Ведьма

      Утро после дня рождения Беллы было слишком тихим для нашего дома.       Обычно тишина у Калленов никогда не была настоящей. Где-то обязательно двигалась Элис, слишком быстро и слишком легко, чтобы человеческое ухо уловило шаги, но я всё равно чувствовала её присутствие по изменившемуся воздуху. Эммет мог молчать, но его молчание занимало полкомнаты, потому что он всегда либо придумывал очередную гениальную глупость, либо ждал момента, чтобы её осуществить. Эсми с утра наполняла дом запахом еды, даже если большая часть семьи не нуждалась ни в завтраке, ни в тепле кухни. Эдвард обычно сидел где-нибудь у окна или за роялем и делал вид, что не драматизирует само существование.       Сегодня дом словно осторожно дышал, боясь потревожить что-то хрупкое.       Я стояла перед зеркалом и пыталась застегнуть молнию на сумке одной рукой. Вторая ладонь была спрятана под длинным рукавом свитера, и я упорно делала вид, что она просто решила сегодня не участвовать в моей жизни. Голова ныла в затылке ровно и упрямо. Не так, чтобы можно было красиво упасть на кровать и объявить себя умирающей, но достаточно, чтобы каждое резкое движение отзывалось неприятным толчком где-то за глазами. Нос уже не кровил, хотя переносицу тянуло, и я выглядела так, будто вчера не день рождения отмечала, а проиграла спор мебели.       Впрочем, если быть честной, так оно и было.       Главной проблемой оставалась не голова. И не нос. И даже не синяк на боку, который я обнаружила утром и решила никому не показывать, потому что Карлайл и без того ходил вокруг меня с выражением врача, которому вручили упрямую пациентку и сказали: “Удачи, она ещё и ведьма”.       Главной проблемой была ладонь.       Там, где вчера сорвался щит, кожа выглядела почти нормально, если не присматриваться. Тонкие красноватые линии у основания пальцев можно было принять за царапины или след от неудачного ожога. Но под кожей что-то жило. Тлело. Иногда болезненно дёргалось, будто магия застряла внутри и не знала, как выбраться. Стоило мне нервничать, как ладонь начинало жечь сильнее, а по пальцам пробегало знакомое, но неправильное тепло. Не послушное, не ровное, не моё привычное. Рваное.       Я должна была сказать Карлайлу.       Разумеется, должна была. Любой человек с зачатками здравого смысла так бы и сделал.       К счастью, здравый смысл во мне давно находился на положении дальнего родственника, которого приглашают только на большие праздники и то из вежливости.       Я натянула рукав ниже, закрывая ладонь, и подняла сумку с кровати. Если я пойду в школу, всё станет обычным. Преподаватели, коридоры, запах мокрых курток и дешёвого кофе, голоса учеников, миссис Честер с её вечным желанием испортить мне настроение. Обычная жизнь не лечила, но иногда хотя бы давала возможность притвориться, что всё на месте.       Я как раз проверяла, не забыла ли тетрадь по литературе, когда в дверь постучали. Стук был негромким, сдержанным, очень вежливым. Настолько вежливым, что сразу стало ясно: уйти через окно уже поздно. — Входи, пап, — сказала я, стараясь звучать так, будто не делаю ничего подозрительного.       Дверь открылась, и на пороге появился Карлайл. Он был одет для больницы: светлая рубашка, тёмные брюки, аккуратно уложенные волосы, спокойное лицо. В мягком утреннем свете он выглядел почти обычным человеком, если не знать, насколько неподвижной может быть его осанка и как слишком внимательно смотрят его золотистые глаза. Он задержался у двери, и его взгляд успел отметить всё: сумку на моём плече, ботинки, застёгнутую куртку, слишком ровную позу, в которой я старалась не показывать головокружение.       Карлайл закрыл дверь за собой. — Куда это ты собралась? — спросил он спокойно. — Судя по учебникам, в место, где страдание узаконено расписанием. Но официально это называется школа.       Обычно на такую фразу он хотя бы слегка улыбнулся бы. Сегодня его лицо почти не изменилось, и это было плохим знаком. Карлайл подошёл ближе, не торопясь, будто не хотел спугнуть меня резким движением. Что было смешно, потому что я не была раненым оленёнком. Я была раненой, злой ведьмой с плохим настроением, и это, на мой взгляд, требовало совсем другого подхода. Например, пирога и обещания не задавать вопросов. — После вчерашнего удара головой я рассчитывал, что ты останешься дома, — сказал он. — А я рассчитывала проснуться в мире, где люди не дарят подарки в бумаге, способной устроить семейную катастрофу. Мы оба разочарованы. — Мелисса.       Он произнёс моё имя без раздражения, но с тем самым мягким нажимом, от которого спорить становилось неудобно. Не невозможно, конечно. Я могла спорить даже с могильной плитой, если бы она стояла не там, где мне нужно. Но с Карлайлом всё было сложнее. Он не давил силой, не повышал голос, не заставлял. Он просто смотрел так, будто уже знает, где именно я пытаюсь спрятать правду.       Я тяжело вздохнула и опустила сумку на кровать. — Голова болит, но терпимо. Не тошнит, в глазах не двоится, память работает. Я помню своё имя, твой род занятий и то, что Эммета нельзя подпускать к украшениям без взрослого надзора. Значит, жить буду.       Карлайл подошёл ко мне и мягко взял за подбородок, поворачивая лицо к свету. Его пальцы были холодными и осторожными. Он проверил зрачки, попросил следить за движением его руки, задал несколько коротких вопросов. Я отвечала почти честно. Почти — потому что он спрашивал про голову, а не про ладонь, и я не собиралась добровольно расширять список тем для медицинского допроса. — Ты можешь пойти в школу, — наконец сказал он, отпуская меня. — Но при одном условии: если головная боль усилится, появится тошнота, слабость или головокружение, ты сразу скажешь мне или Эсми. — Есть, доктор. — Не “есть, доктор”. Я хочу услышать обещание.       Я закатила глаза, но без прежнего энтузиазма. После вчерашнего кабинета и того, как он уложил меня на кушетку одним взглядом, спорить с ним на медицинские темы стало опаснее. Слишком много шансов проиграть. — Обещаю, — сказала я. — Если мой мозг решит покинуть этот бренный череп, ты узнаешь первым. — Очень утешительно. — Я старалась.       Он не ушёл. Вместо этого сел на край кровати и посмотрел на меня уже не как врач, а как отец. Это было хуже. С врачом можно было торговаться симптомами, прятать ладонь в рукаве и делать вид, что боль — это просто неудобная мелочь. С отцом приходилось иметь дело с тем, что болело глубже. — Ты думаешь о вчерашнем, — сказал он.       Я взяла лежащую на столе ручку и начала крутить её в пальцах здоровой руки. Глупый жест, но он помогал не смотреть в глаза слишком долго. За окном дождь тянулся по стеклу тонкими серыми линиями, и лес казался вымытым до черноты. Форкс с утра выглядел так, будто кто-то забыл добавить в мир цвет. — Было бы странно, если бы я думала о погоде, — ответила я. — Хотя в этом городе погода тоже достойна отдельной психотерапии.       