Глава девятая
21 ноября 2018 г., 13:45
— Мустафа, ты лишился разума! — кричала Махидевран, что только было мочи. — Это невозможно!
Восшествие нового султана на трон не принесло во дворец покоя, а лишь положило начало новой смуте. Махидевран была вне себя от ярости, а Хюррем и Михримах рыдали во весь голос, запертые каждая в своих покоях. Тьма и страх вновь окутали великий дворец погребальным саваном.
— Нет, сын, ты не можешь взять в свой гарем Хюррем! Не можешь! — султанша едва ли не билась в припадке. — Согласно обычаям, она должна быть сослана в старый дворец, а твои братья — Ибрагим и Джихангир — должны быть отправлены на казнь во имя сохранения порядка.
— Что вы говорите, матушка, — лицо молодого повелителя тотчас почернело от злобы, — вы хотите, чтобы я смерти предал больного ребёнка и младенца? Да вас ли я слышу?
— Пойми, сынок, но таков закон… Ты…
Мустафа вытянул руку вперёд, не дав матери договорить. Он отныне не просто шехзаде — он повелитель мира, и теперь не он будет слушать матушку и визиря, с этой минуты они будут слушать его.
— Теперь я здесь закон. Теперь мне принадлежит этот дворец, этот трон и власть. Как я скажу, так и будет. Отныне вы, матушка, Валиде-султан. Михришах — моя Хасеки. Сулейман и Ахмед — мои наследники. Но прошу вас усвоить: Хюррем не будет сослана, а её сыновья не будут казнены.
— Народ будет недоволен, — тихо проговорила Махидевран в надежде, что её последний аргумент хоть немного вразумит сына. — Разгневанный народ, сынок, страшнее адского пламени.
— С недовольными я разберусь сам, — проговорил Мустафа, выходя из покоев матери, но вдруг обернулся. — Да, и сегодня ночью пришлите в мои покои Хюррем…
Как только за сыном закрылась дверь, султанша рухнула на колени и в голос зарыдала. Вот они — покои Валиде Султан, и нет отныне в огромном гареме женщины выше неё по положению. Она наконец дождалась власти, о которой так грезила много лет, но отчего-то она не принесла ей сладости, а лишь горчила на губах остатками слёз.
Хюррем, снова змея Хюррем, она будто бы послана ей карой Всевышнего! Сначала она отобрала у неё любовь султана, затем околдовала сына...
Теперь султанша сидела на полу и, захлёбываясь в рыданиях, не верила в то, что когда-нибудь её взору откроются сады Эдема. Русская рабыня давно лишила её рая, и чтобы справиться с ней, никакой власти не хватит.
***
Пока Махидевран рыдала в своих покоях, притихшая Хюррем всё ждала, когда к ней войдут слуги. Наконец дверь распахнулась, и на пороге комнаты возникла её верная Фахрие. Султанша тут же бросилась к ней и ухватилась за руку, словно тонущий за соломинку. — Фахрие, как мои дети? — дрожащим голосом спросила Хюррем. Её взгляд был полон боли и отчаяния. Она уже несколько дней была заперта в покоях и не знала, что происходит в стенах дворца и за их пределами, что сулит ей, её детям и народу новая власть. Слуги приносили ей еду, но подносы оставались нетронуты, во рту госпожи не было и куска хлеба, она совсем не спала. Ведь, стоило ей только закрыть глаза, как она видела палачей, что затягивают шёлковый шнурок на шеях наследников свергнутого султана. — Фахрие, как мои шехзаде, они живы? — спрашивала Хюррем, а сама боялась услышать ответ. — Живы, госпожа, они сейчас в диванных покоях, с ними Эсма-хатун, — сообщила служанка. На госпожу было больно смотреть. — Вам нужно поесть, госпожа, вы нужны своим детям, — Фахрие надеялась, что хотя бы так она уговорит султаншу хоть немного поесть. Тревога отступила, но через мгновение вернулась с новой силой — если её дети живы сегодня, то это не значит, что их не убьют завтра... — Фахрие, ты по-прежнему верна мне? Или перешла на сторону предателей? Хюррем с мольбой взглянула на свою верную рабыню. Когда-то и она была такой же рабыней и обязана была служить господам. Она делала всё возможное и невозможное, чтобы взойти на вершину власти. Она отнимала и даровала жизни, лгала и плела интриги, несколько раз едва не лишилась жизни и короны, но всё ж смогла подняться до небывалых высот. Жаль, никто не сказал ей, что все разговоры о райских кущах — сказки. Что в любое мгновение вершина власти обернётся твоей могилой, а алмазный венец вопьётся в виски острыми