Глава пятая, или Старики-разбойники в поисках Истины
2 марта 2018 г., 19:23
Наконец он перевернулся на спину, улегшись рядом с Хоном, тоже приходящим в себя, судя по тяжелому дыханию, и стал смотреть в расписанный потолок.
— Все же ты прав, звездное небо тут было бы уместнее, — проговорил Чезаре, облизнув губы.
— Да, вон тот зад в розовом меня смущает. Он выглядит чересчур порицающе, — скучающим, усталым тоном протянул кореец, закинул руки под голову и с усилием потянулся. — А то, что изображал художник на некоторых — это природные размеры, или проявление скромности?
— Традиция, пришедшая из древности, — ответил Чезаре, тихонько засмеявшись. Улегся на бок лицом к Хону. — Изображения больших размеров назвали бы вульгарным.
— Как абсурдна порой бывает традиция, — пожал плечами Хон. — Вся моя нация плачется, что орудия не то что мечами, детскими ножичками не назовешь, а в веселых книжках рисуют стебли толщиной с кулак. Но в наших книжках иной раз что только не рисуют. Ты представляешь мужчину и женщину, скачущих на коне? Я даже не знаю, сколько этому анекдоту лет, может быть и тысяча. Его еще китайцы придумали.
— Ну почему анекдоту… — Чезаре улегся на собственный локоть и задумался. Не придумав, какой должна быть лошадь, чтобы вынести их двоих, занимающихся любовью, он добавил: — Да и, мне кажется, не плачется ни о чем таком твоя нация. В тосканской земле, вместе со статуями с маленькими стеблями находят порой изображения Приапа с огромными орудиями.
— Поверь, я видел хоть и не слишком много орудий, но большая часть из них, когда была пригодна для справления одной малой нужды, никак не сравнялась бы с твоим средним пальцем, — Хон потянулся еще раз, отметил, что подсыхающее семя уже неприятно стягивает кожу, невозмутимо мазнул ладонью по животу и облизал ее. — Хотя, по моему опыту, женщинам одинаково противен излишне большой и излишне малый размер.
Чезаре, не успевший остановить друга от позорного, как казалось ему, действия, только сокрушенно покачал головой. Потом собрал меховую накидку в складку и этой складкой обтер сперва живот Хона, а потом и свой.
— Женщинам порой и не поймешь, что надо, — философски заметил он.
— Женщины непостоянны, но непостоянны даже в своем непостоянстве, — в тон другу, патетично изрек Хон, а после благодарно, с нежностью улыбнулся каталанцу. Взгляд, с каким Чезаре вытирал его живот, кореец успел заметить. — Постой… тебе стыдно? Чезаре, разве после того, что выходило из моего или твоего рта, хоть что-то из туда входящего можно считать нечистым? Тем более, ты при всем желании не сможешь меня отравить.
— Нет, нет, дело не в отравить, — мягко покачал головой Чезаре. Он сам не мог объяснить, что это было — только неприемлемость действия Хона для себя делала это действие нежелательным и для друга. — Просто… ну ты же король, в конце концов.
— Бывший король, — назидательно заметил Хон, разворачиваясь к Чезаре, прошелся любующимся взглядом по его телу. Прищурившись, разглядел во впадинке пупка оставленный полупрозрачный потек семени, мягко перехватил руки каталанца в локтях и склонился к его животу, долгим движением прошелся языком от паха к пупку и улыбнулся с так старательно изображенной невинностью. — И я разве тебе не рассказывал про растрату и восполнение жизненных соков? По постулатам внутренней алхимии, семя выходит даже полезнее, чем материнское молоко для дитя.
— Рассказывал, рассказывал, — отчего-то все действия Хона казались сейчас Чезаре трогательными до спазма в горле. — Только по постулатам внутренней алхимии имеется в виду свое семя для себя. И вряд ли уже после того как оно покинуло тело.
Чезаре оперся на локти и, откинув голову, стал рассматривать расписной потолок.
— Расскажи, как ты соблазнял наложницу отца, — сказал он, рассмотрев необыкновенно мускулистую Еву.