Карлайл не стал торопить. Просто ждал.       Я ненавидела это его качество почти так же сильно, как нуждалась в нём. Он не заполнял тишину лишними словами и не давил, если не считал это необходимым. Рядом с ним правда сама начинала подниматься к горлу, даже если я всеми силами пыталась утопить её в сарказме. — Меня пугает не только Джаспер, — сказала я наконец. — То есть не он сам. Я знаю, что он не хотел. Я видела его лицо после… всего. Он был в ужасе от себя. Но Эдвард…       Ручка остановилась в пальцах.       Я вспомнила, как Эдвард вчера стоял в кабинете Карлайла рядом с Беллой. Как не касался её, хотя вся его поза кричала, что он хочет удержать её обеими руками. Как смотрел на её рану так, будто кровь была не на её коже, а на его совести. Вина у Эдварда всегда была красивой, трагичной и опасной. Она не делала его мягче. Она делала его решительнее. — Он смотрел так, будто уже вынес себе приговор, — сказала я тише. — И ей заодно.       Карлайл опустил взгляд на свои руки. Он не удивился. Значит, тоже видел. Конечно, видел. Он знал Эдварда лучше всех нас. Знал его страхи, его склонность превращать любовь в самонаказание, его ужас перед тем, что он может стать причиной чужой смерти. — Эдвард напуган, — сказал Карлайл. — И вчерашнее стало для него подтверждением всех страхов, которые он и так носил в себе. — Прекрасно. Значит, теперь он решит, что лучший способ защитить Беллу — уничтожить её эмоционально, но очень благородно.       Карлайл посмотрел на меня. В его взгляде не было упрёка, но была усталость. Такая усталость, которая приходит не от бессонной ночи, а от понимания: ты видишь приближающуюся беду, но не можешь остановить её простым движением руки. — Я поговорю с ним. — И если он уже решил? — Тогда я постараюсь показать ему, что страх не должен принимать решения вместо любви.       Я горько усмехнулась. — Ты говоришь так красиво, что почти хочется поверить, будто люди действительно слушают разум, когда им страшно. — Иногда слушают. — Эдвард?       Карлайл не ответил сразу, и это было ответом.       Я отвернулась к окну. Там, за стеклом, дождь стирал мир мягкими серыми мазками. После вчерашнего мне всё казалось слишком хрупким: дом, семья, Белла, Эдвард, даже эта обычная школьная среда, которая раньше раздражала, а теперь казалась последним кусочком нормальности. — Я боюсь, что он решит за неё, — призналась я. — Не спросит. Не даст ей выбора. Просто выберет боль, назовёт её спасением и уйдёт, потому что так проще терпеть собственную вину. — Мелисса… — Нет, пап, скажи честно. Он способен на это?       Карлайл молчал несколько секунд. Он не любил лгать, особенно мне. Может, потому что сам слишком часто чувствовал, когда я лгу ему. И в этой паузе я услышала больше, чем хотела. — Да, — сказал он наконец. — Способен.       Слово ударило тяжело, без украшений. Лучше бы он соврал. Хотя нет. Ложь от Карлайла ранила бы сильнее.       Я села рядом с ним на кровать, потому что стоять стало трудно не физически, а внутри. Все эти разговоры о выборе, страхе и благородных решениях слишком больно цепляли то, что я обычно держала глубоко под замком. Я знала, как легко убедить себя, что молчание — это защита. Что правда слишком опасна. Что ты имеешь право стереть, скрыть, уйти, если так любимым будет легче.       Знала.       И от этого ненавидела решение Эдварда ещё сильнее. — Иногда мне хочется отобрать у людей право принимать решения, — пробормотала я. — Хотя бы временно. Пока они не перестанут быть идиотами. — Понимаю.       Я резко посмотрела на него. — Правда? — Правда, — спокойно ответил Карлайл. — Но любовь не даёт нам права владеть чужим выбором. Даже если этот выбор причинит боль. — Очень неудобная у тебя мораль, — сказала я. — Практически непригодная для семейных кризисов. — Зато она удерживает нас от того, чтобы причинять ещё больше вреда.       Я хотела ответить резко, но не смогла. Потому что Карлайл не говорил пустыми словами. Он прожил достаточно, чтобы знать, как выглядит вред, совершённый из лучших побуждений. И я тоже знала. Только признаваться в этом не собиралась. — Я не хочу, чтобы Белла осталась одна, — сказала я. Голос стал тише, чем мне хотелось. — Вчера она стояла посреди нашей гостиной, такая смущённая, живая, настоящая. Она уже часть всего этого, понимаешь? Не просто девушка Эдварда. Не просто человек, случайно попавший в нашу странную жизнь. Она уже… наша.       Карлайл чуть смягчился. В его глазах появилась та тихая печаль, которая всегда пугала меня сильнее строгого тона. — Я понимаю. — Тогда почему мне кажется, что все готовы позволить ему её бросить?       Он медленно выдохнул. — Потому что позволить человеку сделать выбор и согласиться с этим выбором — не одно и то же.       Я смотрела на него и знала, что он прав. Ненавидела это. Правота Карлайла часто была не утешительной, а болезненной. Она не закрывала рану, не давала простого выхода, не позволяла красивую злость. Она просто оставляла тебя наедине с тем, что мир сложнее, чем хотелось бы.       Я не выдержала первой и наклонилась к нему, обнимая за плечи. Это вышло неожиданно даже для меня. Без красивой паузы, без слов, без решения. Просто в какой-то момент стоять отдельно стало слишком тяжело. Карлайл тут же обнял меня в ответ, крепко и осторожно одновременно, как умел только он. От него пахло чистой тканью, лекарствами и домом, и этот запах почему-то чуть не выбил из меня всю злость разом. — Если он её сломает, я его прибью, — сказала я ему в плечо. — Постарайся хотя бы сначала поговорить. — Никаких обещаний.       Он тихо усмехнулся, и я почувствовала это скорее грудью, чем услышала. — Я и не ждал другого ответа.       Я отстранилась первой, быстро, будто можно было сделать вид, что никакой слабости не случилось. Карлайл не стал комментировать, за что я была ему благодарна. Он только поправил прядь волос у моего лица и посмотрел с тем самым спокойным теплом, которое всегда делало меня немного младше, чем я хотела казаться. — Иди завтракать, — сказал он. — Эсми будет волноваться, если ты снова попытаешься уйти на одном чае и упрямстве. — Упрямство калорийное. — Нет. — Ты проверял? — Как врач утверждаю.       Я взяла сумку, но у двери он окликнул меня снова: — Мел.       Я остановилась, не оборачиваясь сразу. — Если тебя беспокоит что-то ещё, кроме головы, ты скажешь мне.       Ладонь под рукавом вспыхнула болью так резко, что я едва не сжала зубы. На секунду мне показалось, что он всё понял. Не мог не понять. Это был Карлайл. Он замечал чужую боль по дыханию, по паузе, по тому, как человек держит плечи.       Я повернулась и заставила себя улыбнуться. — Если у меня начнёт болеть душа от школы, это тоже считается?       Он смотрел внимательно, не улыбаясь. — Считается всё. — Тогда готовься к длинному списку жалоб.       Я вышла раньше, чем он успел задать вопрос, на который я не была готова ответить.

