Ведьма

      Дверь за мной закрылась так громко, что в коридоре, кажется, дрогнула рамка с фотографией.       Я повернула ключ в замке и несколько секунд просто стояла, уткнувшись взглядом в деревянную поверхность. Комната за моей спиной была знакомой до каждой мелочи: сброшенный утром плед, стопка книг на тумбочке, чашка с недопитым чаем, коробка с травами на нижней полке, старый камешек с Ла-Пуш возле лампы. Всё это должно было успокаивать. Дом, вещи, привычный беспорядок, запах мокрого леса за окном — то, что обычно удерживало меня в реальности, когда внутри начинало слишком сильно штормить.       Но сейчас комната казалась не убежищем, а клеткой, которую я сама заперла изнутри.       Снизу не доносилось ни звука. Это было хуже крика. В нашем доме тишина редко означала покой. Скорее осторожность. Все слышали друг друга слишком хорошо, все понимали, где чьи шаги, кто остановился у лестницы, кто остался в гостиной, кто замолчал не потому, что нечего сказать, а потому что любое слово может стать новой трещиной.       Я отступила от двери, села на край кровати и наконец разжала ладонь.       Кожа горела.       Красные линии под пальцами, появившиеся после вчерашнего сорванного щита, стали темнее. Они больше не походили на обычные ожоги или царапины. Тонкие, неровные, будто кто-то провёл под кожей раскалённой иглой, они тянулись от основания пальцев к запястью и иногда вспыхивали изнутри тусклым золотистым светом. Не ярким, не красивым. Больным. Как трещина в стекле, за которой горит огонь.       Я смотрела на руку и пыталась дышать ровно.       Вдох.       Выдох.       Снова вдох.       Не помогало.       Магия внутри не лежала спокойно, как обычно. Она ходила кругами, металась где-то под рёбрами, отзывалась на каждый обрывок мысли, на каждый всплеск злости, на каждое воспоминание о лице Беллы. Стоило мне представить, как она стоит сейчас где-нибудь у дороги или в своей комнате, пытаясь понять, почему человек, которого она любила, вдруг сказал ей неправду, — и лампа на столе начинала едва заметно дрожать. Стоило вспомнить Эдварда, его пустые глаза, его тихое “она переживёт”, — и воздух в комнате становился тяжелее, будто перед грозой.       Я знала это состояние.       Не хотела знать, но знала.       После Вольтерры магия тоже стала такой. Не силой, не частью меня, а раненым зверем, который бросался на любое движение. Тогда я просыпалась от собственного крика, а свечи в комнате вспыхивали без огня. Вода в чашах шла кругами, если я злилась. Двери скрипели, когда я плакала. И никто из тех, кто пытался помочь, не понимал, что страшнее всего было не потерять силу, а понять, что сила больше не слушает тебя.       Тогда меня спасли монахи.       Не заклинаниями. Не красивыми ритуалами. Не мудрыми речами о предназначении ведьмы, хотя речей там хватало, и некоторые старцы явно считали, что чем длиннее пауза, тем глубже мысль.       Меня спасли повторением.       Каменный двор на рассвете. Холодная вода в глиняной чаше. Ровные шаги по плитам. Чётки в пальцах. Один вдох — назвать то, что видишь. Один выдох — назвать то, что чувствуешь. Не прятать боль, не кормить её страхом, не давать магии бежать впереди мысли. Старый монах с руками, сухими, как корни, часами заставлял меня держать ладони над водой, пока поверхность не перестанет дрожать.       “Сила не должна становиться первой, дитя, — говорил он на ломаной смеси латыни и итальянского. — Сначала имя. Потом дыхание. Потом выбор. И только потом — действие.”       Тогда я ненавидела его почти так же сильно, как сейчас ненавидела здравый смысл.       Я поднялась, подошла к столу и поставила перед собой стакан с водой. Обычный, школьный, с маленькой трещиной у края. Совсем не монастырская чаша, но выбирать не приходилось. Лампа отбрасывала на стол жёлтый круг света, за окном темнел дождь, а внизу всё ещё молчала моя семья. Я положила ладони по обе стороны от стакана и заставила себя смотреть на воду.       Поверхность дрожала.       Не от движения стола. Не от сквозняка.       От меня. — Имя, — прошептала я.       