— Как раз в чужом и выплеснувшемся пользы больше, поскольку свое — это сохраненная ян, а чужое — это уже готовая изначальная ци, полученная из чужой ян и совершенно доступная. Секрет именно в том, чтобы впитать чужую ци, сохранив свою, и поэтому искусство любви при помощи рта считается запретным, подобно вашей темной ворожбе. И некоторые, должен признать, достигают в нем больших высот, — Хон скользнул взглядом вдоль всего тела Чезаре, стройного и сильного, бесстыдно влажного от выступившего пота. Только сейчас, когда на языке побывала терпкость своего и чужого семени, стало вдруг смешно и безумно приятно от того, что даже в посмертии сохранились все пять чувств, сохранилась телесность и все те крохотные, как отдельный волосок на миниатюре в той танской книжке, мелочи, при жизни казавшиеся пустяковыми и ненужными. Улегшись рядом на шамарр, Хон уткнулся лицом в живот Чезаре, глубоко вдохнул, втягивая ноздрями резкий и островатый, но кажущийся таким приятным сейчас запах кожи, пота и страстной любви. Счастливо улыбнулся.
— Не могу сказать, кажется мне это, или нет, но ты пахнешь слаще и острее, чем я и мои соотечественники, и много сильнее. Чеснок я, конечно, не беру. А что до наложницы отца… — Хон погладил бок Чезаре над выступом тазовой кости. — Она сама была достаточно дальновидна и хитра, чтобы понять, что мой отец уже стар и ни на что не годен даже в политическом деле. И она, что уж говорить, была умна и достаточно красива, а главное, умела хорошо слушать, если ты понимаешь, о чем я. Соблазнять ее в открытую я, конечно, не мог, но тогда в моем окружении было достаточно много других женщин, и не только. Ты ведь знаешь, кто такие павлины? Петуху павлина совсем не обязательно трогать курочку, чтобы она распростерлась перед ним в полном восхищении. Хотя, должен заметить, совокупляются они коротко и совершенно нелепо.
— Я успел понять, что для твоих соотечественников такие как я — вонючие варвары, — засмеялся Чезаре. Погладил Хона по затылку, потом одним быстрым движением сел рядом и обнял корейца, уткнувшись носом в его затылок. — Но мне очень нравится, как пахнешь ты — морем и еще каким-то цветком. А откуда ты знаешь, как совокупляются павлины — наблюдал?
— Японцы подарили нам двух петухов, а потом из Китая привезли к ним курочку, — засмеялся Хон, расслабленно откидывая голову на плечо Чезаре. — И они хорошо поладили. У курочек хвоста нет, они скромные, почти что как настоящая курица. И это хвостатое безобразие вскарабкивается на нее, как ветеран войны на свою старуху, орет дурным голосом, трясется, падает, ломает перья в хвосте, а через мгновение уже опять ходит с важным видом и красуется. А вот ты совершенно не вонюч, но от тебя немного отдает вашим виноградным вином.
— Спасибо на добром слове, — Чезаре прижался щекой к виску Хона. Кореец, сейчас расслабившийся, тем не менее выглядел отдыхающим хищным зверем или же змеем, готовым в любой миг выстрелить резким и убийственно точным броском. И от осознания того, что это безусловно опасное и смертоносное создание сейчас так доверчиво положило голову на его плечо, у Чезаре сладко заныло в груди. — А ты что, настолько часто подсматривал за павлинами? Я вот их больше ел, чем наблюдал.
— В моей стране не имеют обыкновения есть всех, кого могут поймать, — лениво отозвался Хон, перехватил лежащую на шамарре руку Чезаре и нашлепнул себе на живот. — Они просто ходили по отведенному им саду и занимались своими павлиньими делами. И когда мне удавалось урвать немного времени для любования природой, я часто натыкался на них. У вас здесь сад вокруг дворца, верно? А у нас дворец внутри сада, в этом большое различие. Если осадить этот дворец, сколько он протянет без учета того, что можно снести стены пушками? Мой дворец мог бы простоять в осаде много лет, и никто из придворных даже не заметил бы.
— Ну, значит это была бы игрушечная осада, раз придворные не заметили ее, — хмыкнул Чезаре, вспомнив нашествие французов Карла Восьмого, когда по улицам Рима текли реки крови. — Я помню, как пришли французы. Можешь поверить, это заметили в Риме все, даже папа.
— Давай не про осады, а? — Хон скривился, как от зубной боли. — Конечно я про игрушечные. Это лишь иносказание, о том, что садов, заборов и голой земли в моем дворце много больше, чем построек с крышей.
— Давай не про осады, — с готовностью согласился Чезаре. Погладил Хона по животу и со вздохом проговорил: — Пожалуй, пора выбираться отсюда. Капелла, конечно, последнее место, где нас станут искать, но все же не следует торчать тут слишком уж долго.