***

      Кухня встретила меня запахом тостов, чая и яблочного пирога. Эсми, кажется, решила, что если семья собирается медленно погружаться в эмоциональную катастрофу, делать это нужно хотя бы сытыми. Я была с ней согласна. Пирог не решал проблем, но делал страдание немного менее оскорбительным.       Эсми стояла у плиты в светлом фартуке, Розали сидела за стойкой с журналом, хотя не перевернула страницу с тех пор, как я вошла. Элис держала в руках чашку, к которой даже не притрагивалась, и выглядела непривычно тихой. Эммет крутил яблоко в пальцах с такой сосредоточенностью, будто решал судьбу мира через фрукт.       Эдварда не было.       Его отсутствие сразу ударило в глаза. Пустой стул, пустое пространство у окна, пустота там, где обычно была его напряжённая, слишком красивая фигура. Иногда отсутствие человека занимает больше места, чем он сам. — Доброе утро, милая, — сказала Эсми мягко, но в её голосе была осторожность. — Садись, я приготовила тебе завтрак. — Если это попытка подкупить меня едой, то она работает, — ответила я, опускаясь на стул.       Эммет оживился и наконец отложил яблоко. — Я тоже предлагал подкупить тебя едой, но Роуз сказала, что если я принесу тебе ведро мороженого, Карлайл прибьёт меня медицинской энциклопедией. — Во-первых, не ведро, а контейнер, — сухо сказала Розали, не поднимая глаз от журнала. — Во-вторых, я сказала, что прибью тебя сама. — Видишь, мелкая? Забота. — Мишка, в вашем браке угроза убийства звучит почти романтично, — сказала я, беря вилку. — У нас страсть. — У вас разрушение имущества и сомнительные решения. — Это и есть страсть.       Розали наконец подняла взгляд, и Эммет тут же широко улыбнулся ей самым невинным образом. Она фыркнула, но в её глазах мелькнуло тепло, которое она прятала слишком поздно. Обычно я бы обязательно прокомментировала. Сегодня не стала.       Эсми поставила передо мной тарелку с омлетом, тостами и кусочком пирога. Она задержала руку на моём плече чуть дольше обычного, и я поняла, что она тоже видит слишком много. Не про ладонь, надеюсь. Но про усталость. Про злость. Про то, что я сижу слишком ровно, словно если расслаблюсь, то всё внутри посыплется. — Где Эдвард? — спросила я, не выдержав.       В кухне стало тише. Даже Эммет перестал улыбаться. Элис опустила взгляд в свою чашку, и это движение было таким быстрым, таким виноватым, что у меня внутри всё неприятно сжалось.       Ответила Эсми: — Он уехал рано. Ему нужно было побыть одному. — Обычно, когда в нашей семье кому-то нужно побыть одному, это заканчивается очень плохими решениями. — Мел, — тихо сказала Элис.       Я повернулась к ней. Маленькая, хрупкая, идеальная Элис сегодня выглядела так, будто сама себя держит за края, чтобы не рассыпаться. Её дар всегда делал её сильной в глазах других, но я знала, как жестоко видеть обрывки будущего и всё равно не уметь остановить чужой выбор. — Ты что-то видела? — спросила я.       Она медленно покачала головой. — Ничего ясного. Всё меняется. Его решения… они как будто скользят. Я вижу куски, но они не держатся. — Отлично. Даже будущее решило уйти от ответственности.       Эммет попытался усмехнуться, но вышло плохо. Розали закрыла журнал и отложила его в сторону. — Не начинай с утра. — Я ещё даже не начинала. — Вот именно. Мы все хотели бы дожить хотя бы до обеда.       Я ткнула вилкой в омлет, хотя аппетита почти не было. Еда пахла прекрасно, но внутри всё было стянуто тревогой. Карлайл вошёл на кухню через несколько минут, уже в пальто, готовый ехать в больницу. Его взгляд быстро скользнул по мне, по Эсми, по пустому месту Эдварда. Он ничего не сказал вслух, но между ним и Эсми прошёл короткий, почти незаметный обмен взглядами.       Я его заметила.       И мне это не понравилось.       Завтрак продолжился в странном, натянутом подобии нормальности. Эммет пару раз пытался разрядить обстановку, я отвечала, Розали язвила, Эсми старалась сделать вид, что всё под контролем. Но всё было смещено, как картина, висящая на стене на пару сантиметров криво. Можно не смотреть, можно делать вид, что не замечаешь, но глаз всё равно цепляется.       Когда мы вышли из дома, дождь уже превратился в мелкую холодную морось. Лес вокруг стоял тёмный и мокрый, машины блестели от воды, а воздух пах хвоей и землёй. Я задержалась на крыльце, вслушиваясь в этот привычный шум. Обычно он успокаивал. Сегодня только напоминал, что всё вокруг может оставаться прежним, даже когда внутри уже начинается обвал.

***

      Школа встретила нас своим обычным унылым спектаклем: мокрые куртки, гул голосов, хлопающие дверцы шкафчиков, запах бумаги, дешёвого кофе и дождя, который ученики принесли с собой на волосах и обуви. Люди вокруг жили так, будто вчера никто не падал на осколки, никто не срывался от запаха крови, никто не пытался поставить щит и не почувствовал, как магия рассыпается в руках.       Обычная жизнь была наглой.       Она всегда продолжалась без разрешения.       На уроках я отвечала автоматически. Миссис Честер, кажется, заметила, что со мной что-то не так, и даже один раз не стала добивать дополнительным вопросом. Это было настолько тревожно, что я почти решила проверить, не наступил ли конец света. На математике я смотрела в тетрадь и не понимала ни одной строчки. На истории пыталась записывать даты, но вместо цифр в голове упрямо всплывал прошлый вечер и взгляд Эдварда.       К обеду ладонь жгло сильнее. Я держала её под столом, спрятав в рукав, и старалась не сжимать пальцы. Чем сильнее я нервничала, тем хуже становилось. Магия отзывалась на эмоции, как слишком чувствительный зверь: стоило внутри подняться страху или злости, она начинала метаться под кожей, не находя выхода.       Это было плохо.       Очень плохо.       И снова я никому не сказала.       В столовой наш стол выглядел неправильно. Не просто пустое место Эдварда — к этому я уже почти привыкла за утро. Неправильно было всё: Элис сидела слишком тихо, Джаспера с нами не было, Эммет делал вид, что ему весело, а Розали наблюдала за залом так, будто любой школьник мог оказаться причиной следующей катастрофы.       Белла вошла чуть позже.       Я заметила её сразу. Она двигалась осторожнее, чем обычно, будто каждый шаг приходилось сначала согласовывать с телом. На руке у неё была аккуратная повязка Карлайла, а на запястье — мой браслет. Серебристая цепочка тонко блеснула под холодным светом столовой, и у меня на секунду стало легче на душе. Не потому что браслет мог решить все проблемы. Не мог. Но он был хоть какой-то попыткой удержать её в безопасности, когда всё остальное сыпалось.             Белла подошла к нам с подносом, но перед тем как сесть, взглядом сразу нашла пустое место.       Конечно. — Привет, — сказала она тихо. — Привет, выжившая после дня рождения, — ответила я, стараясь улыбнуться так, будто всё нормально. — Как рука? Ещё при тебе?       Она села рядом с Элис и посмотрела на повязку. — При мне. Карлайл сказал, что всё не так страшно. — Карлайл говорит “не так страшно” даже тогда, когда обычный человек уже пишет завещание. Но если он тебя отпустил, значит, правда ничего критичного.       Белла попыталась улыбнуться. Получилось слабо, но всё-таки получилось. Элис осторожно коснулась её плеча, и в этом движении было столько вины, что Белла сразу повернулась к ней. — Джаспер как? — спросила она.       Элис на секунду закрыла глаза. Когда она снова посмотрела на Беллу, улыбка у неё была хрупкой, почти прозрачной. — Ему тяжело. Он очень винит себя. — Я не злюсь на него, — сказала Белла сразу, почти испуганно. — Правда. Я понимаю, что он не хотел.       Розали подняла на неё взгляд. В её лице не было привычной холодной насмешки. Она смотрела на Беллу внимательно, даже слишком внимательно, будто пыталась понять, откуда в этой хрупкой человеческой девочке столько странного упрямого милосердия.       Эммет тяжело выдохнул. — Он всё равно будет винить себя. Джаспер умеет делать это качественно. — У нас в семье вообще все умеют, — сказала я. — Если бы вина была школьным предметом, Каллены давно открыли бы университет.       Белла посмотрела на пустое место рядом со мной. — Где Эдвард?       Вопрос был тихим. Совсем обычным. Но от него будто воздух над столом стал тяжелее.       Элис опустила взгляд. Эммет потянулся к бутылке с водой и тут же передумал. Розали сложила руки на груди. Белла заметила все эти мелочи, и её лицо стало ещё бледнее. — Он… уехал ненадолго, — сказала Элис. — Куда? — Подумать, — вмешалась я, потому что тишина уже становилась жестокой. — У него, знаешь, трагический внутренний ремонт. Иногда Эдварду нужно уйти в лес, чтобы испортить настроение деревьям.       Белла посмотрела на меня так, что я сразу поняла: не поверила. — Мел.       Я ненавидела, когда она произносила моё имя так тихо и серьёзно. Слишком честно. Слишком беззащитно. Сарказм плохо работал против человека, который смотрел на тебя и просто хотел понять, стоит ли ему бояться. — Он испугался, Белла, — сказала я наконец, выбирая слова осторожнее, чем обычно. — Вчера многое пошло не так. Он винит себя. — Но он злится на меня? — Нет, — ответила я резко, почти перебив. Потом заставила себя говорить мягче: — Нет. На тебя — нет. Даже не думай.       Она опустила взгляд на поднос. Еда там так и осталась нетронутой. — Тогда почему его нет?       Элис осторожно накрыла её руку своей. — Он вернётся.       Я не знала, было ли это обещанием, видением или отчаянной попыткой удержать Беллу от паники. Но Белла кивнула. Не потому что поверила полностью. Скорее потому что ей нужно было хоть что-то, за что можно уцепиться.       Я посмотрела на браслет на её запястье. — Ты его надела.       Белла чуть смутилась и провела пальцами по подвеске. — Да. Он красивый. И… ты вчера сказала про шлем с розовыми наклейками. Я решила не рисковать. — Мудрое решение. Элис уже наверняка мысленно подобрала цветовую палитру. — Не только мысленно, — сказала Элис с попыткой прежней бодрости.       Белла наконец тихо рассмеялась. И на этот короткий момент мне показалось, что день ещё можно спасти. Что Эдвард вернётся, признает, что драматизировал, Белла разозлится, потом простит, а я буду долгие годы припоминать ему, что он заставил меня пережить школьный обед с ощущением похорон.       Наивная, глупая надежда.       Но иногда без неё не получается дышать.

