никогда она не думала, что это произойдёт так, как произошло. Никогда не думала о том, что это случится так быстро. И даже предположить не могла, что ей будет так сложно смириться с выбором сына. — Вы хоть книжки-то открывали? — перевела тему Валентина Фёдоровна. — Или только и делали, что целовались все эти дни? — Обижаешь, мам! Мы ещё ели, спали… — с улыбкой перечислял Слава, но встретился с встревоженным взглядом матери и тоже сменил тон на серьёзный: — Конечно, открывали! Ты разве сама не знаешь, какой Вовка заучка? Он очень хочет в институт после одиннадцатого, поэтому усиленно учится. И меня заставляет. — Ну, хоть какая-то польза от твоего… парня?.. — улыбнулась женщина.

март, 2018

— Для Славы это тоже серьёзно, — скрепя сердце призналась Валентина Фёдоровна, — если, конечно, ничего не изменилось за два года? — Между нами? — несмело уточнил Вовка и, дождавшись кивка, смущённо выдавил: — Разве что, в лучшую сторону. — Даже знать не хочу никаких подробностей! — помахала рукой женщина. — Но, раз стало лучше, значит, он до сих пор… э-э-э… видит тебя в своём будущем. Вовка с облегчением выдохнул и улыбнулся. Впрочем, он сразу же спрятал улыбку за чашкой чая, однако Валентине Фёдоровне это нисколько не помешало её заметить. Сейчас парень выглядел не в пример счастливее, чем когда только зашёл на кухню. Женщина едва заметно покачала головой и машинально улыбнулась ему в ответ. Кажется, с того раза, когда она застала мальчишек целующимися, она научилась жить с мыслью, что они вместе, привыкла к этому, полностью смирилась и даже уже не возражала. По крайней мере, она точно знала, что представляет собой Вова, что он за человек и как он относится к её сыну. Не факт, что Славе встретилась бы девушка, которая ценила и понимала бы его хотя бы вполовину так же, как лучший друг. — Слава никогда не рассказывал, о чём вы говорили… тогда. Просто упомянул, что у вас с ним был некий разговор… — Вот уж удивительно, — ахнула Валентина Фёдоровна. — Неужели и у вас есть секреты?! — Как видите, — пожал плечами Вовка. — Если быть краткой, он говорил о том, что у вас любовь, вы счастливы и это ничто и никто не сможет изменить. Защищал тебя. — Приятно-о-о, — Вовка расслабленно откинулся на спинку стула и прищурился, как сытый кот. Женщина снова не сдержала улыбки — уж больно шло мальчишке хорошее настроение. — Так. Это всё, конечно, прекрасно, но… почти три часа уже! Тебе завтра в школу, так что иди, ложись спать. С Андреем я завтра сама поговорю — расскажу о том, что ты с отцом не ладишь — он не будет возражать, чтобы ты остался. Если что-то нужно из одежды и прочее — говори, не стесняйся. Карманными расходами с тобой Слава поделится, я утром ему скажу. Что ещё?.. — Не надо, тёть Валь! — встрепенулся Вовка. — У меня есть немного денег, я копил на институт. На самое необходимое хватит, а там — найду себе какую-нибудь подработку… может, по вечерам… — И слышать не желаю! — прервала мальчишку женщина. — Как же ты в институт попадёшь, если вместо учёбы будешь работать? Мы, конечно, не миллионеры, но прокормить лишний рот вполне в состоянии. — Какой мне теперь институт, тёть Валь? — горько спросил парень. — Отец и раньше не горел желанием отпускать меня в Москву, но хотя бы обещал немного помогать с оплатой учёбы. А теперь он точно мне не даст ни копейки. Какой шанс, что меня возьмут на бюджет?.. Смотреть на вновь поникшего парня было почти физически больно, и Валентина Фёдоровна не выдержала, взяла со стола чашки и отвернулась к раковине. Вовка больше ничего не говорил, лишь тяжело пыхтел и шмыгал носом. — Ладно, не переживай, — попыталась взять себя в руки Валентина Фёдоровна. — Придумаем что-нибудь. Обсудим потом все вместе, может, кто-то и предложит что-то дельное. А пока — учись, готовься к ЕГЭ… и Славу подтягивай. Пожалуйста. — Само собой, — кивнул Вовка. — И не забывайте, что я вам сказала! Ведите себя прилично. И чтоб Андрей о вас не догадался, а то всем достанется! И вам, и мне. Парень снова кивнул. После взял тряпку и принялся усердно вытирать со стола, обдумывая что-то своё. Валентина Фёдоровна наблюдала за внутренней борьбой, отражающейся на его лице, и гадала про себя: решится он сказать то, о чём думает или нет? Вовка решился: — Тёть Валь… когда-нибудь дяде Андрею придётся рассказать о нас… что он тогда сделает? Выгонит нас? Возненавидит? Откажется от Славы так же, как мой отец от меня? — Н-нет, Вов, нет. Не думаю. Не знаю, если быть откровенной. Поэтому и не рассказала ему ни тогда, ни сейчас не хочу — не знаю, что он сделает. У него не такие взгляды на это, как у современной молодёжи, Вова… — Я понимаю… — Он не сторонник однополых пар… — Он — гомофоб, да, я знаю… он нас возненавидит, — парень тяжело вздохнул и сжал губы в тонкую линию. — Нет, Вов, нет! Он любит Славу, он примет его. Может, не сразу, но примет. И ты… ты для нас почти как родной. Думаю, что он примет вас. Валентине Фёдороне очень хотелось бы быть верить в то, что будет так, как она сказала, но этой уверенности не было. Правда была в том, что она не бралась даже предполагать, какой может быть реакция мужа на «голубизну» единственного сына. Когда-то, ещё до рождения Славы, подобная правда перечеркнула более десятка лет дружбы Андрея с его приятелем. И теперь женщине оставалось лишь надеяться на то, что сына он любит сильнее, чем любил своего друга, и на то, что за прошедшие годы муж пересмотрел свои взгляды на жизнь. — Надежда умирает последней, да? — кисло улыбнулся Вовка. — Да, — подтвердила Валентина Фёдоровна. — Именно так. А теперь — марш в кровать! Тебе вставать уже через четыре часа! Парень взглянул на часы: — Через пять, нам ко второму. Но вы правы. Спокойной ночи, тёть Валь! — Спокойной ночи. Женщина ещё раз оглядела кухню хозяйским взглядом, выровняла чашки, сохнущие на расстеленном полотенце, и, сунув пузырёк корвалола в угловой шкафчик, тоже отправилась спать.