— Но если это последнее место, где нас будут искать, зачем нам отсюда выходить? — сладко, с лукавой улыбкой протянул Хон, прижал голову Чезаре к своей и погладил его по виску. — Хотя знаешь как можно? Пошуметь рядом с капеллой, дать гвардейцам ее обыскать, а потом вернуться. Или ты хочешь показать мне еще что-нибудь?
— Не знаю как ты, но я не хотел бы остаток вечности провести голым в Сикстинской капелле, — засмеялся Чезаре. — Хотя… с тобой вместе это уже совсем не тягостное времяпрепровождение. Но разве ты не хочешь сходить в гости к Микеланджело?
— Зачем остаток вечности? Остаток ночи, — пожал плечами Хон, развернулся к Чезаре и потерся носом о его нос. — И разве твой Микеланджело имеет обыкновение работать так поздно?
— Как раз-таки имеет, если, разумеется, не изменил своим привычкам, — Чезаре погладил его ладонью по щеке и виску и легонько коснулся губами брови. И подумал, что даже с женщинами ему не хотелось нежничать так, как с этим повидавшим и огонь, и медные трубы мужчиной, которого милостивая судьба кинула в его объятия. — Хочешь, расскажу, как я с ним познакомился?
— Художнику, чтобы работать ночью, нужно быть богатым, — задумчиво протянул Хон, прикрывая глаза под ненавязчивой и сладкой лаской. — Знавал я несколько не то чтобы гениев, но просто талантов, которые работали ночами… и один обнищал, разорившись на масле для ламп, а второй вконец погубил свои глаза и днем ничегошеньки не видел. Конечно, я хочу послушать, как ты познакомился с очередным гением.
— У нас масло пока дешево, — ответил Чезаре. И, обняв друга, начал рассказывать, как отец положил ему ценой свободы от кардинальской мантии изничтожение набиравшего во Флоренции силу проповедника Савонаролы. Как он и Фарнезе, нынешний папа, отправились во Флоренцию и там убедились в том влиянии, которое возымел проповедник на умы простых людей.
— На площади горел огромный костер, и художники бросали в него свои работы, женщины — свои украшения и дорогие одежды, — рассказывал Чезаре. — Называлось это «костром тщеславия». И вся Флоренция словно вдруг разучилась улыбаться.
Встретившись с Савонаролой, Чезаре был поражен силой духа этого человека.
— Я всерьез поверил, что поднимаю руку на праведника, — сказал он. — И вечером, после того, как встретился с противниками Савонаролы — это были сплошь богатые торговцы, по ним сильно ударило то торговое эмбарго, которое повелел наложить на Флоренцию мой отец, — я шел по тихим и грустным улицам в компании луны и бутылки умбрского. И увидел свет в одном невзрачного вида доме, а на его фоне — странную позу теневого силуэта.
— Это была мастерская Микеланджело, — продолжал Чезаре. — Он лепил голого кудрявого парня лет восемнадцати, и ему было плевать на Савонаролу, адские муки и весь свет. Я сам хозяин своего сердца, своей души и своего члена, сказал он мне. А когда я спросил, что же он будет делать, если кто-либо вроде Савонаролы будет против, Микеланджело взглянул на меня в упор и сказал, что тогда он пустится во все тяжкие. Подошел и поцеловал меня. Не знаю, знал ли он тогда, кто я такой. Не думаю.
Хон слушал с почти рассеянным видом, думая о своем. Праведник, сила духа, тщеславие и костер… слова Чезаре, вылетая из его рта, сплетались в новую прихотливую вязь, уносящую далеко-далеко от Рима, Флоренции и всей остальной Италии. И не сразу мужчина понял, что нелепо и безобразнейше забывается.
— И что, он в тот же день решил доказать тебе, что хозяин своему члену? — беззлобно ухмыльнулся кореец, придержав готовые было вырваться слова о том, что Савонарола, благодатно действуя и просветляя душу каждого отдельного человека, был недопустимо опасен для всей страны. — А целовался Микеланджело хорошо?
Чезаре проказливо засмеялся.
— Ревнуешь? — сказал он. — Настолько хорошо, что у меня наступило что-то вроде просветления и я придумал, что стоит сказать людям, чтобы повернуть их против Савонаролы. Но переспали мы с Микеланджело только после того, как Савонарола попал в застенок и подписал признание.
Он покачал головой.
— Для этого пришлось потрудиться.
— Тебе, Микеланджело, или вам обоим? — Хон скосил глаза на Чезаре, недобро прищурившись, чуть отодвинулся от каталанца — и вдруг кинулся на него в коротком и сильном броске, схватил за плечи, силясь прижать к полу. — И я не ревную. Я тебя ненавижу, Чезаре.