***

      После школы мы ехали домой почти молча. Дождь снова усилился, и дворники размеренно резали воду на стекле, открывая серую дорогу на пару секунд, прежде чем мир опять расплывался. Эммет пару раз начинал говорить, но сам же обрывал себя на полуслове. Элис смотрела в окно. Розали держала руки скрещёнными на груди и выглядела так, будто готова заранее возненавидеть всё, что нас ждёт дома.       Я тоже чувствовала это.       Ещё до того, как мы подъехали, я поняла: разговор будет. Не случайный, не короткий, не из тех, что можно разогнать шуткой. Дом стоял среди мокрых деревьев слишком спокойно. Машина Карлайла была на месте. В окне гостиной горел мягкий свет, хотя день ещё не закончился. И когда я вышла из машины, увидела силуэт Эдварда у окна.       Он был дома.       И это не принесло облегчения.       Мы вошли вместе. В гостиной всё было убрано после вчерашнего праздника. Исчезли свечи, подарки, цветы, осколки вазы, капли крови. Эсми постаралась вернуть комнате прежний уют, но пустое место у низкого столика всё равно бросалось в глаза. Иногда отсутствие следов говорит громче самих следов.       Карлайл стоял у камина. Эсми была рядом с ним, руки сложены перед собой, лицо спокойное и печальное. Эдвард стоял у окна, глядя не на нас, а в лес. Джаспер держался ближе к Элис, но не касался её, словно всё ещё боялся права на утешение. Эммет закрыл дверь за моей спиной, и этот звук показался слишком громким. — Что случилось? — спросила я, хотя уже знала: ничего хорошего.       Карлайл посмотрел на каждого из нас. Он говорил не сразу, и эта пауза была тяжёлой. Не драматичной, не театральной, а взрослой. Такой, в которой человек понимает, что следующие слова изменят дом. — Мы давно знали, что этот момент приближается, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но я слышала в нём усталость. — Я слишком долго работаю в больнице Форкса. Люди начинают замечать, что я не выгляжу старше. Нам нужно уехать.       Слова были ожидаемыми. Логичными. Почти привычными. Мы переезжали много раз. Город за городом, школа за школой, дом за домом. Для Калленов это было частью существования, такой же неизбежной, как пасмурные города и новые документы.       Но в этот раз всё было иначе.       Потому что в Форксе оставалась Белла.       Я не посмотрела на Карлайла. Не на Эсми. Не на Элис, которая сжала пальцы так сильно, что костяшки стали ещё белее. Я смотрела на Эдварда.       Он не поворачивался.       И этого хватило. — А Белла? — спросила я.       Тишина стала плотной, почти осязаемой. Даже дождь за окнами будто отступил куда-то дальше. Эсми закрыла глаза. Эммет едва заметно напрягся. Розали посмотрела в сторону, но не сказала ничего. Карлайл перевёл взгляд на Эдварда.       Значит, отвечать должен был он.       Эдвард наконец повернулся. Его лицо было спокойным до невозможности. Так спокойно выглядят люди, которые уже приняли решение и теперь держатся за него, потому что если отпустят — рухнут. — Я оставлю её в покое, — сказал он. — Дам ей шанс на нормальную человеческую жизнь.       Несколько секунд я просто смотрела на него.       Мне казалось, что я ослышалась. Не потому что не ждала этого. Как раз ждала. Боялась. Но одно дело — представить удар, и совсем другое — почувствовать, как он приходит. — В покое? — переспросила я тихо. Эдвард выдержал мой взгляд. — Да.       Я медленно обошла диван и подошла ближе. Под ногами мягко скрипнула доска, и этот маленький домашний звук почему-то только сильнее подчеркнул, насколько чужим стало всё происходящее. Ещё вчера здесь стоял торт. Белла смущалась. Эммет шутил. Элис сияла. А теперь мой брат говорил о том, что собирается исчезнуть из жизни девушки, которая любила его так, будто сама любовь была единственным способом дышать. — Ты сейчас называешь “покоем” то, что собираешься вырвать ей сердце? — Мел… — Нет. Не “Мел”. Не говори со мной так, будто я ребёнок, который не понимает сложных взрослых решений. Объясни нормально.       Эдвард сжал челюсть. В его глазах была боль, и от этого я злилась ещё сильнее. Боль не делала его правым. Иногда боль просто помогала человеку чувствовать себя благороднее, пока он причиняет её другим. — Рядом с нами Белла в опасности, — сказал он. — Вчера это доказало. — Вчера доказало, что упаковочная бумага может быть оружием, а ты в панике способен оттолкнуть человека сильнее, чем нужно. Это не доказало, что Беллу надо бросить.       Эдвард вздрогнул, будто я ударила его. Я знала, что бью по больному месту. Знала и всё равно не остановилась, потому что он тоже уже ударил — просто сделал это словами, которые собирался сказать Белле. — Джаспер едва не напал на неё, — продолжил он глухо. — Я едва не сломал ей кости, пытаясь защитить. Каждый день рядом со мной для неё риск. — Каждый день жизни — риск. Она может завтра поскользнуться на школьной парковке и разбить голову. Но ты почему-то не предлагаешь запереть её в мягкой комнате. — Это не одно и то же. — Конечно. Там опасность случайная, а тут ты решил стать её судьбой и выбрать за неё.       Он сделал шаг ко мне. Его голос стал ниже, тише, но в нём появилась та ледяная сталь, которую я редко слышала от него в разговоре со мной. — Она человек. Она заслуживает будущего. Университета, семьи, солнца, старения, нормальной жизни без крови, лжи и постоянной угрозы умереть из-за нас. — Она заслуживает выбора, Эдвард. — Она выберет меня. — И это тебя бесит, потому что тогда твоя красивая жертва не получится?       Эсми тихо произнесла моё имя, но я уже не могла остановиться. Во мне поднималось слишком много всего: вчерашняя кровь, пустое место Эдварда за обедом, Белла с браслетом на запястье, Карлайл утром, говорящий, что нельзя владеть чужим выбором. Всё смешалось с моей собственной болью, старой, глубокой, такой давней, что я почти научилась считать её частью себя.       Я знала, что значит любить человека так, что любая опасность рядом с ним кажется приемлемой ценой.       Рикардо.       Имя вспыхнуло в памяти без предупреждения. Не вслух, конечно. Никогда вслух. Но внутри оно прозвучало так ясно, будто кто-то шепнул его мне прямо в ухо. На мгновение перед глазами встал не Форкс, не гостиная Калленов, не лицо Эдварда. Я увидела тёплый вечер в Неаполе, морской воздух, мокрое платье, сильные руки, которые вытащили меня из воды, и голубые глаза, смотревшие на меня так, будто мир на секунду стал проще.       Я бы прошла через что угодно, лишь бы остаться с ним.       