Голос прозвучал хрипло и зло. Не монастырское спокойствие, а жалкая подделка. Но это всё равно было лучше, чем сорваться вниз и снова кричать на Эдварда, пока дом не начнёт трещать по швам. — Стол. Лампа. Стакан. Дождь. Дерево. Дыхание.       Вода дрожала меньше.       Я закрыла глаза. — Злость. Страх. Боль. Вина.       На слове “вина” ладонь вспыхнула так резко, что я едва не отдёрнула руку. Вода в стакане пошла кругами, ударилась о стенки, одна капля перелилась через край и потекла по столу. Я резко выдохнула, стиснула зубы и заставила себя не отступить.       Внизу кто-то прошёл по коридору.       Шаги Карлайла.       Я узнала их сразу. Спокойные, почти бесшумные, но в них была та особая размеренность, с которой он подходил к трудным дверям. Он остановился у моей комнаты, и я почувствовала его присутствие ещё до стука.       Три коротких удара. — Мелисса.       Я открыла глаза и посмотрела на дверь. — Если ты пришёл объяснять мне, почему бросать людей — это взрослая позиция, дверь заклинило.       За дверью несколько секунд было тихо. Потом Карлайл ответил так спокойно, что мне стало только хуже: — Я пришёл посмотреть твою руку.       Я сжала больную ладонь в кулак, и золотистая дрожь тут же больно полоснула под кожей. — С рукой всё прекрасно. Она разделяет моё настроение, но не представляет угрозы обществу. — Открой дверь. — Нет. — Мел.       Одно короткое слово. Не приказ ещё. Но уже предупреждение.       Я подошла к двери, остановилась перед ней и прислонилась лбом к прохладному дереву. За этой дверью был он: отец, врач, человек, который сегодня уже понял слишком много. Если я открою, он увидит руку. Если увидит руку, спросит, сколько это продолжается. Если спросит, мне придётся либо снова врать, либо признать, что магия ведёт себя почти так же, как после Вольтерры.       А он не должен был знать о Вольтерре.       Не так.       Не сейчас. — Пап, — сказала я устало, — я сейчас не в том состоянии, чтобы быть удобной пациенткой. — Я не прошу тебя быть удобной. — Тогда зачем пришёл? — Потому что я твой отец.       Я закрыла глаза.       Вот это было нечестно.       В этом доме вообще слишком часто били честностью.       Я повернула ключ и открыла дверь.       Карлайл стоял в коридоре один. Эсми не было, Эдварда тоже, и за это я была благодарна. Свет из коридора мягко ложился на его лицо, делая золотые глаза темнее. Он не вошёл сразу. Сначала посмотрел на меня, потом на стакан с водой на столе, потом на мою руку, которую я так и не успела спрятать достаточно хорошо.       Его лицо почти не изменилось.       Но я увидела.       Тревога стала глубже. — Покажи, — сказал он. — Можно я сначала официально заявлю протест против медицинского произвола? — Можно. — Я заявляю. — Принято. Покажи руку.       Я хотела съязвить ещё, но сил было мало. Слишком мало для хорошего сопротивления. Я протянула руку, стараясь держать лицо равнодушным. Карлайл взял мою ладонь осторожно, двумя пальцами поддерживая запястье. Его прикосновение было холодным, но мягким. Он не давил на повреждённые линии, не пытался сразу расспрашивать, просто смотрел.       И чем дольше он смотрел, тем сильнее мне хотелось выдернуть руку. — Это после вчерашнего щита? — спросил он наконец. — После вчерашнего провала щита, если уж быть точной.       Он поднял глаза. — Почему ты не сказала?       Я усмехнулась. — Потому что фраза “пап, у меня магия снова ведёт себя как бешеная кошка” плохо вписывалась в семейный вечер. — А утром? — Утром я была занята тем, что делала вид, будто у меня всё нормально. У меня был плотный график.       В его взгляде появилось то самое выражение, от которого я всегда чувствовала себя одновременно маленькой и ужасно упрямой. Карлайл не злился. Это было бы легче. Он был серьёзен. — Мелисса, это не похоже на обычное магическое истощение. — Я знаю.       Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.       Карлайл замер.       Я отвела взгляд.       Поздно. — Что значит “знаешь”? — спросил он тихо.       