Произвольная — от слова «произвол»

      Орихиме всё еще чувствовала себя ужасно, несмотря на 68,9 баллов за короткую программу. По итогам первого дня состязаний пара Иноуэ-Куросаки заняла второе место после Сандервиччи-Шиффер, и отрыв состоял в половине балла. Публика пришла в восторг от обоих номеров, чего не сказать о судьях и прессе — программы действительно выглядели идентично, за исключением рокировки элементов, и с легкой руки журналистов это противостояние окрестили игрой «черных против рыжих». Как в шахматах. Конечно, если бы Орихиме удержалась и не царапнула ногтями лед в приземлении с выброса, то повели бы «рыжие». Теперь же покоя ей не давало стоявшее в ушах эхо испугавшегося за нее зрительного зала, а об ошибке напоминал расцветший на бедре огромным фиолетово-красным пионом синяк.       Фигуристка скривилась, натягивая лосинки. Боль не проходила, потому как это самое опорное бедро третьи сутки пользовал Куросаки под пристальным взглядом озверевшего от проигрыша тренера Джагерджака. Он не собирался прощать пару за единственную помарку. Как и не собирался менять произвольную — работники арены уже донесли ему, что второй номер конкурентов на сей раз не дублировал их. Куросаки-кун попробовал вновь предложить усложнить программу четверным, но теперь лечил гематому под правым ребром той же мазью, что и Орихиме — ногу.       Она тяжко вздохнула, застегивая по горло спортивную кофту и накидывая на голову капюшон. На улице собирались тучи, но до дождя было час-полтора, как раз столько, чтобы хватило на привычную утреннюю пробежку. «Вечером — всё закончится, и мы отоспимся», — бросила Орихиме теплый взгляд на подругу, которую не стала будить, и на Ичиго, который, свернувшись в спальном мешке, спал у них на полу. Возвращаться в номер к тренеру он не рисковал, потому как тот третью ночь подряд успокаивал свою ярость кем-то новым из обслуги… Даже сейчас. В шесть утра. Когда она пробегала мимо двери его номера и еще не успела надеть на голову наушники-уши.       Прохладный воздух на улице мгновенно понизил градус стыда в ее покрасневших щеках. Услышав чужие сдавленные, но всё равно отчетливые крики удовольствия, Орихиме вспомнила то помешательство, что случилось между ней и Куросаки в Петербурге и опять ощутила желание с грустью пополам. Ее счастье продлилось где-то часов двадцать — ровно столько, сколько занимала дорога домой с остановкой на пакование чемоданов в отеле. В аэропорту Токио их отношения прекратились, едва успев начаться, но у них еще оставался спорт.       Орихиме перешла на бег трусцой, едва свернула в парк, и подумала, что после того, как ей разбили сердце, следующим шагом должен был быть билет домой, но… у нее не хватило духу попрощаться со своей любовью навсегда. Уж лучше так, чем не видеть вовсе его глаза, не чувствовать его пальцы на бедре, не ощущать его тепло и дыхание спиной, когда он обнимал ее в начальной стойке произвольной программы.       Девушка смахнула капли с ресниц и быстро взглянула в причудливый потолок из сплетавшихся между собой ветвей побагровевших кленов. Осень в Осаке красивее, чем осень в ее душе, но они обе должны продержаться без дождя максимально.       Орихиме припустилась быстрее: кардионагрузки хорошо сгоняли вес, как и вытряхивали из головы плохие мысли. На освободившиеся места туда оседали слова из песен, сменявшихся в довольно оптимистичном плейлисте. Орихиме никогда не позволяла себе грустить. Или завидовать. Она могла только догадываться, кто же эта «другая девушка», которую Куросаки-кун хочет вместо нее обжигать страстью под звездным небом, но кем бы та ни была, Орихиме только порадуется за обоих. Он — красивый парень и надежный партнер. Орихиме надеялась однажды встретить такого же человека. Просто так. Потому что сражения — не по ее части. Даже на льду она оставалась мягкосердечной.       Щёки вновь оросило каплями, и это действительно начался дождь. Фитнесс-браслет требовал от спортсменки еще пару тысяч шагов, и она не придумала ничего лучшего, как юркнуть под козырек ближайшего торгового центра и по винтовой дороге начать медленный спуск трусцой на подземную парковку. В ранние часы мол был еще закрыт, вряд ли кто-то сбил бы ее, внезапно вырулив из-за поворота, но Орихиме перестраховалась, выключив музыку и стянув наушники на шею. Только большой черный внедорожник и обогнал ее за всё время.       