Через страх. Через боль. Через проклятье. Через бессмертие, одиночество, тьму. Я стала бы кем угодно, лишь бы ещё раз услышать его голос, почувствовать его ладонь в своей, поверить, что пустота внутри не вечная. Но пустота не исчезла. Она просто научилась молчать, прятаться под сарказмом, под семьёй, под шумом дома, под спорами с Эмметом и заботой Эсми. И теперь Эдвард стоял передо мной и собирался подарить Белле такую же пустоту, уверяя всех, что это милосердие.       Я не могла этого вынести. — Ты вошёл в её жизнь, — сказала я, и голос стал слишком спокойным. — Стал для неё всем. Домом, опасностью, любовью, смыслом. А теперь хочешь исчезнуть и убедить себя, что боль, которую ты оставишь, будет чище, чем опасность рядом с тобой? Нет, Эдвард. Это не благородство. Это трусость, одетая в красивые слова.       Лампа на столике мигнула.       Я заметила это краем глаза, но не сразу поняла. Потом под ногами дрогнул пол — едва ощутимо, как будто дом сделал короткий вдох. Стекло в окне тонко зазвенело. В груди вспыхнул жар, ладонь под рукавом болезненно пульсировала, и я почувствовала, как магия поднимается вместе с гневом, не спрашивая разрешения.       Элис резко шагнула вперёд. — Мел, остановись. — Я стою на месте, — сказала я, не отрывая взгляда от Эдварда. — Не ты.       Её голос дрожал. И вот это впервые пробило злость тонкой иглой. Элис боялась не ссоры. Она боялась меня. Не как врага, нет. Как человека, который теряет контроль и может сам себя разрушить.       Карлайл сделал шаг ко мне. — Мелисса, посмотри на меня.       Я не посмотрела.       Эдвард тоже заметил, что происходит. Его лицо изменилось. На секунду в нём появилось не раздражение и не боль, а тревога. — Ты говоришь так, будто сама никогда не решала за других, — сказал он.       Комната будто исчезла.       Не буквально. Но его слова ударили туда, где у меня не было защиты. В то самое место, где лежала правда о Карлайле, о стёртой памяти, о моём решении защитить его от боли, не спросив, имеет ли он право на эту боль. Эдвард не знал, куда попал. Не мог знать. Но от этого удар не стал слабее.       Магия вспыхнула резко.       На камине с глухим стуком упала рамка. Деревянный пол дёрнулся сильнее, где-то на кухне звякнула посуда. Эсми вздрогнула. Джаспер мгновенно оказался рядом с Элис, закрывая её собой, хотя его лицо всё ещё было измученным после вчерашнего.       Карлайл произнёс моё имя уже иначе: — Мелисса.       В этом голосе было всё: приказ, тревога, просьба. Он видел мою ладонь, даже если я её прятала. Видел, как дыхание стало неровным, как воздух вокруг меня начал дрожать, как в комнате поползло напряжение, не имеющее отношения к обычной ссоре. Он понимал: магия больше не просто отзывается на эмоции. Она срывается.       И именно это окончательно выбило меня из равновесия. — Нет, — сказала я. — Я не могу это выносить.       Я развернулась и пошла к лестнице. Эммет шагнул было наперерез, но остановился, когда я резко подняла взгляд. Мне не хотелось причинять ему боль. Я знала, что не причиню. Но в тот момент даже сама себе не доверяла полностью, и, кажется, он это понял.       Я сбежала вниз, распахнула входную дверь и вылетела на улицу. Холодный дождь ударил в лицо, как пощёчина. Я не остановилась. Пересекла мокрую подъездную дорожку, почти поскользнулась на гравии и нырнула в лес, где ветви сразу сомкнулись за спиной.

***

      Лес принял меня без вопросов.       В этом было его главное достоинство. Он не пытался объяснить, что всё сложно. Не смотрел печально. Не говорил, что любовь не даёт права удерживать. Он просто стоял вокруг — тёмный, мокрый, живой, полный запаха хвои, земли и гниющих листьев. Дождь здесь звучал иначе: не стучал по крыше и стеклу, а шептал в ветвях, срывался с листьев, падал в мох и смешивался с моим дыханием.       Я бежала, пока лёгкие не начало жечь, а ноги не вспомнили, что я всё-таки не вампир. Потом остановилась на небольшой поляне и согнулась, упираясь здоровой рукой в колено. Сердце билось слишком быстро, кровь шумела в ушах. Ладонь горела так сильно, будто я держала её над огнём. — Великолепно, — выдохнула я в мокрый воздух. — Просто великолепно, Мелисса. Семейная беседа прошла отлично.       Я подняла голову. Передо мной стояло старое дерево, покрытое тёмным мхом. В другое время я бы нашла его красивым. Сейчас оно просто оказалось рядом в плохой момент.       Я подняла руку. — Frango.       Сила сорвалась не сразу. Сначала внутри открылась та самая мерзкая пустота, от которой всё тело похолодело. Потом магия рванула наружу слишком резко, криво, без привычной плавности. Толчок ударил по дереву, но вместо того чтобы аккуратно сломать ветку, разорвал кору длинной неровной полосой. Сухая ветвь треснула наверху и рухнула в кусты, подняв брызги дождевой воды.       Я отступила на шаг и уставилась на свою руку. — Да что с тобой не так?       На самом деле вопрос был не к руке.       И не к магии.       Ко мне.       Я стояла посреди леса, мокрая, злая, с больной головой и горящей ладонью, и пыталась разрушать деревья, потому что не могла остановить собственного брата. Прекрасный пример зрелого поведения. Карлайл был бы в восторге. Нет, он не был бы в восторге. Он бы посмотрел так, что я сама легла бы на кушетку и рассказала всё, начиная с первого симптома и заканчивая последним идиотским решением.       Я попробовала поставить щит. Маленький. Просто круг на уровне ладони. Мне нужно было доказать, что вчерашнее — случайность, что кровь, страх и вампирская скорость просто сбили меня, что сила всё ещё моя. — Praesidium, — сказала я тише.       Золотистая плёнка вспыхнула перед пальцами. На секунду я почти поверила. Потом по ней побежали трещины, тонкие, яркие, похожие на разломы в стекле. Щит задрожал, выгнулся и хлопнул воздухом, рассыпаясь обжигающими искрами.       Я резко сжала руку.       Боль была такой сильной, что перед глазами потемнело. — Чёрт.       Дождь тек по лицу, и я не сразу поняла, что это уже не только дождь. Я злилась на Эдварда, на себя, на магию, на весь этот проклятый мир, где люди почему-то постоянно решают, что имеют право причинять боль во имя защиты.       Рикардо снова всплыл в памяти. Не как чёткая картинка, а как ощущение: тёплый голос, смех, рука на моей талии, обещание, в которое я тогда поверила слишком легко. Я ведь тоже когда-то думала, что любовь может выдержать всё. Что если выбрать человека, держаться за него, идти рядом — мир не посмеет отнять его полностью.       Мир посмел.       И пустота осталась.       Она не кричала каждый день. Иногда могла молчать годами, пока я жила среди Калленов, спорила с Эмметом, раздражала Элис, грелась в заботе Эсми и училась называть Карлайла отцом так, будто это не чудо. Но пустота никуда не ушла. Она просто стала частью меня. Тихой комнатой внутри, дверь в которую я старалась не открывать.       