Я осторожно забрала руку, отошла к окну и обняла себя за плечи. Дождь стекал по стеклу длинными нитями, и за ними лес казался размытым, почти нереальным. В отражении я видела Карлайла за своей спиной: неподвижного, внимательного, слишком умного, чтобы пропустить хоть одну трещину в моём голосе. — Такое уже было, — сказала я.       Карлайл не двинулся. — Когда?       Вопрос был мягким.       Слишком мягким.       Я почувствовала, как внутри снова поднимается паника. Не яркая, не взрывная, как злость на Эдварда, а холодная. Осторожная. Та, что касалась закрытых дверей в памяти. — Давно, — ответила я. — До того, как ты вернулась к нам?       Я сжала пальцы на рукаве свитера. — Да.       Он помолчал. И, как всегда, услышал не только то, что я сказала, но и то, что спрятала между словами. — Ты тогда была одна?       Вопрос попал слишком точно.       Я резко обернулась. — Не надо.       Карлайл остановился. Не шагнул ближе, не попытался вытащить продолжение силой. Но его лицо изменилось. Боль. Вот что было там. Не любопытство. Не обида, что я снова что-то скрываю. Боль от того, что он видит перед собой кусок моей жизни, куда не может войти. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду спрашивать сейчас.       Сейчас.       Слово повисло в воздухе маленьким обещанием будущего разговора, от которого хотелось сбежать в лес снова. — Но я должен знать, насколько это опасно, — продолжил он. — Для тебя и для остальных.       Я отвернулась. — Я не причиню вред семье. — Я не спрашивал, хочешь ли ты причинить вред. Я спрашиваю, можешь ли потерять контроль.       Я молчала.       И это тоже было ответом.       Карлайл медленно выдохнул. В его дыхании не было необходимости, только привычка, но сейчас она прозвучала почти по-человечески. — Значит, можешь. — Я справлюсь. — Я знаю, что ты умеешь справляться. Но сейчас ты в боли, в гневе, после травмы головы, после магического отката и с эмоциональным напряжением, которое уже заставило дрожать весь дом. Я не оставлю тебя здесь одну.       Я резко повернулась к нему. — Вот мы и дошли до главного. — Да. — Вы не просто уезжаете. Вы ещё и меня забираете, чтобы я не мешала красивому плану Эдварда?       Его лицо стало строже. — Не говори так. — А как говорить? Что это забота? Что так безопаснее? Знаешь, пап, сегодня это слово звучит особенно мерзко.       На секунду между нами вспыхнула тишина. Я увидела, что мои слова попали. Не потому что он не ожидал злости. Потому что я использовала против него то, что сама ненавидела в решении Эдварда: защиту как оправдание.       Карлайл подошёл ближе. Медленно. Но теперь в его движении была твёрдость. — Я не оставлю тебя одну в Форксе не потому, что хочу контролировать тебя, — сказал он. — И не потому, что хочу защитить решение Эдварда. Я не оставлю тебя, потому что ты моя дочь, и сейчас с тобой происходит что-то, что ты сама не до конца контролируешь. — Белла тоже одна. — Я знаю. — Её тоже бросили. — Я знаю. — Тогда почему она остаётся там, а я должна ехать?       Вопрос сорвался почти криком, но под ним было не только возмущение. Там была беспомощность. Детская, злая, некрасивая беспомощность человека, который понял: справедливого решения нет.       Карлайл смотрел на меня долго. В его глазах было столько усталой боли, что я впервые за вечер почти пожалела о своём крике. — Потому что я не могу удержать Эдварда силой, — сказал он. — И не могу заставить Беллу не страдать. Но я могу не позволить тебе разрушаться из чувства вины и ярости. Это не исправляет того, что происходит с Беллой. Но это моя ответственность перед тобой.       Я опустила взгляд.       Слова были правильные.       Именно поэтому они были невыносимы. — Я не хочу ехать, — сказала я тихо. — Знаю. — Я не простила его. — Никто не просит тебя прощать. — Но вы все поедете за ним.       Карлайл не ответил сразу. И это молчание было честнее любого оправдания. — Мы поедем как семья, — сказал он наконец. — Даже если сейчас внутри этой семьи много боли.       Я усмехнулась, хотя глаза почему-то защипало. — Очень красиво. Почти хочется вышить на подушке.       Карлайл чуть смягчился. — Если это поможет тебе не разбить ещё одну лампу, я попрошу Эсми подобрать ткань.       