— Что, настолько сильно ненавидишь? — Чезаре поддался и оказался под корейцем, обхватил его обеими ногами и чувствительно поддал снизу тазом. — А потрудиться пришлось мне и Нико Макиавелли. И палачам, конечно.
— Нико Макиавелли, — долгим выдохом, смакуя каждый звук, протянул Хон, облизнулся, будто слизывал с губ сладкую липкую патоку, всем телом прижал Чезаре к полу. Медленно и нехорошо улыбнулся, — Ты не представляешь, как я тебя ненавижу. Зато я прекрасно и во всех деталях представляю, как именно вы с Нико… трудились.
— С Николо у меня ничего не было, — так же медленно проговорил Чезаре, улыбаясь в отчаянно-черные глаза, уже мутнеющие веселой яростью. И решил подбросить в это пламя вязанку-другую. — Хотя ему, возможно, и хотелось. Меня вообще многим хотелось, даже не склонным к мужской любви. Как и тебя, впрочем.
— Не сомневаюсь в этом, Ваше Высочество, — Хон, уловив такую же азартную и лукавую улыбку в глазах Чезаре, облизнулся вновь, неторопливо и не настойчиво развел ногой его бедра и чуть надавил коленом на пах. — Мне очень легко верится, что вас, Ваше Высочество, хотелось и старым, и молодым, и красивым, и безобразным, и дурным, и глупым. И партнеров у тебя было много больше, чем у меня.
— Партнерш, хотел ты сказать, — Чезаре, ощутив колено, касающееся его паха, развел бедра шире и потянулся губами к губам Хона. — Партнеров у меня только и было, что ты и Микеланджело. — Остальные партнерами не были, мысленно добавил он.
— И тех, и других, — Хон с невозмутимой улыбкой надавил сильнее, потерся коленом о пах Чезаре, увернулся от поцелуя. — Развратный каталанский кобель…
— Неужели развратнее вас, Ваше Величество? — мурлыкнул Чезаре в ответ, и резким движением, словно борец, освобождающийся из захвата, перекатился через Хона, оказавшись на нем сверху. — Ну что ж, кобель так кобель, — он закусил губу и с силой прижал плечи Хона к меху шамарра.
— Развратнее-развратнее, — Хон переждал миг горячего, деятельного страха, разлившегося по всем членам, медленно и спокойно выдохнул и затих под Чезаре в показной покорности. — Я по сравнению с тобой просто образец умеренности и благовоспитанности.
— И что мне сделать с образцом умеренности и благовоспитанности? — прищурился Чезаре. Развел коленом бедра Хона — и в этот миг снаружи капеллы раздались уже очень явственные брязканья металла и голоса.
— Закрыто, — прогнусил кто-то на французском с гортанным бретонским прононсом.
— Проверить надо, тут ходов и нор что дырок в лимбургском сыре, — густо бухнул другой голос.
— Я их даже не убью, — обреченно проворчал Хон, спихивая Чезаре с себя, поднялся. На лице мужчины расцвела пугающе спокойная улыбка. — Чезаре, ты не хочешь вспомнить ту часть своей молодости, в какой носил кожаную монету на макушке?
Не дожидаясь ответа, мужчина вернул на себя белый ханбок, сотворил свою старую киноварную мантию, пояс, рассыпались по плечам расплетенные волосы. Не отказав себе в удовольствии хоть что-то сделать руками, Хон взял из воздуха ленту и принялся вязать на голове привычный и почти забытый пучок.
Покачав головой, Чезаре снова оказался в одежде. Замечание о кожаной монете на макушке повеселило — тонзуру ему никогда не выбривали, но вспомнить… Как минимум подстраховать друга, подумал Чезаре, творя кардинальское одеяние. И тут же подумал, что наличие сразу двоих нестарых и не совсем страшных с виду кардиналов в одной капелле ночью вряд ли породит в солдатах дополнительно благочестие.
Дверь между тем отперли и в темной кишке прохода заплясали факелы.
Хон бесшумно и глубоко выдохнул, прочищая горло, расслабился, водрузил на голову свою высокую королевскую шапку. Сейчас не требовалось никаких сверхусилий, чтобы избежать ареста, и можно было покуражиться, без боли и натуги повспоминать прошлое. Спастись сейчас легко, просто провалившись сквозь пол, и это придавало дополнительной уверенности и остроты — удастся ли обойтись одними своими силами? Как бы то ни было, подобного очень хотелось.