иглами. Так, может, Сады Эдема, к которым она так стремилась, ступая по раскалённым углям, не более чем мираж? И доля рабов иной раз лучше доли господ, и она делала всё это зря? Через мгновение морок спал, Хюррем тряхнула головой. Нет, не зря. Она всё делала ради любви, а значит, не зря. Сулеймана нет, а любовь жива — осталось сделать последний шаг. — Так ты верна мне? — снова повторила султанша. — Конечно, госпожа, — рабыня безропотно кивнула, — я жизнь отдам за вас. — Яд, достань мне яд, Фахрие, — женщина на мгновение замолкла, — и устрой встречу с детьми. Рабыня была растеряна, но не удивлена. О любви Роксаланы к османскому султану давно уже слагают легенды, передавая из уст в уста, и как сказку рассказывают детям. Эта история и должна была окончиться так — ради любви всесильная госпожа последует хоть в ад за своим повелителем, он был её миром, и без него ей и жизнь ни к чему, тем более девушка хорошо запомнила рассказ Афифе-хатун о том, как однажды Хюррем Султан чуть было не испила яду... Сердце обливалось кровью, но служанка понимала, что склянка яда, пожалуй, лучшее, что она может сделать для своей госпожи. — Не печальтесь, моя госпожа, я сделаю, что смогу. Едва служанка успела вымолвить эти слова, как в покои вошла Назлы. По лицу рабыни было видно, что она принесла с собой очень дурные вести и уже готова была из-за них лишиться головы. — Госпожа, — девушке показалось, что язык онемел и она вовсе не произносит слова, — между вами и султаном Мустафой только что был заключён Никах, и сегодня вечером он ждёт вас в своих покоях. После в комнате наступила такая тишина, что можно было расслышать, как щебечут птицы в дворцовом саду и волны Босфора бьются о берег.***
Михришах и Махидевран трапезничали в покоях Валиде Султан и украдкой бросали друг на друга полные недовольства взгляды. Обеим одинаково не нравилось происходящее, и даже Михришах, которая вначале страдала по Бали-бею, сейчас горела в огне ревности, но причиной был уже не храбрый воин, а её супруг султан Мустафа. Махидевран же просто хотела увидеть, как Хюррем и её дети корчатся в муках, а вместо этого благословила сына на брак. Но таков закон — воле султана никто противиться не в силах. И пусть обе они госпожи, им оставалось только подчиниться. Одна из служанок кормила шехзаде Сулеймана, а другая тихонько покачивала колыбель с младшим наследником Мустафы — Ахмедом. В покоях царило молчание, и казалось, что во дворце наконец воцарился мир, но тишина, повисшая в воздухе, была тяжёлой, словно груда камней. Если лавина сойдёт — все погибнут. В покоях Валиде царило молчание. Где-то тихо играла скрипка, и Хатидже с упоением слушала эту музыку, как и много лет назад. Где-то горько плакала Фатима — она и так не была любимицей Мустафы и его матери, к тому же не смогла родить наследника, а сейчас ей может и вовсе не представиться такой возможности. Султан давно не приглашал её к себе, а теперь, когда он увлечён Хюррем, о его покоях можно и вовсе забыть. Наложница смотрела на свою дочь и оплакивала свою горькую участь; видно, ей так и придётся увянуть в стенах гарема. Где-то Хюррем, одетую в расшитый золотом наряд, вели по Золотому пути. Султанше казалось, что она босая ступает по иглам — никогда ещё этот путь к двери султанских покоев не был так долог и мучителен. Она вдруг вспомнила своё прежнее имя, вспомнила себя прежней. Будто сейчас к покоям вновь ведут семнадцатилетнюю Александру — русскую рабыню. Будто и не было этих пятнадцати лет, и не пришлось ей восходить на вершину славы. Эта юная девочка пока не знает, что она встретит там за дверями покоев падишаха — она просто хочет отомстить. Однако, стоит ей только взглянуть в глаза правителю, как она утонет в них, словно в бездонном море, и, похоронив в этих водах своё прошлое и свою боль, она утром выйдет на берег, возродившись из Александры в Хюррем. Так, может, и сейчас ей стоит просто вверить себя Всевышнему; может, не зря жизнь повторяет уже очерченый круг? Может, нужно снова умереть и возродиться, снова отречься от прошлого? Но сколько раз может умирать человек? Сколько раз он волен забыть своё имя и прошлое? И что останется в конце? Кем тебе суждено умереть? Как ты уйдёшь из этого мира? Такой, какой и пришла в него, русской девочкой Александрой или великой госпожой без прошлого? А главное, какая из прожитых тобой жизней действительно была настоящей? Ответов на эти вопросы у Хюррем не было, а дверь султанских покоев была совсем близко.***