Я хмыкнула против воли. Смех вышел коротким, надломленным, но всё же смехом.       В этот момент в дверь тихо постучали. Карлайл не обернулся, но я знала, что он уже понял, кто там. — Можно? — спросила Эсми.       Я быстро провела здоровой рукой по лицу, будто могла стереть с него всё лишнее. — Если ты с пирогом, то можно. Если с сочувствием, то я подумаю.       Дверь приоткрылась, и Эсми вошла с чашкой чая и сложенным пледом. На ней был мягкий домашний кардиган, волосы лежали свободно, и она выглядела так, будто пришла не спорить, а просто принести тепло туда, где его не осталось. — Я с чаем, — сказала она. — Сочувствие положила рядом, можешь не брать сразу.       Я отвернулась к окну, потому что от её мягкости горло сжалось сильнее, чем от строгости Карлайла.       Эсми поставила чашку на стол и подошла ко мне. Она не тронула больную руку, не задала вопросов про магию, хотя наверняка уже всё поняла из тишины в коридоре. Просто накинула плед мне на плечи, так осторожно, будто я могла рассыпаться от резкого движения. — Я не хочу оставлять её, — сказала я.       Эсми не стала спрашивать, кого я имею в виду. — Я знаю, милая. — Нет, мам, ты не понимаешь. Я правда не хочу. Не в смысле “мне грустно”. Я не могу перестать думать, что она сейчас там одна. Что она верит ему. Что она думает, будто он просто… разлюбил.       Эсми медленно провела рукой по моей спине. Жест был маленьким, но в нём было столько материнской боли, что я почти не выдержала. — Мне тоже больно думать об этом. — Тогда почему мы уезжаем?       Она закрыла глаза. Когда открыла, в них блестели слёзы, которые вампирское тело не могло выпустить так, как человеческое, но боль от этого не становилась меньше. — Потому что иногда семья делает то, что считает спасением, даже если потом сама не может себе это простить.       Я посмотрела на неё. — Ты правда думаешь, что это спасение?       Эсми долго молчала. Потом едва заметно покачала головой. — Я думаю, что Эдвард верит в это. А ещё думаю, что вера не всегда делает решение правильным.       Это было больше, чем я ожидала услышать. Не оправдание. Не согласие с Эдвардом. Не попытка сгладить всё мягкими словами. Эсми признала то, что остальные боялись произнести прямо: решение могло быть ошибкой.       И всё равно мы уезжали. — Я хочу её увидеть, — сказала я. — Перед отъездом. Я не зайду. Не буду говорить с ней. Просто… мне нужно увидеть дом.       Карлайл и Эсми переглянулись.       Я сразу напряглась. — Нет, — сказала я, раньше чем они успели ответить. — Только не говорите мне, что это плохая идея. — Это опасная идея, — ответил Карлайл. — Для кого? — Для тебя. Для неё. Для всех, если ты не сможешь остановиться у двери.       Я сглотнула. Он был прав. И я ненавидела, что он был прав. — Я не зайду, — повторила я. — Я не стану рушить то, что он уже сделал. Хотя, поверь, очень хочется.       Эсми посмотрела на Карлайла. В её взгляде была просьба. Не о безрассудстве. О милости.       Карлайл провёл рукой по волосам. Это движение было редким для него, почти человеческим в своей усталости. — Я отвезу тебя, — сказал он наконец.       Я замерла. — Что? — Ты не поедешь одна. Мы остановимся недалеко от дома Беллы. Ты не будешь входить и не будешь говорить с ней сегодня. Если почувствуешь, что не выдерживаешь, скажешь мне. Не убежишь. Не попытаешься поставить заклинание в таком состоянии без контроля.       Я подняла подбородок. — А если я не соглашусь с условиями? — Тогда мы никуда не поедем.       Вот он. Карлайл Каллен во всей своей тихой, непробиваемой силе. Не кричит, не угрожает, не запирает дверь. Просто ставит границу так, что обойти её можно только через очередной взрыв, на который у меня уже не осталось сил. — Ты невыносим, — сказала я. — Знаю. — Это семейное? — Частично.       Эсми осторожно улыбнулась и сжала моё плечо. — Попей чай. Потом поедете.       Я взяла чашку обеими руками, хотя больная ладонь тут же вспыхнула. Чай пах мятой, мёдом и чем-то ещё, успокаивающим. Скорее всего, Эсми добавила туда одну из моих травяных смесей. Или свою заботу, что было почти тем же самым.

