Лисьими тропами

— Мам, скажи честно, ты ведь отца не любила? Цири вздрогнула. Вздрогнула, но не повернула головы, чтобы он не видел выражения ее лица. Ощутила, как кровь отхлынула от щек, как похолодели кончики пальцев. Наконец совладав с чувствами, она открыла рот, чтобы ответить, и услышала, как сильно ее выдает голос. — С чего такие вопросы? И почему именно сейчас? — Потому что отца больше нет и незачем бояться, что он может услышать… Почему ты молчишь? Ты ведь не плачешь, нет? — Нет, — тон ее голоса выровнялся, и в нем послышались холодные нотки. — Вот именно. Я видел тебя, когда ты получила известие о его смерти, и не заметил в тебе ни тени грусти. Мне даже показалось, словно ты испытала облегчение, когда узнала… Цири оперлась рукой о подоконник и прикрыла глаза. — Ты напрасно думаешь, что я не… не любила его. Любила. По-своему. — Но что-то я не вижу, чтобы ты была в трауре. — А в чем же я? — Одежда тут ни при чем, и ты это знаешь. Словно очнувшись ото сна, Цири резко обернулась. — Ты устраиваешь мне допросы, сын? С каких это пор? — Я уже давно не мальчик, мам. Я долго молчал, но теперь я хочу знать. Ее глаза сверкнули, а губы сжались в тонкую полоску. В этот момент он в очередной раз подумал про себя, насколько же она красива. Все еще красива, несмотря на отметившие ее лицо морщинки. Намного привлекательней тех местных девушек, которые заигрывали с ним в последнее время. Цири вздохнула. — Что ты хочешь знать? — Я хочу знать про ту брошь, что ты хранишь в магически запечатанной шкатулке. — Очень интересно: а откуда же тебе про нее известно, если шкатулка, как ты говоришь, магически запечатана? — Я видел один раз, как ты ее открывала. — Так ты за мной подглядывал? — Нет, мам! Это была случайность. — Допустим. — Так ты расскажешь, чья она? Точней, я знаю чья… Цири отвела взгляд. Уголки ее губ дрогнули. — А раз знаешь, зачем спрашиваешь? — Я знаю только имя. Ты всякий раз напрягаешься, когда его слышишь. Это он… это из-за него ты так? В груди у Цири кольнуло. Она снова отвернулась к окну. Чтобы он не видел, как тяжело ей сдерживаться. Но так ведь и должно быть: она в трауре, она должна плакать. — Брошь принадлежала Аваллак’ху, как ты, наверно, догадался. Я забрала ее себе перед тем, как его… когда видела его в последний раз. — Он ведь… то есть он… — Да, он умер. Давным-давно. — Я слышал. При странных обстоятельствах, как говорят. По щеке Цири скатилась слеза. — Может, для кого-то эти обстоятельства и были странными, но только не для меня. Аваллак’х погиб, потому что никак не хотел расстаться со своим прошлым. Всю жизнь он страстно желал с ним встретиться. И встретился. Это его и погубило. «А я ему в этом помогла». — Прошлое его убило? Это как?