Мустафа пытался сделать для Хюррем, которая носила его ребёнка, всё. Был готов по первому требованию выполнять любые капризы. Одаривал шелками и драгоценностями. Заставил засеять дворцовые сады новыми сортами самых красивых цветов, какие только можно было отыскать в мире, приказал заселить сады певчими птицами. Он не обращал внимания на недовольство матушки, Ибрагима, народа и других наложниц гарема. Вот только все усилия были впустую. Тот изумрудный взгляд, который когда-то пленил душу юного шехзаде, стал блёклым, обыденным, как у десятков других рабынь. Словно это любовь к Сулейману горела в её глазах изумрудным огнём, и, предав отца смерти, он навсегда затушил это пламя. И, что бы он ни делал, у него не получалось вновь разжечь потухшую искру. Птицы в дворцовых садах заливались пением на разные лады, а госпожа — замолчала. Обитатели дворца уже, казалось, и не помнили, когда в последний раз слышали громкий крик или звонкий смех мятежной госпожи. Даже Махидевран, и та спустя время была вынуждена признать, что и ей не хватает прежней бунтарки, которую можно встретить в одном из коридоров дворца и посильнее задеть друг друга в словесной перепалке. Она так сильно хотела избавиться от соперницы, что даже не задумалась о том, что жизнью и бурлящей кровью в гареме была именно эта женщина. Теперь же от неё осталась только блёклая тень, да и ту увидеть было крайне сложно, ибо она почти не выходила из покоев. Выходит, даже трона османов недостаточно, чтобы завоевать женщину, а значит, все его жертвы и грех отцеубийства совершенно напрасны. Стоило звонкому голосу Хюррем затихнуть, как на город и страну обрушился страшный холод. В империю пришла зима, да такая, что даже старожилы дворца не могли вспомнить, бывало ли такое когда-то прежде. Люди гибли от болезней или прямо на улицах умирали от холода, в стране начался голод; казалось, дни Великой Империи сочтены. — Это я виноват, — горестно вздохнул Мустафа, глядя, как земля укрывается новым слоем снега, — это я своими грехами навлёк на мой народ все эти беды и теперь не знаю, что мне делать с этим. Как оказалось, султанский кафтан — куда более тяжкая ноша, нежели горб на спине Джихангира. Как быть, Ташлыджалы? Молодой султан смотрел на своего верного бея и даже не мог решить, нужен ли ему какой-либо ответ. И вообще, что ему теперь нужно — теперь, когда он достиг всего, чего хотел? Вот только этого ли он хотел?.. — Никакая беда не бывает вечной, повелитель. Милостью Аллаха, вы справитесь с этим. Мустафа ещё раз посмотрел на слугу. И вспомнил, что уже месяц тот пытается с ним о чём-то поговорить, но будто не решается начать разговор. — Ташлыджалы, ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил падишах. — Не думаю, что сейчас подходящий момент, государь, — было заметно, что молодой воин растерялся. — Говори, — Мустафа похлопал бея по плечу. — Кто знает, может, подходящий момент так и не настанет. Слуга понимал, что сейчас решится его судьба — или он лишится головы, или обретёт огромное счастье. Но молчать больше было нельзя. — Повелитель, — бей склонил голову и не решался поднять глаза, — отдайте за меня вашу сестру Михримах Султан.***
— Я говорила, что нужно найти знахарку, чтобы вытравила из неё этот плод, — Махидевран грела дыханием холодные руки. — Госпожа, опомнитесь, это ваш внук! — Михришах ходила по просторным покоям Валиде, пытаясь успокоить плачущего Ахмеда, но малыш никак не унимался — видимо, от холода. — Я не понимаю, как ты можешь быть такой спокойной, Михришах? — в голосе султанши слышалась раздражение. В последнее время ей казалось, что она одна до сих пор воюет с Хюррем, а остальных вдруг стало всё устраивать. — А если она родит сына? Это же соперник для Сулеймана и Ахмеда, а если что случится? — Джихангир и Ибрагим тоже угроза для моих детей, — малыш наконец успокоился, и Михришах передала его служанке, — но до сих пор ведь ничего не случилось. Не надо, Валиде, хватит крови. Разве не видите, Всевышний уже наслал на нас кару; кто знает, может, и мы завтра умрём от холода, и каменные стены не спасут... — Госпожа, — в дверях покоев возникла испуганная служанка, — ваша внучка Нергисшах-султан, она совсем плоха.***