***

      Ночью дом начал собираться.       Не шумно. Не суетливо. Каллены умели исчезать быстро и аккуратно, будто сама вечность научила их не оставлять следов. Коробки появлялись в коридорах почти бесшумно, шкафы пустели за минуты, книги исчезали с полок, фотографии снимали со стен. В обычной семье переезд был бы хаосом: скотч, пыль, забытые вещи, споры, кто куда положил документы. У нас это было похоже на ритуал. Слишком отработанный. Слишком привычный.       И оттого невыносимый.       Я стояла в дверях своей комнаты и слушала, как дом теряет нас. Это было странное ощущение: мы ещё находились внутри, но уже переставали принадлежать этому месту. Эсми провела рукой по перилам лестницы, задержав пальцы на дереве чуть дольше, чем нужно. Элис молча складывала одежду в чемодан, и каждый её жест был безупречен, но в глазах не было привычного света. Джаспер помогал ей, не говоря почти ничего. Розали собирала вещи с холодной точностью, но я видела, как иногда она останавливается перед предметами, которые не имели практического значения. Эммет пытался шутить, таская коробки, но шутки звучали глухо.       Эдварда я избегала.       Он тоже не искал разговора.       Лучше для нас обоих.       Когда все ушли вниз, я закрыла дверь и достала из ящика маленькую деревянную шкатулку. Внутри лежали травы, тонкая серебряная нить, кусочек чёрного турмалина, несколько старых монет, свеча и маленький мешочек с солью. Ритуал, который я собиралась сделать, был несложным. В нормальном состоянии — почти безопасным. Усилить уже созданную защиту, укрепить связь, дать браслету возможность не только смягчать мелкие травмы, но и звать меня, если Белла окажется в серьёзной опасности.       Проблема была в том, что нормального состояния у меня сейчас не было даже в теории.       Я села на пол возле кровати, рассыпала тонкий круг соли, поставила свечу и положила перед собой турмалин. Дождь стучал по окну, дом тихо двигался вокруг меня, а я пыталась собрать дыхание так, как учили монахи.       Сначала имя.       Потом дыхание.       Потом выбор.       И только потом действие.       Я закрыла глаза и представила браслет на запястье Беллы. Тонкая цепочка, маленький лист, скрытая вязь внутри металла. Серебро отозвалось не сразу. Где-то далеко, за стенами дома, за мокрыми улицами Форкса, едва заметно дрогнула нить связи. Слабая. Почти незаметная. Но живая. — Custodia, — прошептала я. — Non vinculum. Non carcer. Custodia.       Защита. Не цепь. Не клетка. Защита.       Я повторила это мысленно ещё раз, потому что сама слишком хорошо понимала, насколько легко перепутать одно с другим. Эдвард называл свой уход защитой, но превращал любовь в клетку из лжи. Я не хотела делать то же самое. Браслет не должен был управлять Беллой, удерживать её, вмешиваться в её волю. Только смягчить падение. Отвести от края. Позвать, если боль станет слишком сильной.       Свеча вспыхнула выше.       Магия пошла по руке резкой горячей волной. Я стиснула зубы, но не остановилась. Серебряная нить в круге дрогнула, свернулась сама собой в маленький узел, турмалин нагрелся на ладони. Связь с браслетом стала ярче, и на секунду мне показалось, что я чувствую Беллу: не мысли, не сон, не личное, а просто живое человеческое тепло где-то далеко. Рваное дыхание. Тяжёлую пустоту вокруг. Тишину комнаты.       Мне захотелось разорвать круг и бежать.       Не к дому.       К ней.       Сесть рядом, сказать, что он солгал, что она не виновата, что боль сейчас не навсегда, хотя это тоже было бы ложью. Некоторые пустоты навсегда. Они просто меняют форму.       Свеча затрещала, пламя резко наклонилось к окну. Соль вокруг круга потемнела. Я почувствовала, как магия снова пытается рвануть вперёд, слишком сильная, слишком голодная, питающаяся моей болью. — Нет, — прошептала я. — Не первая.       Вдох.       Стол. Свеча. Соль. Камень. Дождь.       Выдох.       