Римские каникулы стариков-разбойников

      — Идем! — шепнул Чезаре и потянул Хона в простенок, откуда открывалось окно во внутренний дворик.       В нем все было пока тихо, однако хорошо видно было, как мелькают в окнах факелы и слышатся возбужденные голоса гвардейцев.       — Я знаю, где нас никто не потревожит, — шепнул Чезаре, которого охватил веселый азарт. Он хорошо знал, что в одной из ниш дворика открывался боковой ход прямо в большую капеллу Сикста, и сейчас потянул Хона туда. Протиснувшись в открывшийся поворотным механизмом узкий ход, они поднялись по покатой лестнице и вступили под своды капеллы.       И тут, при свете зажегшихся у алтаря канделябров Чезаре охватило состояние близкое к священному ужасу — капелла ничем не напоминала прежнюю, почти уютную, с потрескавшимся звездным сине-золотым небом на сводах, с фресками, мирными и легкими как весенняя песенка, на стенах.       Теперь же на сводах творилась какая-то новая, сильная и мощная жизнь, и Чезаре запрокинул голову, разглядывая необыкновенно яркую живопись, кажущуюся ему сейчас такой знакомой.       Хон, покорно следуя за Чезаре, был готов к любым неожиданностям и заранее принимал любую комнату, в которую затащит его друг. И потому величие и мощь капеллы не произвели на него сильного впечатления. Буйство жизни, обнаженная плоть, женская и мужская, мясистые зады, мускулистые плечи и руки, безумные глаза, таращащиеся со всех сторон — все это показалось правильным и нужным, тем самым, ради чего и следовало сюда идти.       — Вот здесь я точно никого не буду стесняться, — хмыкнул мужчина, распуская пояс и расстегивая порядком надоевший ему камзол. И тут соизволил глянуть на Чезаре.       Каталанец был странно тих, будто подвешен между землей и небом, и скорее походил на ту скорбную темную фигуру, висящую на массивном деревянном кресте, чем на тех до безумия живых людей, что кричали и глазели со сводов. Хон понял, что ожидал Чезаре совсем не этого.       — Это лучше, чем возвращаться в разрушенный дворец и чихать от пепла, правда, — миролюбиво заметил Хон, вслед за Чезаре запрокидывая голову к потолку и очередному обнаженному мускулистому мужчине на нем. — В твое время она была попроще?       — Было просто нарисованное звездное небо, — отозвался Чезаре. — Просто небо, с которого все время штукатурка сыпалась. А это… — он замолчал, снова разглядывая своды. Сотни фигур напоминали ему что-то знакомое, и когда память наконец сжалилась, Чезаре покачал головой.       — Это Микеланджело Буонаротти, — сказал он, рассматривая творящего первого человека бога. — Или… не знаю, вряд ли это мог сделать кто-то еще.       — Тот самый, который был моложе тебя на несколько лет, дурен собой и гений? — Хон подшагнул к Чезаре, также разглядывая потолок, и не сдержал ухмылки, когда взгляд натолкнулся на ничем не прикрытые чресла. — Воистину гений. Подтверди или опровергни, пожалуйста, мои суждения. Здесь, в ядре и средоточии вашей веры, проповедующей смирение страстей и отречение от земных искушений, в зале с распятием — это комната для служения богу, верно? — на потолке, под самым небом, изображены голые люди?       — Верно, — кивнул Чезаре. Количество обнаженных тел, конечно, потрясало, но отчего-то совершенно не казалось кощунственным.       — А написавший это, кроме того, что был дурен собой и гений, был моим любовником, — добавил Чезаре. И усмехнувшись, поправился: — Хотя, скорее, это я был его любовником.       — Наконец-то, — рассмеялся Хон, легко, по-дружески подтрунивая над Чезаре. Теперь, когда вскрылась правда, ушли прежде плескавшиеся где-то под грудью досада и зависть, все вновь повернулось разумным, правильным и единственно возможным образом. — Ты заставил меня беспокоиться о том, что кто-то из вас был нехорошо болен. Такого смельчака я бы тоже не упустил. Жаль, единственный достойный муж при моем дворе был старше меня вдвое, толст и любил сношения исключительно посредством рассудка. Ты, надеюсь, не посрамил славное имя Борджиа?       — Думаю, что нет, хотя у нас и было-то все только один раз… то есть одну ночь, — ответил Чезаре. Подошел к Хону вплотную. — А кто был этот толстый, но достойный муж? Поэт или философ?       — Не смеши меня, Чезаре, — Хон тряхнул головой, и вправду негромко засмеялся. — Если собрать всех чиновников столицы на одной площади и пустить летать над ними чайку, она непременно испражнится или на писателя, или на поэта, или на философа. Или на художника, если залетит совсем высоко и попадет особо неудачно. Я, пожалуй, был единственным во дворце, кто ничего не сочинял. А толстый, но достойный муж был бастардом, сказочником и моим советником.       — Я сам бастард и отчасти сказочник, — засмеялся в ответ Чезаре, положив Хону обе руки на плечи.       — Кругом одни сказочники, — с наигранной печалью вздохнул Хон, прикрывая глаза, склонил голову набок, так что щекой лег на ладонь Чезаре. — Один бедный король ничего не пишет, читает все глупости, какие ему предлагают, и ежечасно макает печать в красную краску, чтобы успеть утвердить решение, пока министры не передумали. Чего желаете, ваше высочество?       — Сделать перерыв от макания печати в краску, — Чезаре пальцами погладил его по уху и легонько потянул к себе. — Тут засовы вполне крепкие.       — Крепкие засовы и приятное общество, согласитесь, ваше высочество, — Хон многозначительно воздел очи к потолку, обнял Чезаре и привлек к себе, потянулся губами к губам каталанца. — Я готов презреть свои обязанности и отложить печать в сторону. Только скажи, ты хочешь по обычаям своей, или моей страны?       — Поскольку мы сейчас в моей стране, — ответил Чезаре, тоже обнимая Хона и касаясь губами его губ, — ответ вполне очевиден. Хотя не думаю, что в нашем с тобой случае обычаи наших стран столь уж различны.       — Я о том, нужно ли будет творить кровать, — приглушенно усмехнулся Хон в губы Чезаре, скользнул ладонями вдоль его боков, привлекая ближе к себе. — Или можно ограничиться простым тюфячком. А где здесь кухня, и куда выходит ее дымоход?       — Кухня… кажется, на первом этаже была, но в другом крыле, — ответил Чезаре. — И тут не слишком холодно, обойдемся… солдатской постелью.       На полу распростерся подбитый пушистым мехом парчовый шамарр, затканный золотом, большой и широкий.       — Тебя устроит такое ложе, Ваше Величество? — и Чезаре потянул корейца к меховому одеянию.       — Замечательное ложе, и меня даже не волнует, какого солдата тебе пришлось ради него раздеть, — Хон скользнул ладонью по ткани и, удовлетворенно хмыкнув, завалился на шамарр и потянул Чезаре следом. — Иди ко мне. Или же сначала возьмешь подсвечник?       — Обойдусь без подсвечников, — пробормотал Чезаре, опускаясь вслед за Хоном на пушистый коричневый в рыжину мех. От «иди ко мне» повеяло первыми их днями вместе — когда привыкалось, притиралось, царапалось и кусалось. Чезаре обнял корейца и прижался губами к его губам.       — Только бриться начисто не смей, — сказал он, ощущая, как уже потихоньку мутится в голове.       — Это ваши папы и кардиналы бреют все, до чего руки дотянутся, — фыркнул Хон, снизу забираясь пальцами под камзол Чезаре, огладил его ягодицы и поясницу. — Я же пользуюсь только ножницами. Вернее… для этого есть специально обученная девушка.       — Все, говоришь, до чего руки дотянутся? — протянул Чезаре, повторяя его маневр. — Учтем. А почему я ни разу не видел этой девушки? — он процарапал длинный след на спине Хона под одеждой, проведя от лопаток до пояса, и сжал пальцы на ягодице.       — Потому что она осталась в Хансоне, — невинно обронил кореец, перекатываясь по шамарру на спину, устроился под телом Чезаре и затих в демонстративной покорности. — Равно как и девушка для чистки ногтей на правой руке, девушка для чистки ногтей на левой руке, девушка для расчесывания волос и три девушки для одевания. А ты хочешь на них взглянуть, м?       — Не отказался бы, — прижавшись пахом к паху Хона, сказал Чезаре и, глуша слишком резво начавшее подниматься возбуждение, прикусил корейца за шею, оставляя след, заметный даже в неверном свете свечных канделябров. — Хочешь теперь меня пригласить в гости?       — М-м, да, — Хон блаженно зажмурился от укуса, стащил с плеч Чезаре камзол и сам потянулся губами к оголившимся ключицам. — Как я люблю ваши венецианские рубахи… у нас даже кисэн так не ходят. И я торжественно приглашаю тебя в гости, в Хансон, в любой из пяти дворцов, какой только найдем открытым.       — Возможно, мне захочется там подраться, — Чезаре, освободившись от камзола, освободил от верхней одежды также и Хона, так что кореец остался в своей нижней робе, и дернул за ее завязки у плеча. — Не боишься?       — Не спеши только приближаться к охране, хорошо? — Хон выпростал руки из рукавов чогори и отбросил ее в сторону, наконец-то дотянулся до шеи Чезаре и оставил долгий поцелуй под ключицей. — Смотри на цвет одеяния. К черным подходить можно, к красным с опаской, а синие с желтым, красные с желтым и красные с синим носят с собой луки. Черные с одним мечом, но в доспехах и по ним бить кулаками больно, зато можно долго развлекаться. А у красных на навершии глефы кисть, ей подают сигнал тревоги. Глефу отбирай в первую очередь.       — Фи, я и не собирался драться с охраной, вот еще, — скривился Чезаре, шумно выдохнул в ответ на поцелуй и, навалившись на Хона, задвигался, с наслаждением ощущая через ткань штанов напрягшуюся плоть. — Но благодарю за заботу.       — Но драться с кем-то кроме охраны там совершенно не интересно, — выдохнул Хон, вцепляясь пальцами в ягодицы Чезаре и с готовностью подаваясь ему навстречу, запрокинул голову и с усилием зажмурился. Уже немалого труда стоило удерживать голос ровным. — А получить стрелу в задницу еще более неприятно, чем бить пьяных стариков вроде твоего Франьезе.       — Надеюсь, те, о ком я думаю, будут трезвы, — пробормотал Чезаре, продолжая двигаться. Прицеловался к открывшемуся горлу Хона, оставив засос, и добавил: — Не хотелось бы напиваться самому, чтобы уравнять шансы.       — А ты уже о ком-то думаешь? — томным полушепотом протянул Хон, не прекращая мять пальцами ягодицы Чезаре. На миг удовольствие заслонили отрезвившие рассудок опасения за друга, и через него за себя, — возможно, те люди, кого он собрался бить, чересчур много значили и для самого корейца, и нарваться на них было попросту опасно. — Скажи, и может быть, мы сразу пойдем к ним домой.       — Я не собираюсь, менять того, что уже нельзя изменить, — томный тягучий голос не обманул Чезаре — друг заопасался. Чезаре притиснулся сильнее к корейцу и прошептал в самые губы: — Я просто хочу немного отвести душу.       «Отвести душу», сказанное душевным горячим шепотом, поставило все на свои места. Сперва с жаром ответив на поцелуй, Хон выгадал момент и сильно, до крови прикусил нижнюю губу Чезаре.       — Не смей, — глухо рыкнул он, сильнее поддавая тазом бедра каталанца. — Ты меня понял?       В ответ на укус, плеснувший яростью и страстью одновременно, Чезаре силой прижал плечи Хона к меховому плащу. И в такт резким и яростным движением заговорил, жалея, что поздновато сейчас сдирать с несносного корейца штаны, чтобы отыметь по-настоящему: — Все будут живы и относительно целы. Я не собираюсь никого учить и ничего менять. И я не очень люблю, когда мне приказывают, — прошипел он и впился пальцами в бока Хона.       — Я не питаю к нему излишнего уважения, если ты беспокоишься об этом, — Хон в упор, строго и почти зло глянул на Чезаре. Сейчас совершенно побоку было, что они лежат полуголыми на полу капеллы и, казалось бы, заняты тем, чем извечно развлекаются люди. — И не собираюсь тебе мешать. Просто подумай о том, кого он после обвинит в случившемся, и как в результате тебя использует. Ты хочешь еще раз стать чьим-то инструментом?       — Не волнуйся, об этом я подумал в первую очередь, — усмехнулся Чезаре и поцеловал друга почти нежно. — И об этом, mio caro, я совершенно не беспокоюсь. Беспокоился бы, ничего бы тебе не сказал.       