— Я поговорю с Михримах и, если она захочет, дам разрешение на ваш брак, но против её воли ничего не будет. Я не хочу никого больше принуждать к любви. — Повелитель, — Ташлыджалы тут же бросился целовать край одеяния падишаха, он знал, что чувства юной госпожи взаимны, — вы подарили весь мир своему бедному рабу! Мустафа не успел ему что-либо ответить, как в султанские покои вошёл стражник и сообщил, что у Хюррем Султан начались роды.***
— Что с моей внучкой?! — войдя, Махидевран увидела бледную Фатиму и растерявшуюся лекаршу. — Захворала от холода, госпожа, — поклонилась женщина, — у неё уже неделю очень плохой кашель, а теперь ещё и начался сильный жар. «Вот она, первая жертва кары небесной среди членов династии», — подумала женщина, а вслух произнесла: — Так сделай что-нибудь! — Я делаю, что могу, госпожа, — тихо проговорила женщина, не поднимая глаз. — Где повелитель? Позовите его! — приказала Махидевран одной из служанок, стоящей у двери. — Повелитель отправился в покои Хюррем-султан, у неё начались схватки, — сообщила девушка.***
Эта ночь выдалась очень тяжёлой и тревожной, почти как та, когда султан Мустафа пришёл к власти. В гареме никто не спал. Слуги, повитухи и лекари то и дело бегали туда-сюда. У дочки Мустафы не спадал жар, она просто горела, а другой его ребёнок никак не мог появиться на свет. Никто не мог сказать, чем всё закончится. — Мустафа, — Михришах присела рядом и обняла его за плечи, — всё будет хорошо. — Знаешь, Ташлыджалы попросил у меня руки Михримах. Такой счастливой свою сестру я не видел со дня смерти отца, и я вспомнил, что обещал когда-то отпустить тебя к Бали-бею, — падишах посмотрел в глаза жены. — Ты хочешь уйти? — Нет, — девушка покачала головой, — моё место рядом с тобой, ты — мой падишах. «Ты — мой падишах», — эхом прозвучало в голове Мустафы, и он, кажется, понял замысел Богов. Какой бы длинной и тёмной ни была ночь, она всё равно когда-то должна закончиться. Первые лучи солнца, восставшего из вод Босфора, принесли во дворец рождение и смерть. Пока Фатима оплакивала дочь, в гарем с балкона бросали монеты в честь новой госпожи.***
— Нарекаю тебя Хюмашах, — для Мустафы эта девочка была уже четвёртым ребёнком, но он обрадовался ей, словно она — его первенец. Малышка безумно походила на свою мать. — Твоё имя — Хюмашах. И пусть она, как и её старшая сестра Михримах, своим приходом в этот мир не принесла радости маме — счастлив был её отец. Он держал её в руках, как самое дорогое сокровище, и надеялся, что теперь вновь услышит, как Хюррем своим волшебным голосом поёт ей песни на родном языке. С рождением маленькой султанши в холодный и мёртвый Стамбул вернулись тепло и жизнь. Снова распустилась листва и набухли бутоны цветов, с молодых листочков на землю падали капли росы. В садах дворца вновь летали яркие бабочки и заливались пением птицы. В один из таких тёплых и радостных дней Ташлыджалы Яхья-бей сочетался законным браком с дочерью султана Сулеймана Михримах-султан. Сразу после заключения брака девушка вместе с мужем наведалась в покои матери. Хюррем так и не смогла оправиться от тяжёлых родов и почти не вставала с постели, а все лекари, которых Мустафа снова и снова приводил во дворец, лишь разводили руками. — Матушка, — девушка вошла в покои и поклонилась. Она была великолепна: портнихи на славу постарались над свадебным нарядом, он был украшен жемчугами и алмазами, а главное, лицо девушки сияло от счастья. — Доченька, какая ты красивая! — Хюррем смахнула слезу. — Я так рада, что вижу тебя в этот день! Жаль, твой отец и братья не увидят тебя, красавицу... — Береги её, — женщина обратилась к зятю, — пусть если не я, то хоть она будет счастлива! Заботься о ней и помни: она — любимая дочь султана, главная жемчужина Сулеймана! — Конечно, госпожа, — Яхья-бей поклонился, — я без сомнений отдам за госпожу всё, даже жизнь. — Большего мне и не нужно, — женщина привстала, давая рабыням возможность