Страх. Гнев. Вина. Любовь.       Я заставила силу идти медленно. Не толчком, не ударом, не отчаянной попыткой закрыть Беллу от всего мира. Тонкой нитью. Осторожно. Браслет принял её, вязь внутри металла вспыхнула где-то далеко и снова стала тихой.       Когда ритуал закончился, я сидела на полу, мокрая от пота, с дрожащими руками и ощущением, что из меня вынули половину костей.       Свеча погасла сама.       В дверь постучали.       Я вздрогнула так резко, что едва не разрушила соляной круг ногой. — Мел? — Голос Карлайла был тихим, но настороженным. — У тебя всё в порядке?       Я посмотрела на потемневшую соль, на горячий камень в ладони, на красные линии, ставшие ярче. Потом быстро накрыла всё пледом, словно мне снова было шестнадцать и я прятала запрещённую книгу от строгого наставника. — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто уронила… достоинство. Оно громко падает.       За дверью повисла пауза. — Открой.       Я закрыла глаза. — Пап, я переодеваюсь. — Ты врёшь. — Очень возможно, но технически сейчас это удобная версия.       Он молчал так долго, что я успела испугаться. Потом сказал: — Через двадцать минут мы поедем к дому Беллы.       У меня перехватило дыхание. — Хорошо. — И, Мелисса? — Да? — Я знаю, что ты что-то сделала. Мы поговорим об этом позже.       Я уставилась на дверь. — Ты невыносим. — Двадцать минут.       Его шаги удалились по коридору.       Я откинулась спиной на кровать и тихо, почти беззвучно рассмеялась. Смех был нервный, на грани слёз. Карлайл не вошёл. Не заставил. Не сорвал плед с круга. Просто дал мне двадцать минут и забрал право думать, что я смогла его обмануть.       Иногда отец — это человек, который видит твою ложь и всё равно выбирает доверить тебе ещё один шаг.

***

      Мы поехали перед рассветом.       Форкс в этот час был почти пустым. Дождь стал тонким, серебристым, и в свете фар дорога казалась мокрой лентой, уходящей в темноту. Карлайл вёл машину сам. Я сидела рядом, укутанная в сухую куртку, с капюшоном на коленях и больной рукой, спрятанной в кармане. Радио было выключено. Шум двигателя, дворники и дождь заполняли салон лучше любых слов.       Карлайл не задавал вопросов.       И это было хуже, чем если бы задавал.       Я смотрела в окно на знакомые улицы, на закрытые магазины, на мокрые газоны перед домами, и вдруг поняла, что Форкс уже начинает становиться прошлым. Ещё не уехали, ещё вещи не все собраны, ещё дом Калленов стоит среди леса, но что-то уже оторвалось. Мы больше не принадлежали этому месту. Мы уже были тенями, которые задержались на пару часов дольше. — Ты уверен, что она дома? — спросила я тихо.       Карлайл не сразу ответил. — Эдвард сказал, что Чарли нашёл её в лесу и привёл домой.       Я резко повернула голову. — Что?       Карлайл держал взгляд на дороге, но его лицо стало тяжелее. — Она ушла за ним. После разговора. Заблудилась. Чарли и остальные нашли её позже.       Несколько секунд я не могла вдохнуть.       Лес.       Она была в лесу.       Одна.       После того как он сказал ей свою ложь.       Я сжала пальцы в кармане так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль полоснула вверх, но я почти не почувствовала её за другой, более страшной. Я представила Беллу среди мокрых деревьев, в темноте, без Эдварда, без нас, без понимания, куда идти. Представила, как она зовёт его или просто идёт, пока тело не перестаёт слушаться. И мне захотелось ударить что-нибудь. Кого-нибудь. Лучше Эдварда.       В машине тихо звякнуло зеркало заднего вида.       Карлайл медленно сказал: — Дыши, Мелисса.       Я зажмурилась.       Вдох.       Дорога. Дождь. Фары. Кожа. Боль.       Выдох.       Злость. Страх. Белла. Лес. — Он оставил её в лесу? — спросила я. Голос был почти не мой. — Он не знал, что она пойдёт за ним. — Конечно. Потому что люди после такого обычно спокойно идут домой пить чай.       