Совершенно беззастенчивое, невинное признание разом вернуло всему происходящему жар и правильность. Действительно, осознал Хон, если бы Чезаре не обдумал все заранее, он бы не сознался в своих намерениях ни за что. Каталанец поступил честнейшим, вернейшим образом — и злость на него ушла, просочилась в пол, под пляшущие линии мозаики.       — Очаровательное чудовище, — расслабленно засмеялся Хон, слизнул размазанную по губам кровь от поцелуя и языком мазнул по укусу на губе Чезаре. — Я все понял. Но когда мы отправимся в Хансон, ты все равно посвятишь меня в свои планы.       — Непременно, — Чезаре облизнулся и припал губами к губам Хона и продолжил двигаться. Дыхание уже тяжелело, и пялящиеся с потолка фигуры словно поощряли их обоих. — Непременно посвящу, друг мой.       Хон почти не видел того обнаженного буйства жизни, царящего вокруг — потолок заслонило собой искаженное страстью, сумасшедше красивое лицо Чезаре. Кореец с жаром, пьянея от страсти, двигался вслед за ним, проклятые штаны мешали отвратительнейшим образом, и вместе с тем сообщали особую остроту, от которой хотелось рычать в голос. Лишь одно печалило — переодеться было не во что.       — Может снимешь эти чертовы тряпки? — бросил Хон, забираясь пальцами под пояс штанов Чезаре, нащупал брэ и забрал складки ткани в кулак. — Тебе больше нечего делать, кроме как пачкать штаны?       — Хочешь, чтобы снял? — прижавшая напряженную плоть ткань добавляла перцу, но представив Хона обнаженным на меховой подстилке и в пляшущем свете свечей, Чезаре приподнялся, позволяя обнажить себя, и принялся сдирать одежды с друга.       — Тише, — охнул Хон, и тут же приглушенно засмеялся, когда пальцы Чезаре лихорадочно зашарили по поясу штанов, задевая и напряженную плоть. Переждав излишне остро ударившее касание, кореец сам потянулся к Чезаре, как бы невзначай мазнул рукой вдоль паха и принялся осторожно снимать штаны. — Потерпи ты, скотина…       — От скотины слышу, — сквозь зубы проговорил Чезаре, которого возня и касания тоже раззадорили не на шутку.       Наконец одежды обоих были отброшены прочь, и Чезаре снова прилег на шамарр, наслаждаясь одновременно ощущением касания меха к обнаженной коже и видом и близостью Хона.       — Кто бы сомневался, — кореец притиснулся всем телом к телу Чезаре, шумно выдыхая сквозь зубы от того, как остро и сладко ощутилось прикосновение плоти к плоти. Короткая передышка вернула сознанию ясность, оставив жар и даже добавив ему силы, но в спешке уже не было нужды. Впору было насладиться близостью с каталанцем, как хорошим вином, а не глотать ее подобно простой воде.       — Со всей серьезностью заявляю, что твое тело ничуть не хуже, чем у святых на этих картинах, а кое-где и лучше, — с напускной задумчивостью протянул Хон, кончиками пальцев как кистью очертил контуры грудных мускулов Чезаре, закинул ногу на его бедро и притянул ближе к себе. — Микеланджело ведь оценил тебя по достоинству?       — С меня он никого не лепил, если ты об этом, — ответил Чезаре, подаваясь навстречу корейцу. Провел пальцем по шраму выше левого соска и подумал, что, возможно, идея с битием морд в Хансоне не столь хороша и весела. Но думать сейчас особенно не выпадало — мускулистое красивое тело в свете огней, выплясывающих на смуглой коже, неодолимо тянуло к себе. Чезаре погладил бедро Хона и задвигался, стараясь не очень спешить и наслаждаясь каждым касанием кожи к коже.       — Да, именно об этом, — небрежно обронил Хон, ловя ритм Чезаре, в такт с движениями принялся неспешно и невозмутимо лапать каталанца, сжимая его плечи и грудь, цепляя ногтями спину. Казалось, по сравнению с белопесчаным пустынным берегом не поменялось ничего, лишь таращащиеся со стен фигуры сообщали проказливое настроение и словно предлагали доподлинно убедиться в телесности Чезаре и отличии его от тех самых фресок. И живое, горячее, отзывчивое тело, непростительно нежное и чувствительное для мужчины, трепетало под лаской, отвечая с удвоенным жаром — и все ненужное испарялось само, смытое самим здешним воздухом, терпким от запаха свеч.       — Мне нравится Рим, и нравится здешнее прекрасное общество, — почти скучающим, оценивающим тоном протянул Хон, когда этих неспешных ненавязчивых ласк сделалось мало. Захотелось позлить Чезаре, поиграть с живущим в нем зверем. — Я рад, что ты пригласил меня. Навестим его как-нибудь еще, через пару лет?       — Только после того, как ты меня пригласишь в Хансон, mio caro, — ответил Чезаре и с силой сжал пальцы на боку Хона. Свободно и невозбранно трогающие и мнущие его тело руки корейца подбрасывали огоньку в топку возбуждения, так что и растягивать все удовольствие казалось уже почти невозможным. Чезаре задвигался сильнее и быстрее, сильно и глубоко дыша сквозь стиснутые зубы.       — Всенепременно, — Хон расплылся в улыбке, шумно выдохнул и вновь как мог, насколько хватало дыхания, взял невозмутимый тон. — А кого бы ты хотел еще навестить здесь? Орсиньи… Колонна… Медичи?       — Никого… пожалуй… — пробормотал Чезаре, продолжая двигаться так же быстро и чувствуя, что край все ближе. — Разве что… Микеланджело. Если он в Риме.       Зверь все еще сидел тихо, почти спал, лишь едва заметно вздымались его бока. И времени пробудить его почти не оставалось — тогда Хон осмелился ступить на тонкий лед. Нынешнего огня Чезаре Борджиа ему все равно отчаянно недоставало.       — А если… мы с ним понравимся друг другу? — бросил Хон уже плывущим от желания голосом, вцепился пальцами в бедра Чезаре и резко дернул, осаживая как коня, задвигался сильно и медленно, с нажимом проезжаясь пахом вдоль паха каталанца. — И он вздумает слепить с меня кого-нибудь… а для этого придется надолго остаться наедине.       — Наедине я вас не оставлю, — почти выплюнул Чезаре, ускоряясь. Чертов кореец его провоцировал, но провоцировал почти нежно — особенно если учесть, сколько лет сейчас должно было быть Микеланджело Буонаротти. — А то либо ты его убьешь, либо он тебя.       — Меня не убили ни японцы, ни маньчжуры, ни даже Западная партия, а какой-то склочный старик должен убить или вынудить убить его? — Хон, уже порыкивая сквозь зубы и коротко дрожа на каждом движении Чезаре, нашел в себе силы гневно сверкнуть глазами на каталанца. — Это звучит как оскорбление. Ты поплатишься за это, бородатое ничтожество.       — Жду-не дождусь, сволочь, — Чезаре поудобнее схватился за конец косы, в которую Хон по привычке заплел волосы, и с силой отогнул голову корейца назад. Подкатывало от смеси веселой злости и возбуждения уже совершенно немилосердно. — Только дернись.       Хон счастливо рассмеялся, ощущая, как хлещущая из Чезаре страсть сметает все на своем пути и приближается к последнему барьеру. Упоительно легко и вкусно было пить эту жгучую, злую силу, купаться в ней, напитываясь самому и пропитываясь ею до краев. Резко дернувшись, так что оплеснуло затылок болью от оттянутых волос, Хон обеими руками процарапал вдоль поясницы Чезаре широкие полосы и сам задвигался так быстро, как только позволяло положение.       Хриплый, задушенный смех друга и боль от царапающих поясницу пальцев словно сорвали стопы — Чезаре прижался губами к губам Хона, целуя, кусая почти грубо, со звериной страстью, которая уже захлестывала. И задвигался на последнем пределе, впечатывая корейца в мех шамарра.       Сумасшедший, яростный укус и навалившееся сверху тело, вжимающее в пол, послужили последним толчком. Хон почти сосредоточился на когда-то привычном, совершенно ненужном теперь усилии — и тут Чезаре заколотило немилосердно, а через миг на живот выплеснулось горячее, густое семя. И Хон отпустил себя, дал подхватить стремительно закружившему потоку, долго и с хриплым гортанным рычанием кончая.       Чезаре показалось, что кончив, он пролежал целую вечность, с пульсирующим в висках стоном-рычанием, Хона или его собственным — теперь уж было не разобрать. Наконец он перевернулся на спину, улегшись рядом с Хоном, тоже приходящим в себя, судя по тяжелому дыханию, и стал смотреть в расписанный потолок.