***

Если бы Аваллак’ха спросили, о чем он больше всего жалеет в жизни, ответ его был бы таков: о том бессмымсленном акте мести, который он совершил когда-то давном-давно по отношению к Ларе Доррен аэп Шиадаль. Кроме него, о том жестоком деянии никто не знал, и знающий был единственным, кто мог бы исправить ошибку. То есть нет, уже не единственным: ему пришлось рассказать все Цири, чтобы она могла ему помочь. Цири… На прощание она поблагодарила его за все то, чему он ее научил. Не знала, глупая, что научила его гораздо большему. Не знала о том, что он никогда и ничего не мог ей дать: все знание и вся сила всегда были с ней и открылись бы ей: иногда постепенно, капля за каплей, иногда стихийно, с жертвами и колоссальными разрушениями. Но на то она и Владычица Времени и Пространства: для такой нужен простор и возможность совершать ошибки. Когда же пришел час, они расстались, знающий и ведьмачка. Расстались, довольные плодами их сотрудничества, но уставшие от недосказанности и неопределенности в их отношениях. Тогда Аваллак'х решил, что пора покончить с томившим его уже давно желанием, выкинуть из головы ту блажь, которая заставляла его краснеть и отводить взгляд. Соблазн был велик: всеми правдами и неправдами оставить Цири при себе, растянуть период ее обучения до бесконечности, увести ее в отдаленнейший из миров, где им никто не помешает. Стать для ведьмачки не только другом. Завладеть ее мыслями, прокрасться в сердце. Овладеть ее телом, оставить на нем печать своего присутствия. Заставить Цири отдать ему Ларин долг. В двукратном размере. А лучше трехкратном. Воздвигнуть вокруг ведьмачки стену, чтобы никто не смел на нее, на Цири, покуситься… Блажь. Все блажь. Цири и так сделала миру самый большой подарок, который только могла. И не только миру. Лично Кревану она указала на дверь, за которой многие столетия томился во тьме дух Лары Доррен. Там, куда Аваллак’х самолично отправил монаду своей несостоявшейся жены, когда узнал о ее связи с dh'oine. Он вычеркнул ее имя из рода aen Elle, закрыв для нее путь на Авалон. Отослал в никуда и почти сразу пожалел об этом. А когда попытался исправить ошибку, оказалось, что отыскать ее дух он уже не в силах. Но Цири смогла, потому что отыскать Старшую Кровь может только Старшая Кровь. Только отыскать. Вернуть должен тот, кто изгнал. Оставалось лишь завершить начатое. Духи, извлеченные из бездны, жестоки и беспощадны, потому что страдают, как никто другой в мироздании. Это Аваллак’х знал. Также он знал, что всякому страданию должен прийти конец. И все же, когда из тьмы выступила до боли знакомая, но страшная фигура, знающий испугался и отпрянул. — Лара, прости меня, если сможешь. Я тогда не понимал, что делал. Прости. Я искуплю свою вину. Измученный дух склонил голову на бок и посмотрел на знающего ничего не выражающим взглядом. И промолчал, но молчание это было красноречивее любых слов. «Тьма отступит и отпустит, но для этого нужен свет. Очень много света. Света жизни». Лара протянула призрачную руку к горлу знающего. Аваллак’х закрыл глаза и в последний раз подумал о Цири.

***

«Галахад умер», — подумала Цири с облегчением. Ей было жаль мужа, и она действительно его любила, по-своему. Но теперь, когда его не стало, Цири была свободна, потому что больше ничего и никому была не должна. Теперь она могла спокойно исполнить свой долг Владычицы Времени и Пространства. Долг ведьмачки, ученицы и, наконец, долг любящей женщины: извлечь из тьмы и забвения душу того, кого так и не смогла забыть. Того, чью душу не нашла на Авалоне. Цири, может быть, и повременила бы еще, если бы только сын ее не был бы сыном Галахада. А так… Заперев дверь на ключ, Цири отбросила его в угол комнаты. Стукнувшись о стену, он упал на пол и закатился под кровать. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Цири размяла кисти рук. Сосредоточилась. Дух выплыл из темноты беззвучно и протянул к ней призрачную руку. При виде его Цири содрогнулась, но не отослала его обратно. Коснулась пальцами его пальцев. — Прости меня. Прости, если сможешь. Я не оставлю тебя там. Пойдем со мной. Я отведу нас на Авалон.

***

Если ты это читаешь, вероятно, на этот раз я зашла слишком далеко и не вернулась. Прости, родной, но я не могла поступить иначе. А кроме того, ты же знаешь, как это бывает: еще ни одна владычица пространства и времени не умерла в своей постели просто от старости. Люблю тебя, Мама.

***

— Ты так давно молчишь. О чем ты думаешь, Цири? Аваллак’х лежал на траве, сложив руки на груди, а голова его покоилась у Цири на коленях. Глаза он не открыл, но мягко улыбался, из чего Цири сделала вывод, что ее манипуляции с его волосами знающему нравились: она заплетала ему косички. Чтобы затем их расплести и заплетать снова. — Никак не могу привыкнуть к твоему новому лицу. Вот уж никогда бы не подумала, что увижу тебя совсем молодым. Я бы сказала, до безобразия юным. Это никак не вяжется с твоим званием Saevherne. — А я и не Saevherne. Я уже давно ушел на заслуженный покой. Так тебе не нравится мое лицо? Он открыл глаза, и Цири улыбнулась. — Не нравилось бы, я бы не смотрела. А тебя смущает мое внимание? — Мне оно льстит. Смотри, сколько хочется. У нас впереди пропасть времени.