Эдвард собирался построить такую комнату внутри Беллы.       И назвать это нормальной жизнью.       Я ударила кулаком по дереву. Не магией, просто рукой. Глупо, больно, бесполезно. Кора царапнула кожу, и ладонь взорвалась жжением. Я зашипела, отступила и прижала руку к груди.       За спиной тихо хрустнула ветка.       Я не обернулась. — Если пришли читать лекцию, я могу сразу упасть лицом в грязь. Так будет быстрее и, возможно, удовлетворит всех участников воспитательного процесса.       Ответила Эсми: — Я бы предпочла, чтобы ты не падала, милая.       Я закрыла глаза.       Вот теперь стало по-настоящему плохо.       Медленно обернувшись, я увидела её у края поляны. Светлое пальто уже намокло, волосы потемнели от дождя, но она всё равно выглядела мягко и тепло, будто принесла с собой кусочек дома даже сюда, в мокрый лес и мой личный эмоциональный развал. Рядом стоял Карлайл. Его лицо было спокойным, но я слишком хорошо знала это спокойствие. Под ним была тревога. Сильная.       Он посмотрел на мою руку.       Я тут же спрятала её в карман.       Карлайл ничего не сказал.       Пока.       Эсми сделала шаг ко мне, но остановилась, когда я напряглась. Она никогда не лезла силой. В этом была её особая нежность: она умела быть рядом, не превращая заботу в клетку. — Мел, — сказала она тихо. — Пойдём домой. — Чтобы я спокойно посмотрела, как все собирают вещи и делают вид, что мы никого не бросаем?       Эсми вздрогнула. Едва заметно, но я увидела, и вина тут же ударила в грудь. Я не хотела ранить её. Из всех людей в этом доме она меньше всего заслуживала мою злость. Но злость уже нашла дорогу наружу, а остановить её было так же трудно, как остановить треснувшее стекло. — Мы не бросаем Беллу, — сказал Карлайл.       Я посмотрела на него. Дождь стекал по его волосам и воротнику, но он даже не моргнул. Врач, отец, глава семьи. Мужчина, который всегда выбирал спокойствие, потому что кто-то должен был оставаться устойчивым, когда остальные рушатся. — Нет, — сказала я. — Вы просто уезжаете и называете это иначе.       Он принял удар молча.       Эсми обняла себя руками. — Нам всем больно от этого. — Белле будет больнее. — Возможно, — ответила она почти шёпотом.       Это было честно. Больно, но честно. Эсми не сказала, что Белла забудет. Не сказала, что время всё вылечит. Не стала оборачивать чужую боль в красивую ложь. И именно поэтому я не смогла злиться на неё так сильно, как хотела. — Тогда почему? — спросила я. — Почему вы все позволяете ему это сделать?       Карлайл сделал шаг ближе. Не резко, не угрожающе. Но я всё равно почувствовала, как внутри сжалась защита. — Потому что мы можем не соглашаться с решением Эдварда, но не можем заставить его остаться с Беллой. — Можете. — Не так, как ты хочешь. — А как я хочу?       Он смотрел прямо, и от его взгляда невозможно было спрятаться. — Силой. Давлением. Виной. Запретом. Любым способом, который не даст ему уйти.       Я отвернулась.       Иногда Карлайл был невыносим именно потому, что видел правду без жестокости. Если бы он обвинял меня, я могла бы злиться. Если бы кричал, я бы кричала в ответ. Но он просто называл вещи своими именами, и от этого внутри становилось пусто. — Он тоже давит, — сказала я. — На Беллу. На всех нас. Он уже решил за неё. — Ты права.       Я резко посмотрела на него.       Карлайл не отвёл глаз. — Ты права, Мелисса. Он решает за неё. И я не считаю это честным. Но если ты сейчас попытаешься исправить его ошибку своей болью, ты сделаешь хуже. Для Беллы. Для себя. Для всех. — Я должна просто смотреть? — Нет. Ты можешь говорить. Можешь спорить. Можешь не соглашаться. Но ты не можешь заставить любовь быть такой, какой хочешь её видеть.       Я горько усмехнулась. — Какая удобная беспомощность.       Эсми подошла ближе. На этот раз я не отступила, и она осторожно коснулась моего плеча. — Это не беспомощность, милая. Это граница.       Мне хотелось сказать, что границы хороши, когда за ними не стоит человек с разбитым сердцем. Хотелось сказать, что вся их взрослая мудрость сейчас выглядит как аккуратное оправдание трусости. Но Эсми смотрела на меня с такой болью, что слова не вышли.       Карлайл заметил, как я держу руку в кармане. — Покажи ладонь. — Нет.       Ответ вылетел слишком быстро.       Его лицо стало строже. — Мелисса. — Я сказала нет.       В воздухе между нами натянулась новая нить. Эсми замерла, переводя взгляд с него на меня. Карлайл не сделал ни одного резкого движения, но я почувствовала, как изменилось его внимание. До этого он говорил с дочерью, которая злится. Теперь перед ним была пациентка, скрывающая симптом, и отец, который понял это окончательно. — Магия снова среагировала? — спросил он тихо.       Я сжала зубы. — Сейчас не об этом. — Именно об этом. — Нет, пап. Сейчас о том, что Эдвард собирается бросить Беллу. — А ещё о том, что ты теряешь контроль, когда злишься, и скрываешь физическую реакцию магии после вчерашнего сбоя.       Вот оно.       Я почувствовала себя пойманной. Не потому что он кричал или давил. Потому что сказал всё слишком точно. Эсми тихо вдохнула, её пальцы на моём плече дрогнули. — Я справлюсь, — сказала я.       Карлайл смотрел на меня так, будто слышал эту фразу слишком много раз и ни одной не верил полностью. — Я знаю, что ты привыкла справляться одна. Но это не значит, что ты должна продолжать.       На секунду мне захотелось рассказать. Показать руку, сказать про жжение, про пустоту, про щит, который треснул в воздухе. Но вместе с этим поднялся другой страх: если я признаю, что магия меня не слушается, это станет настоящим. Пока я молчу, можно делать вид, что всё под контролем.       Я убрала плечо из-под руки Эсми и отошла на шаг. — Пойдём домой, — сказала я глухо. — Вы же за этим пришли.       Карлайл не стал заставлять меня показывать ладонь прямо там, под дождём. Но его взгляд обещал, что разговор не закончен. И я знала: рано или поздно он вернётся к этому. Карлайл мог быть мягким, но не был слабым. Если он считал, что со мной что-то опасное, он не отступал.       Мы шли обратно молча. Эсми рядом, Карлайл чуть позади, будто давал мне пространство, но не выпускал из поля зрения. Дождь промочил одежду, волосы липли к щекам, ботинки утопали в мокрой земле. Я возвращалась домой, хотя всё внутри сопротивлялось этому слову.       Дом.       Странно, как быстро место, где тебя любят, может начать казаться комнатой, где все решили не слышать то, что для тебя очевидно.