Карлайл ничего не сказал. И хорошо, потому что если бы он попытался сейчас оправдать Эдварда, я бы не выдержала. Но он не оправдывал. Он просто вёз меня к дому Беллы, потому что я попросила, и потому что понимал: иногда человеку нужно увидеть своими глазами, что кто-то ещё жив.       Мы остановились за квартал от дома Свонов, под тёмными мокрыми деревьями. Карлайл выключил фары, и улица сразу стала почти чёрной. Только в нескольких окнах домов горел слабый свет. Воздух был холодным, пах дождём, мокрым асфальтом и ночной землёй. Я вышла из машины, прежде чем Карлайл успел сказать что-нибудь, но остановилась у двери и посмотрела на него через крышу. — Я не зайду.       Он кивнул. — Я буду здесь. — Ты не пойдёшь за мной? — Если ты сдержишь слово — нет.       Вот это доверие снова ударило больнее любого приказа.       Я молча пошла по тротуару.       Дом Беллы стоял тихо. Обычный маленький дом, который вчера ещё казался частью нормального человеческого мира, а теперь выглядел как место, где кто-то оставил боль и выключил свет. Машина Чарли была у дома. Старый пикап Беллы стоял рядом, мокрый, неподвижный, слишком реальный. В одном окне на втором этаже горел слабый свет. Занавеска была задёрнута, но не полностью, и я видела только тёплую полоску на стекле.       Я остановилась на другой стороне улицы, под деревом.       Ноги сами хотели перейти дорогу. Подняться на крыльцо. Постучать. Сказать Чарли, что я пришла к Белле. Или вообще не говорить ничего, просто подняться наверх и сесть рядом. Белла бы, может, даже не посмотрела на меня. Может, лежала бы молча, пустая и холодная, как человек, у которого внутри вынули всё живое. Но я была бы рядом.       И именно поэтому я не могла войти.       Потому что если войду, не смогу молчать.       А если скажу правду, то заберу у Беллы право самой разобраться, что было ложью, а что — нет. Снова кто-то придёт и решит за неё, что ей нужно знать. Снова кто-то назовёт это заботой.       Я ненавидела Эдварда за его ложь.       Но я не хотела стать его отражением.       Браслет на её запястье отозвался едва заметно. Очень далеко, как тихий удар сердца через стену. Защита была на месте. Слабая, но живая. Она не исцелит разбитое сердце. Не заставит Беллу есть, спать, дышать без боли. Не вернёт ей Эдварда и не объяснит, почему вся наша семья исчезла за одну ночь.       Но если она споткнётся, браслет смягчит падение.       Если окажется у края, подтолкнёт назад.       Если боль станет физической опасностью, я почувствую.       Мало.       Слишком мало.       Но это было всё, что я могла сделать, не разрушив её ещё сильнее. — Прости, — прошептала я, хотя Белла не могла услышать. — Я не согласна с ним. Никогда не соглашусь. Но сейчас я не знаю, как спасти тебя, не сделав хуже.       В окне на секунду мелькнула тень.       Я замерла.       Не поняла, Белла ли это. Может, Чарли. Может, просто движение занавески от сквозняка. Но сердце всё равно рванулось так, будто я увидела её лицо.       Я сделала шаг назад.       Потом ещё один.       Уйти от дома оказалось сложнее, чем выйти из комнаты, где я ссорилась с Эдвардом. Там меня держала злость. Здесь держала вина. Она цеплялась за ноги, за горло, за мокрые рукава, заставляя оглядываться снова и снова. Я дошла до машины и только тогда поняла, что дрожу.       Карлайл вышел мне навстречу, но не стал обнимать сразу. Остановился рядом, оставляя мне выбор.       Я сама шагнула к нему.       Он обнял меня крепко, не задавая вопросов. И я стояла под дождём, уткнувшись лицом в его пальто, и впервые за весь день позволила себе не быть злой. Только на несколько секунд. Только там, на пустой улице, напротив дома девочки, которую мы оставляли. — Я не зашла, — сказала я глухо. — Я знаю. — Я хотела. — Знаю. — Я почти не смогла.       Карлайл осторожно коснулся моих волос. — Но смогла.       Я закрыла глаза.       И почему-то именно это окончательно меня добило.

