За спиной Господа

Когда на шее впервые появляются саднящие ранки, никак не желающие заживать, Куникида клянётся прекратить это в следующий раз во имя Господа и низвергнуть исчадие Ада туда, откуда оно явилось. От попадания святой воды в густую кровь становится нестерпимо больно — похоже, чёртовы паучьи жвала этого дьявольского отродья все же не просто острые клыки. Однако исчадие упорно не хотело низвергаться, отчаянно сопротивлялось попыткам раба Божьего и в открытую насмехалось, блестя кроваво-красными рыбьими глазами без бликов. Появление Осаму Дадзая, самого несносного существа в округе, не было виной Куникиды ни в коей мере. Кровосос выполз из своей берлоги не то по чьей-то неосторожности, не то от скуки, и сразу же облюбовал местную церковь вопреки всем предрассудкам. Несмотря на то, что вера в Господа горела в сердце Доппо Куникиды ярким пламенем, ушлый вампир почему-то спокойно листал толстую ветхую Библию, трогал пальцем кадило и со смехом пугал священника, изображая ожившего мертвеца (для чего ему даже не надо было стараться — против своей же сущности не попрешь). Сначала Куникида ожидаемо осыпал нечисть церковными проклятиями, однако от «Господь тебя покарает» Осаму только начинал чесаться и зевать, а изгоняться упорно не собирался. Наоборот, только теснее жался к Доппо во время уборки небольшой церквушки, хихикал над ухом и мешал своей бесконечной болтовней, повествуя о том, что на самом деле Влад Цепеш был мужеложцем (похоже, с самим Дадзаем непосредственно, судя по подробностям), вешал священнику лапшу на уши относительно событий двухвековой давности и постоянно твердил, что быть живым, должно быть, очень скучно. И при этом продолжал предлагать Куникиде двойное самоубийство, игнорируя проповеди о том, что Доппо не собирается брать грех на душу. Когда на шее впервые появляются саднящие ранки, никак не желающие заживать, Куникида испытывает ни с чем не сравнимую легкость не только тела, но и души. Он расплывчато смотрит на полного восхищения вампира, который жадно облизывает окровавленные губы, и думает о том, что сейчас отдаст Богу душу — наслышан о том, что кровососы выпивают свою жертву до дна. Но вместо этого Осаму, дышащий как загнанная лошадь, садится прямо на почти бессознательного священника и прижимается горячими губами к его шее ещё раз, оставляя алые метки на коже. «Трахнешь меня?», тянет он игриво, а глаза впервые на памяти Куникиды горят ярко и живо, словно чертов Дадзай от нескольких глотков помолодел на десяток лет. «Ты на вкус как молочай. Такой же блядски ядовитый.» Доппо не понимает, что имеет в виду ненормальный, очевидно свихнувшийся вампир, однако скинуть его с себя не может — так и лежит на кровати, пачкая венозной тёмной кровью одеяло, и смотрит на Осаму невидящим взглядом. Тот, в свою очередь, ерзает нетерпеливо, словно наказанный ребёнок, и так тягуче-медленно облизывает опухшие губы, алые как осенние яблоки, что Куникиде хочется отравить его своей кровью ещё раз. И он травит, стабильно пару раз в неделю не аккуратно складывая рясу на стул у кровати, а торопливо сбрасывая ее на пол, чтобы быстрее, чувственнее и глубже. Сначала это были просто клыки и возбуждающие организм укусы, которые позже стали и грубыми поцелуями в шею. От каждого из них Куникида дрожит, прося прощение у Всевидящего, но терпит чужие горячие губы, пока наконец не хватает несносного кровососа за подбородок и не кусает сам, заставляя поделиться кровью. Ничего необычного на первый взгляд, однако пары глотков для Осаму достаточно, чтобы впасть в кошачье возбуждение и начать тереться о своего священника. Он не говорит ни слова, однако явно мечтает впиться клыками не только в шею, бесстыдно покусывает за язык в поцелуе и смеётся, слыша очередную ругань в свой адрес и клятвы уничтожить «во имя Господа». Глупый Куникида не знает, что Господь давно закрыл глаза на своих падших сыновей, просто на одного из них — очень-очень давно. И когда Дадзай наконец добивается своего и буквально стягивает с Доппо всю одежду, которая не нравится ему лично и которая все равно запачкается кровью, он старается не думать о том, что медленно, но верно умирает, отравленный святой кровью. Притягательная, сладкая подобно амброзии, она притупляет чувства боли, страха и одиночества, когда Осаму по-кошачьи стонет, вцепившись когтистыми пальцами в изголовье кровати до такой степени, что старое дерево трещит под напором и сохраняет следы когтей. Ему давно уже наплевать на то, что его или Куникиду осудят за это, ведь так забавно смотреть в большое напольное зеркало и видеть лишь одного Доппо, на самом деле жёстко и безжалостно вбивающегося в податливое тело нечисти. Заглушая боль от распространения отравы по телу, Осаму кричит в голос, поджимает пальцы на ногах и хриплым, давно севшим голосом просит ещё, умоляет во имя Господа и облегченно смеётся, слыша «не хули имя Всевышнего, тварь». По каким-то причинам Куникида чертовски быстро учится, а вид его широких плеч, запятнанных кровью из прокушенной шеи, заставляет Дадзая довольно ухмыляться. Он никогда не прикасается к себе, только охотно принимает в рот, когда выпадает возможность, и лижет очень аккуратно, стараясь не оцарапать — очевидно, кровь с твёрдого возбужденного члена не настолько аппетитна. Однако Осаму с огромным удовольствием глотает не только густую ядовитую кровь, улыбается после минета намеренно широко и высасывает все до последней капли, приговаривая с усмешкой, что не оставит в Куникиде ни одного вида жидкости после его смерти. И подобные слова неизменно заставляют Доппо краснеть и хмуриться, а потом и с новой силой наказывать несносную нечисть несколько раз за ночь, чтобы днём слушать рассказы испуганных селян об ужасном чудовище, рычащем и ревущем на всю округу. «Простите, святой отец, ибо я согрешил!», довольно тянет Дадзай хриплым голосом, сорванным ночью, и ласково царапает когтями сильную грудь своего священника. «Отпускаю», получает он в ответ от сварливого священника и улыбается ещё шире, пряча трескающуюся у суставов кожу.