***

      Когда мы вернулись, Эдварда дома не было.       Я поняла это сразу, едва переступила порог. В доме было тихо, но не так, как утром. Это была тишина ожидания. Элис сидела на диване, сжав руки на коленях. Джаспер стоял позади неё, и вина на его лице стала ещё тяжелее. Розали была у окна. Эммет ходил по гостиной, что для него уже означало почти панику. — Он поехал к ней? — спросила я.       Никто не ответил.       Ответ был в их молчании.       Я поднялась наверх, не говоря больше ни слова. На этот раз никто не попытался остановить меня. Может, Карлайл понимал, что если сейчас тронет меня, я снова сбегу. Может, Эсми просто не хотела добавлять боли. А может, все устали от того, что любое слово сегодня превращается в нож.       Я закрыла дверь своей комнаты и повернула ключ в замке.       Комната встретила меня привычным беспорядком: книги на тумбочке, сброшенный утром плед, старая чашка, фотографии на стене. На одной из них мы все стояли на Аляске, в снегу, обнявшись и улыбаясь. Я была между Карлайлом и Эдвардом. Эдвард тогда положил руку мне на плечо и смеялся над чем-то, что сказал Эммет. Я помнила тот день плохо в деталях, но хорошо в ощущении: холодный воздух, белый снег, мамин смех, чувство, что мы вечные и поэтому ничто не может нас разрушить.       Глупая мысль.       Вечность не защищает от потерь. Она просто даёт больше времени их носить.       Я подошла к столу, сняла мокрую куртку и наконец вытянула больную руку из рукава. Ладонь выглядела хуже, чем утром. Красные линии стали темнее, а под кожей тонко мерцала золотистая дрожь, похожая на трещины в стекле. Я сжала пальцы в кулак, и боль резанула так резко, что пришлось опереться о стол. — Не сейчас, — прошептала я. — Пожалуйста, не сейчас.       Но магия не слушала просьбы. Она всегда была частью меня, но сейчас казалась чужой. Слишком живой. Слишком нервной. Будто во мне сидело что-то раненое и злое, готовое броситься на любую эмоцию.       Я опустилась на стул и закрыла глаза.       Что делать?       Уехать вместе с ними? Сидеть в машине, пока Форкс останется позади, а Белла будет где-то там, в своём доме, с пустотой вместо объяснения? Делать вид, что решение Эдварда — это просто его выбор, а не нож, который он оставит у неё под рёбрами? Позволить всем говорить о нормальной жизни, хотя я знала, что нормальность после такой потери не возвращается прежней?       Я снова вспомнила Рикардо.       Не хотела, но память редко спрашивала разрешения. Я вспомнила, как когда-то верила, что если любовь настоящая, то можно выдержать всё. Любую опасность, любое испытание, любую цену. Я бы стала чудовищем, святой, проклятой, кем угодно, если бы это означало быть рядом с ним. И когда его не стало, мир не рухнул красиво. Он просто продолжил существовать, нагло и спокойно, а внутри меня осталась дыра, которую никто не видел.       Такую дыру Эдвард собирался оставить Белле.       Нет.       Я не могла сидеть.       Я вскочила, схватила сухую куртку и ключи от машины. Голова тут же отозвалась болью, но я проигнорировала её. Ладонь жгло, но я сжала ключи крепче, будто металлические зубцы могли удержать меня от того, чтобы окончательно разлететься на куски.       Я спустилась вниз быстро, почти бегом.       Эдвард уже вернулся.       Он стоял в гостиной у входа, и по его лицу я сразу поняла: всё случилось. Не нужно было спрашивать, не нужно было слышать подробности. Пустота в его глазах была той самой, которую оставляют после себя сделанные непоправимые вещи.       Но я всё равно спросила: — Ты поговорил с ней?       Он повернулся ко мне. Его лицо было слишком белым, даже для вампира. — Да. — Что ты ей сказал?       Он молчал.       Я сделала шаг ближе. В руке звякнули ключи. — Эдвард. Что ты ей сказал? — То, что было нужно, чтобы она отпустила меня.       Эсми закрыла глаза. Элис резко отвернулась. Эммет выругался себе под нос, тихо, но я услышала. Карлайл стоял у камина, и его лицо стало жёстче, хотя голос он пока не подал.       Я смотрела на Эдварда и чувствовала, как внутри поднимается новая волна злости. Не яркая, как прежде, а тёмная, густая, почти холодная. — Ты сказал ей, что не любишь её?       Эдвард не ответил.       И этого было достаточно.       Я коротко рассмеялась. В этом звуке не было ничего живого. — Невероятно. — Мел… — Нет. Не смей произносить моё имя так, будто это я сейчас сделала что-то чудовищное.       Я пошла к двери. Эдвард оказался передо мной быстрее, чем я успела моргнуть. Он не схватил меня, не коснулся, просто встал на пути. Но этого хватило, чтобы вся моя злость сфокусировалась на нём. — Отойди, — сказала я. — Ты не поедешь к ней.       Голос у него был тихим, но твёрдым.       Я посмотрела на него снизу вверх и почти спокойно спросила: — Правда? И кто меня остановит?       Эммет шагнул ближе, но Розали поймала его за руку. Джаспер напрягся. Элис прошептала моё имя. Карлайл внимательно следил не только за мной, но и за воздухом вокруг. Я знала, что он ждёт малейшего признака срыва магии.       Он был прав ждать.       Пальцы на больной руке дрожали вокруг ключей. Металл нагревался в ладони. — Если ты сейчас приедешь к Белле, — сказал Эдвард, — ты сделаешь хуже. — Хуже, чем сказать ей, что она тебе не нужна? Сложная задача, но я могу попробовать.       Он вздрогнул. — Она должна поверить. — Во что? Что ты жестокий лжец? Поздравляю, убедительно сыграл. — Мелкая, — осторожно начал Эммет. — Не сейчас, Мишка.       Он замолчал. И это было почти страшно. Эммет обычно не умел молчать, когда семья разваливалась. Он шутил, спорил, лез между всеми руками и плечами, пытался отвлечь, разозлить, рассмешить. Сейчас же он просто смотрел на меня с такой беспомощностью, что сердце кольнуло даже сквозь злость.       Эдвард продолжал стоять у двери. — Белла должна жить дальше. — Она должна сама решать, как ей жить. — Она выбрала бы меня. — Да. Потому что любит тебя. И это её право. — Она не понимает, от чего я пытаюсь её спасти. — А ты не понимаешь, что уже сделал с ней.       Его лицо исказилось. — Я знаю, что сделал. — Нет, не знаешь. Ты сейчас стоишь здесь, в доме, полном людей, которые всё ещё любят тебя, даже когда ты ведёшь себя как идиот. А она там одна. С твоей ложью. С мыслью, что её просто перестали любить. Ты хоть представляешь, что это делает с человеком?       Он закрыл глаза. — Она переживёт.       Я застыла.       Эти слова прозвучали не жестоко. В этом и была их настоящая мерзость. Он сказал их так, будто молился, чтобы они оказались правдой. Будто если произнести достаточно тихо, мир согласится и действительно позволит Белле пережить. — Ты не имеешь права так говорить, — сказала я. — Не ты. Не после того, как сам стал причиной этой боли.       Карлайл вмешался: — Мелисса, достаточно.       Я резко повернулась к нему. — Нет. Не достаточно. — Ты не поможешь Белле, если поедешь к ней в таком состоянии. — А в каком состоянии мне нужно быть, чтобы иметь право не бросать человека?       Эсми тихо произнесла: — Никто не хочет бросать Беллу.       Я посмотрела на неё, и злость на секунду дрогнула, потому что в её голосе была настоящая боль. Но боль не отменяла поступка. Не отменяла решения, которое все они уже почти приняли. — Мам, вы уже это делаете.       Эсми побледнела.       