***

      К утру дом Калленов был почти пуст.       Это слово не подходило к нему полностью. Дом всё ещё стоял среди леса, светлый, красивый, с большими окнами и мокрыми ступенями крыльца. Но внутри уже исчезло то, что делало его нашим. Полки опустели, картины сняли, рояль накрыли, коробки погрузили в машины. Эсми прошла по гостиной последней, задерживаясь у каждого угла взглядом, будто прощалась не с предметами, а с временем, которое мы здесь прожили.       Я стояла у лестницы с сумкой у ног и смотрела, как Эммет выносит последнюю коробку. Он пытался держаться бодро, но даже его огромные плечи сегодня казались тяжелее обычного. Розали ждала у дверей, холодная и прекрасная, но пальцы у неё были сцеплены слишком крепко. Элис стояла рядом с Джаспером, и он держал её за руку так, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет. Эдвард был у окна.       Конечно.       Я не подошла к нему.       Он тоже не подошёл ко мне.       Иногда молчание бывает лучшим из плохих вариантов.       Карлайл вышел из кабинета с небольшим чемоданом. Его взгляд сразу нашёл меня, скользнул к моей руке, потом вернулся к лицу. Я знала, что разговор о магии отложен, но не отменён. В машине, в новом доме, в любой другой точке мира — он всё равно вернётся к этому. И, наверное, правильно. Я могла злиться сколько угодно, но где-то глубоко, под всем этим огнём, понимала: если магия снова станет такой, как после Вольтерры, одной злостью я её не удержу.       Придётся вспоминать монастырь.       Каменный двор. Чашу воды. Старого монаха, который говорил, что сила без выбора — это не дар, а пожар.       Я ненавидела тренировки.       Значит, они, скорее всего, снова понадобятся.       Эсми подошла ко мне и поправила воротник моей куртки. Обычный материнский жест, почти бессмысленный, потому что на улице всё равно дождь, а мы всё равно уезжаем. Но я позволила. Сегодня я могла позволить ей хотя бы это. — Готова? — спросила она тихо.       Я посмотрела на пустую гостиную, на место, где вчера стоял торт, на окно, через которое видела фары Беллиного пикапа, на лестницу, по которой когда-то сбегала, ругаясь с Эмметом. — Нет, — честно ответила я.       Эсми кивнула. — Я тоже.       Эммет подошёл сзади и осторожно, что для него уже было подвигом, положил руку мне на плечо. — Если что, я могу погрузить тебя в машину силой. Для семейной драмы будет красиво.       Я посмотрела на него через плечо. — Мишка, если ты сейчас попробуешь меня поднять, я превращу твои волосы в мох.       Он задумался. — Зелёный мне пойдёт? — Розали тебя бросит. — Не пойдёт.       Розали, стоявшая у двери, сухо сказала: — Я бы сначала сфотографировала.       Эммет посмотрел на неё с восхищением. — Вот за это я тебя и люблю.       Я почти улыбнулась. Почти — уже было достижением.       Карлайл подошёл к двери и обернулся. — Пора.       Слово прозвучало негромко, но дом будто окончательно понял: всё. Мы уходим.       Эдвард первым вышел на крыльцо. Он двигался спокойно, но я видела, что это спокойствие держится только на усилии. Вчера я была слишком зла, чтобы жалеть его. Сегодня злость никуда не исчезла, но рядом с ней появилась другая, более тяжёлая вещь: понимание, что он тоже оставляет здесь часть себя. Просто это не делало его решение менее жестоким.       Когда я проходила мимо него к машине, он тихо сказал: — Мелисса.       Я остановилась, но не повернулась сразу. Дождь падал на крыльцо ровным серым шумом. Впереди стояли машины, за ними начиналась дорога, а дальше — жизнь, которую я не выбирала. — Не сейчас, — сказала я.       Голос вышел усталым, не злым.       Может, это было хуже.       Эдвард ничего не ответил.       Я села в машину к Карлайлу и Эсми. Не потому, что простила. Не потому, что согласилась. Не потому, что перестала считать это предательством. Просто моя семья уезжала, а я всё ещё была частью этой семьи, даже если сейчас это ощущалось как рана.       Машина тронулась.       Дом начал отдаляться медленно, слишком медленно, будто давал мне шанс передумать. Лес сомкнулся вокруг дороги, мокрые ветви скользили по окнам, Форкс растворялся в дождевой серости. Я смотрела назад до тех пор, пока дом не исчез за деревьями.       Потом закрыла глаза.       Вдох. Дорога. Дождь. Машина. Отец. Мать.       Выдох.       Злость. Вина. Белла. Рикардо. Пустота.       Карлайл ничего не говорил, но я чувствовала его присутствие рядом — спокойное, устойчивое, как ладонь на спине, даже если он не касался меня. Эсми сидела с другой стороны, тихая, печальная, и иногда её пальцы едва заметно сжимали край рукава.       Я уезжала вместе с ними.       Но часть меня осталась в Форксе: у маленького дома с мокрым крыльцом, у окна на втором этаже, рядом с девочкой, которой мы все обещали безопасность и оставили только тишину.       Эдвард называл это шансом на нормальную жизнь.       Я называла это предательством.       И чем дальше Форкс исчезал за дождём, тем яснее понимала: однажды мне придётся вернуться.