поправить подушки. — Мама, вы будто прощаетесь… — Михримах подошла и, сев рядом, обняла мать. Что-то в душе подсказывало, что эти объятия последние. — Мустафа найдёт выход, вы поправитесь! — Я уже мертва, Михримах. Я умерла ещё в тот день, когда янычары захватили дворец. Однако, чтобы не портить дочери настроение, она приложила усилие и улыбнулась. На миг показалось, что эта улыбка прежней Хюррем, той, что смех и радость приносила повелителю мира. — Иди, моя девочка, сегодня твой самый счастливый день. Я всегда знала, что твоя свадьба будет роскошной. — Михримах, попроси, чтобы ко мне привели твоих братьев, — попросила она, когда Михримах уже собралась уходить. Дверь за молодожёнами закрылась, а Хюррем взяла лежащую на кровати шкатулку. Пусть с тех пор прошло более года, но верная Фахрие всё ж выполнила просьбу своей госпожи — вот он, яд. А значит, ещё немного, и они с Сулейманом снова отыщут друг друга где-то в райских садах.***
Весь дворец веселился. Накрытые столы были полны самых разнообразных и изысканных яств, на разные лады играла громкая музыка, повсюду были улыбки, радость и смех. Всем казалось, что печали и горести наконец покинули стены замка и с приходом весны вся жизнь возродится заново, будто бы всё былое — просто дурной сон. Пока дворец и город праздновали, Хюррем лежала на золотых подушках и крепко прижимала к себе сыновей. — Михримах теперь уедет, мама? — спросил Джихангир. — Будет жить в другом дворце? — Да, мой птенчик, — она погладила сына по кудрявым волосам. — А мы не поедем с ней? — снова полюбопытствовал мальчишка. — Нет, мы отправимся к папе, мой дорогой, — сказала султанша, глядя на капсулу яда. — К папе? А это далеко, мама? — Нет, мой хороший, нет. Скоро мы сядем на карету и помчимся быстро-быстро туда, где нас уже ждут твои старшие братья и отец. Это место станет нашим раем, сынок. Тебе больше не будет больно, и ты сможешь спокойно спать ночью. Вы с Ибрагимом научитесь кататься верхом и будете скакать на лошадях так, что и ветер не угонится за вами. Мы будем просыпаться под запахи дворцовых цветов, и не будет больше ни горя, ни печали. Великая госпожа, однажды покорившая мир, о которой и столетия будут говорить, прижимала к себе своих сыновей, наследников Сулеймана Великолепного, и тихо пела песню на родном языке, пока в кровь медленно проникал яд. — Ой у гаю, при Дунаю, соловей щебече. Він свою всю пташину до гніздечка кличе…***
«Ой у гаю, при Дунаю, соловей щебече. Він свою всю пташину до гніздечка кличе», — Мустафа тряхнул головой, ему вдруг почудилось, что сквозь гром смеха и музыки он слышит чарующий голос Хюррем, тот, который когда-то пленил его без остатка. Чуть позже их хладные тела найдут в её личных покоях. В ту же ночь будут казнены все стражники и служанки, которые должны были следить за госпожой и шехзаде. Глядя на то, как сын рыдает над бездыханными телами братьев и любимой госпожи, взаимности от которой он так и не смог добиться, Махидевран вдруг осознает, что не испытывает более ненависти и злобы. Она даже благодарна ей, ведь именно Хюррем, сама того не желая, привела её сына к трону, а затем сама же и устранила его главных соперников — наследников свергнутого султана. — Не надо, сынок, — она положила руку на плечо сына, который всё ещё плакал, — видно, так было угодно Всевышнему. Наследник может пойти с мечом на правителя и захватить власть, но перечить замыслу Богов даже властелин мира не в силах, и, кажется, Мустафа это только что понял. Каждому отмерен свой путь и свой срок. Каждому султану — его госпожа. И, какими бы коварными ни были игры вокруг престола, выиграть партию у небес всё равно не получится. — Валиде, — Мустафа обратился к матери, — я знаю, вы никогда не любили Хюррем, но не говорите Хюмашах плохо о ней. — Конечно, сынок, не беспокойся, — пообещала султанша. — А сейчас оставьте меня одного! — приказал повелитель. Слуги и члены династии тот час покинули покои, а молодой султан, с мечом взошедший на трон не ради власти, а ради любви, ещё долго сидел у изголовья любимой госпожи. И казалось ему, что он по-прежнему слышит её красивую песню…Ой у гаю, при Дунаю, соловей щебече. Він свою всю пташину до гніздечка кличе