Эдвард сделал шаг ко мне. — Я хочу дать ей нормальную жизнь. Без нас. Без опасности. Без выбора между человеческим будущим и чудовищем. — Она не просила тебя освобождать её. — Потому что любит меня. — Именно! — Я почти выкрикнула это, и окна в гостиной тонко задрожали. — Она любит тебя, Эдвард. Не твою красивую идею о нормальной жизни. Не пустоту, которую ты собираешься оставить ей вместо себя. Тебя. И если ты уходишь, ты обязан хотя бы не лгать ей о том, что чувствуешь. — Правда не даст ей отпустить. — Ложь не даст ей исцелиться. — Она сможет жить дальше. — Ты не знаешь этого!       На этот раз воздух дрогнул сильнее. Ключи в моей руке стали горячими, я вскрикнула от неожиданной боли и разжала пальцы. Они упали на пол с резким металлическим звоном. В камине вспыхнула искра, хотя огонь там едва тлел. Элис вскочила, Джаспер поймал её за плечо, Эммет инстинктивно двинулся ко мне, но остановился под взглядом Карлайла.       Карлайл подошёл ближе. Очень медленно. — Мелисса, дай мне руку. — Нет. — Сейчас.       В его голосе не было злости. Но там был приказ. Не тот, которым унижают. Тот, которым останавливают человека на краю обрыва.       Я отступила. — Не надо делать вид, что проблема во мне. — Проблема не только в тебе, — сказал он. — Но сейчас твоя магия реагирует на каждую эмоцию, и ты это скрываешь.       В комнате стало тихо.       Эдвард резко посмотрел на мою руку. Эсми прикрыла рот ладонью. Элис побледнела ещё сильнее. — Что? — спросил Эммет глухо.       Я почувствовала себя преданной. Хотя Карлайл просто сказал правду. Ту самую, которую я прятала с утра, потому что не могла вынести ещё одного повода для всеобщей тревоги. — Это неважно, — сказала я. — Важно, — ответил Карлайл. — И ты знаешь это. — Не сейчас. — Именно сейчас, потому что ты теряешь контроль. — Я не теряю контроль!       Лампа за моей спиной мигнула и погасла.       Все посмотрели на неё.       Я сжала зубы. — Очень убедительно, — тихо сказала Розали. — Не начинай, — бросила я.       Карлайл оказался рядом, но не коснулся меня. Только стоял на расстоянии вытянутой руки, его взгляд был твёрдым и внимательным. — Мелисса, я понимаю твою боль. Я понимаю, почему ты хочешь поехать к Белле. Но сейчас ты не в состоянии помочь ей. — А он был в состоянии ломать её жизнь? — Нет, — сказал Карлайл.       Эдвард опустил взгляд.       Я замерла. Ответ был неожиданным. Честным. Но он не помогал. — Тогда почему вы все стоите здесь и принимаете это?       Карлайл медленно выдохнул. — Потому что это отношения Эдварда и Беллы. Мы можем не соглашаться. Можем говорить с ним, спорить, пытаться удержать от ошибки. Но мы не можем прожить их отношения за них и не можем силой заставить его остаться.       Я смотрела на отца и не узнавала его. Не потому что он сказал что-то жестокое. Как раз наоборот — он говорил разумно. Взросло. Спокойно. И именно это было невыносимо. Мне хотелось, чтобы он разозлился, чтобы запретил, чтобы сказал Эдварду: “Ты не посмеешь”. Хотелось, чтобы отец стал стеной между Беллой и болью. А он стоял между мной и моей яростью. — Ты серьёзно? — спросила я. — Он уже прожил её выбор за неё. Уже решил, что ей будет лучше без него. Уже солгал ей в лицо. Но я не могу поехать и сказать ей, что она не сошла с ума? Что это не потому, что она недостаточно хороша? Что её не перестали любить за одну ночь?       Карлайл выдержал мой взгляд. — Если ты поедешь сейчас, ты сделаешь это из собственной боли и злости.       Слова попали слишком точно.       Я ненавидела, что он был прав хотя бы частично. Потому что да, я хотела к Белле. Хотела обнять её, сказать правду, разрушить ложь Эдварда, удержать её от той пустоты, которую знала сама. Но хотела я этого не только ради неё. Ради себя тоже. Ради той девочки во мне, которая когда-то осталась с пустыми руками и не смогла вернуть человека, за которого отдала бы всё.       Элис подошла ближе, осторожно, будто боялась, что я снова сорвусь. — Мел, я тоже люблю Беллу, — сказала она почти шёпотом.       Я повернулась к ней. — Тогда почему ты молчишь?       Она отшатнулась так, будто я ударила её. И в ту же секунду мне стало стыдно. По-настоящему стыдно. Но злость не дала извиниться. Она держала меня за горло, заставляя говорить дальше. — Почему все молчат?       Розали поднялась с дивана. Она выглядела холодной, но голос у неё был неожиданно тихим. — Потому что иногда человеческая жизнь действительно лучше без нас.       Я медленно посмотрела на неё. — Даже если этот человек уже любит нас?       Розали сжала губы. В её глазах мелькнула старая боль, та, которую она редко позволяла кому-либо видеть. — Особенно тогда.       Я оглядела их всех. Эсми с мокрыми от слёз глазами, которые не могли пролиться. Элис, которая прижимала руку к груди, будто там болело. Джаспера, который стоял рядом с ней и выглядел так, словно вчерашний срыв навсегда лишил его права возражать. Эммета, беспомощно сжавшего кулаки. Розали, которая прятала боль за холодной логикой. Карлайла, который смотрел на меня с тревогой и твёрдостью одновременно. Эдварда, уже разрушенного собственным решением, но всё равно стоящего на своём.       Они все любили Беллу.       И всё равно отпускали её в эту боль.       Я поняла, что стою одна.       Не буквально. Они были рядом, передо мной, вокруг меня, в доме, который я любила. Но в этом решении я была одна. И от этого стало так холодно, что даже магия внутри на секунду притихла. — Ты просишь нас всех стать соучастниками твоей лжи, — сказала я Эдварду.       Он едва заметно покачал головой. — Я прошу дать ей шанс. — Нет. Ты просишь нас не мешать тебе бросить её.       Слово повисло в воздухе тяжело и окончательно.       Бросить.       Никто не поправил.       Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Сердце стучало слишком громко, ладонь горела, голова ныла, но внутри вдруг стало странно спокойно. Не хорошо. Не легче. Просто вся ярость собралась в одну тонкую линию, за которой уже не было крика. — Белла тоже стала частью семьи, — сказала я. — А мы все решили её бросить.       Эсми закрыла глаза. Эммет сделал шаг ко мне, но я подняла руку, останавливая его. — Не надо, Мишка,- произнесла я тихо,- Вы просто не понимаете, что убиваете ее.       Он замер. Впервые за долгое время на его лице не было ни шутки, ни привычной бравады. Только боль.       Я развернулась и пошла к лестнице. Никто не пошёл следом. На середине пролёта Эдвард тихо произнёс: — Мелисса…       Я остановилась, но не обернулась. — Не смей, — сказала я. — Просто не смей.       Я поднялась наверх, вошла в комнату и закрыла дверь. На этот раз хлопок получился таким громким, что в коридоре дрогнула рамка с фотографией. Я повернула ключ в замке, подошла к столу и посмотрела на свою ладонь.       Красные линии под кожей мерцали тонким золотым светом.       Я сжала пальцы в кулак. Боль была резкой, живой, почти честной. Она не врала, не притворялась защитой, не называла предательство милосердием. Просто болела.       Внизу было тихо.       Слишком тихо для нашего дома.       Я прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Семья всё ещё была там, за стенами, подо мной, в гостиной. Люди, которых я любила больше собственной жизни. Отец, мать, братья, сёстры. Мой дом.       Но впервые за долгое время между нами появилась дверь, и я не знала, кто из нас первым сможет её открыть.