Заранее сдвинув брови грозно и задумчиво, Хон выступил в коридор, окинул мрачным взглядом снующих впереди людей.
Они были еще слишком далеко. Они не окружали, не сверлили взглядами и не бряцали оружием, они не были еще достаточно опасны — и неоткуда было пить терпкую как вино силу.
Наконец, пестрая толпа стражников остановилась в смятении перед самым входом в капеллу, и свет чадящих факелов выхватывал из тьмы тупые, озлобленные лица, кажущиеся сейчас обагренными свежей, в тонкую пленку размазавшейся кровью. Это было как раз то, что нужно.
Гневно раздувая ноздри, Хон вбуравился взглядом в лоб ближайшего к нему стражника, как раз под тесьмой нелепого черного берета — и за миг до того, как швейцарец открыл рот, начал свою игру.
— Кто позволил?! — вскричал он, и голос послушно лился не из горла, а из груди, глубокий и сильный, как гром большого военного барабана. Сам себя раззадоривая, Хон разрешил себе волчий оскал, сжал руки в кулаки. — Вторгаться в Богом отмеченное место! Тупые, ни на что не способные, кто отдал вам такой приказ? И как вы смеете стоять передо мной прямо, с покрытой головой?!
Чезаре хорошо видел, как солдаты сперва недоверчиво зашептались, и подумал, что папские гвардейцы слишком уж толстокожи и привычны ко всякого рода неожиданностям, и уж человеком в киноварной мантии — пусть даже и с золотыми драконами, — их не напугать.
Но вот по головам гвардейцев прошел словно бы ветерок, и глаза первого, постарше остальных, раскрылись в немом ужасе.
— Ваше Святейшество… — выдохнул он и отшатнулся, вытолкнув остальных своими широкими плечами в проход.
Хон без труда удержал себя от ликующей улыбки — напротив, явный и искренний трепет гвардейцев придал сил, возвышая над ними, как и положено бессмертному возвышаться над смертными.
— Мне долго ждать? — сквозь зубы, кривя рот в оскале, выплюнул кореец, порывистым жестом вздернул руку вперед, к проходу. Указующий перст глядел точнехонько на белое, водруженное на берет стражника перо. — Если не желаете меня слушать, потрудитесь хотя бы избавить меня от своего общества и никогда более не попадаться мне на глаза! Вон отсюда!
Хона явно приняли за кого-то из покойных пап, и Чезаре не мог отказать себе в удовольствии просочиться за гвардейцами и подслушать их разговор — вернее переругивание, после того как они выкатились из капеллы.
— Говорю вам, это он! — густо бухал тот, что постарше.
— Да разве ж он был так похож на сарацина? Да откуда? — загудели другие, перемежая слова бранью и божбой.
— А я вам говорю, он! — рыкнул старший. — Суровый, с бородой, глазищи сверкают — как есть, одно лицо! Когда потолок-то размалевывали, он так и крутился, все хотел посмотреть, а уж потом так рад был, так рад. И помер-то верно от радости. Вот и пришел после смертушки в любимое местечко.
Вслушавшись в то, что было сказано дальше, Чезаре едва не утратил всю выдержку — Хона, его Хона, приняли за покойного папу Юлия Второго, за Джулиано Делла Ровере!
А Хон, успокоенно выдохнувший и добродушной усмешкой проводивший позорно бежавших гвардейцев, вновь закрыл дверь на засов, снял надетую было королевскую шапку и распустил волосы, прохаживался вдоль расписанных житиями святых стен. Чезаре нигде в капелле не было, но кореец ощущал его присутствие совсем рядом и почти не беспокоился. Все с другом будет хорошо… и у них есть еще как минимум полчаса в тишине и покое.
Чезаре, вернувшись, застал Хона как ни в чем не бывало разгуливающим по капелле, подошел к нему и обнял за плечи.
— Ты кажется немного перестарался, друг мой, — улыбнулся он. — Но результат того стоит, они ушли и вряд ли вернутся до утра.
— Пятнадцать лет работы горлом так просто не забыть, — польщенно улыбнулся кореец, погладил ладонь Чезаре и развернулся к нему, потерся носом о его нос. — Мне уже можно раздеваться? И за кого, если не секрет, они меня приняли?
— За одного из покойных пап, — ответил Чезаре, обняв корейца двумя руками. — За того, при котором наново расписывали эту капеллу, как я понял.
Говорить, за кого именно приняли Хона, очень не хотелось, и Чезаре ненавязчиво потянул друга к их импровизированному ложу.
— В любом случае, нас теперь не потревожат.