Она бежала и бежала по спирали вниз, вслушиваясь в глухое эхо стука подошв собственных кроссовок, игнорируя головокружение и урчание в животе. Последнее она списывала на нервы перед выступлением, но до того оставалось около двенадцати часов — она найдет в себе силы успокоиться, сконцентрировавшись максимально на последней тренировке перед произвольной. Их пара начинала трудиться обычно в девять утра, в восемь позавтракав йогуртом с горстью сушеного манго и новой порцией оскорблений от тренера. Потом дело шло по накатанной: разогрев, растяжка, повторение элементов до тошноты и доведение движений до автоматизма. Орихиме казалось, разбуди ее господин Джагерджак посреди ночи, она бы и с закрытыми глазами без музыки и запинки отработала бы все положенные четыре минуты и тридцать шесть секунд — тело помнило, даже когда голова уже не варила.       Орихиме понимала его методику. Наверное, единственная из компании друзей. Она пришла позже, ее взгляд со стороны был свежее, а ненависть к тренеру еще не укоренилась, несмотря на то, что он ни разу не назвал ее ни по имени, ни по фамилии, а только привычно обзывал «Пирожком».       Она мимо воли усмехнулась — обижаться-то было не на что: булочки с корицей аппетитные и вкусные, и иногда, когда слушать это прозвище становилось невмоготу, Орихиме воображала, как тренер на самом деле втайне сходит от нее с ума. Мечтает поцеловать ее. Попробовать, как любимый десерт. Сделать с ней кучу всего того, что постоянно вытворяет с другими фигуристками, оказавшимися в его постели…       — Ой, нет! — взвизгнула она, остановившись и зажмурившись что есть силы. Мышцы ныли, перекрыв боль от синяка, а в глазах менялись калейдоскопом пошлые картинки с голым наставником в главной роли. — Мамочки, да что же это со мной? — пробормотала Орихиме, накрывая холодными ладонями свои горящие щёки и оглядываясь по сторонам, добежав до конца и оказавшись на самом нижнем уровне парковки.       Здесь было сухо и тихо, горели теплым приглушенным светом фонари, оранжевые стены отсвечивали сигнальными панелями и предупреждающими знаками. Из автомобилей в глаза бросился всё тот же черный внедорожник, урчавший на стоянке точно огромный кот.       Орихиме напрягла лоб — в душу прокралось нехорошее предчувствие. Ее сердце застучало, словно она вновь ускорилась на пробежке.       — Женщина?       Она резко обернулась на голос за спиной, но не успела увидеть говорившего, как на голову ей накинули мягкий мешок. Кто-то дернул ее спиной на себя, заламывая руки, и буквально по воздуху перенес до работавшего автомобиля.       — Что вы делаете?! — осенило Орихиме. — Я стану кричать. Спасите! На помощь!       — Давай, залезай! — грубо затолкали ее внутрь салона, и через секунду бедра Орихиме с обеих сторон подперли ноги присоединившихся «конвоиров». — Чё встал? Трогай. — Приказал тот, что слева. — Чем дальше увезем ее, тем меньше у них шансов. У этого ублюдка Гриммджоу — девять кошачьих жизней и нюх на тёлок за тридцать километров.       — Я бы не сильно распространялся о том, что ты знаком с ним, сидя рядом с его фигуристкой, — раздалось над правым ухом Орихиме, заставляя ее сглотнуть: этот спокойный голос пугал больше чем тот второй, нервный.       — Если она пикнет хоть слово полиции, я сверну ей не только ногу, но и шею. Слышишь, ты? — ширнули ее пальцем под ребро.       Орихиме ойкнула и живо покивала: она не хотела умирать или терять ногу. Она же друзей подвела бы.       — Пожалуйста, отпустите меня. У меня сегодня вечером турнир. Прошу. Я никому не расскажу о произошедшем, обещаю.       Над ее головой цокнули:       — Вот дура набитая, да?       Орихиме вновь свела до боли брови, как делал это Куросаки, когда задумывался, и попыталась оценить ситуацию. Она — в автомобиле с двумя мужчинами. А может, даже с тремя, учитывая, что автомобиль кто-то гнал по ранней Осаке на большой скорости.       — Вы хотите меня… изнасиловать? — тихо спросила она, боясь, что права.       Слева от нее истошно расхохотались, напоминая в том тренера, вот только от похитителя не пахло ни сигаретами, ни знакомым одеколоном.       — А это идея, кстати! — шлепнули ее по ляжке и сунули узкую длинную ладонь между ног. — Держу пари, этот мартовский ублюдок оприходовал тебя в раздевалке не раз!       — Перестань. У нас не было такого приказа. — Руку категорично убрали, заставив забывшую как дышать Орихиме очнуться, всхлипнуть и несколько раз судорожно повторить «спасибо». — Не благодари меня, женщина. Это не изменит ни твоего положения, ни наших планов.       — Что же вы собираетесь сделать?       — Всего лишь задержать до завтра. Ничего противозаконного. Если будешь вести себя тихо.       — Разве вы уже не нарушаете закон, похищая человека? — повернула Орихиме лицо в мешке к говорившему.       Он молчал, но смотрел на нее. Она буквально ощущала его пристальный взгляд сквозь разделявшую их тканевую перегородку. Она слышала, свое собственное дыхание и то, как водитель переключал каналы радиостанций. Сигнал пошел с помехами — видимо, они уже покинули город. Ее действительно увозили подальше от соревнований. Зачем?       — Вы… хотите, чтобы мы проиграли. — Это был не вопрос с ее стороны.       — Поправочка: мы хотим, чтобы вас, блять, дисквалифицировали. И мудака вашего крашенного. И вообще, слушаться старших надо: говорили же, что ногу сломаем, если сунетесь на Гран-при? Говорили. Ну вот, теперь и не обижайся.       Орихиме вскрикнула, когда ее колено обхватила мощная ручища и зажала точно в тисках. Она рефлекторно попыталась вырваться, но чужие пальцы только крепче сошлись вокруг кости. Орихиме предчувствовала скорый треск чашечки, но автомобиль тут притормозил, повернул и остановился, выключив мотор.       — Выводи ее. Пять минут — на нотации. Потом охранять ее — моя очередь, а охранник из меня хрено-о-овый.       Этот садист перебрал на себя всё внимание и страхи Орихиме, но вытащила ее другая пара рук, более осторожных и очень холодных, будто человек весь день упражнялся на катке, забыв про перчатки. Орихиме не хотела думать, что фигуристы способны на подобные штуки — слово «спортсмен» всегда звучало для нее гордо, и по ее мнению все в спорте должны вести честную борьбу.       Она услышала, как впереди открылась тяжелая металлическая дверь, затем — как сбоку клацнули несколькими выключателями. Когда ее заставили переступить через порог, в нос ударил запах сырости. «Это какой-то подвал?» — мелькнуло в мыслях и тут же похоронило всякие надежды призвать кого-то на помощь. Мало того, что ее вывезли из Осаки, так еще и оставят в богом забытом месте под присмотром психопата. Поджилки Орихиме задрожали.       Пленницу провели дальше под локоть — убегать она бы не рискнула, — потом провернули ключом в замке, перевели через порог и усадили на стул. Она тут же потянулась снять мешок с головы, но ее руку остановили.       — Сделаешь это через пять минут, женщина. Тебя покормят в обед и вечером. Шуметь бесполезно — в радиусе мили здесь никто не живет. Шоссе осталось в стороне, и ты — под надежной охраной. Повторюсь, тебя продержат здесь всего до завтрашнего утра.       — Мои друзья станут меня искать, — ровно произнесла Орихиме. Она не знала того наверняка, но эта шальная догадка вдруг соскользнула с ее языка сама собой, действуя как защитное заклинание.       — Не думаю, — заверили ее, — никто не догадается, что на самом деле произошло. Для всех: ты просто не выдержала напряжения и уехала домой.       Орихиме неожиданно для себя задохнулась от возмущения — она бы никогда этого не сделала! — но потом сама же и осеклась. Разве она не поступила так, после того провального выступления во взрослой категории? Она ведь сбежала. Сбежала тогда ото всех, от ответственности, от своих мечт. Но сейчас… речь шла не о ней. Она вернулась в парное катание, а не одиночное. Она бы не предала своих друзей и чужие ожидания. Ради них, прежде всего, она вышла на лед, ради них сносила все тяготы, насмешки и неверие. Ради них она не могла просто остаться и ждать в плену до утра…       — Хорошего времяпрепровождения, — простились с ней, — и до завтра. Я сообщу тебе, женщина, кто победит, хотя, думаю, ты уже знаешь результат.       — Мои друзья станут меня искать, — повторила она, не отпуская решимости найти способ сбежать.       — Не нужно переоценивать посредственный человеческий ресурс. Гриммджоу — мусор. А Куросаки с Арисавой — дети. Тебе никто не поможет. Похорони надежду и отдохни после стольких напрасных стараний.       Дверь закрылась через секунду, подпираемая на засов.       — Не волнуйся, я смогу обеспечить похороны не только ее надежды, но и ее тушки, — вновь расхохотался другой похититель.       — Ее и пальцем не трогать. Это приказ, — напомнил второй, и когда их шаги стихли вдалеке, Орихиме стянула наконец с себя мешок.       Стул, на котором она сидела, ветхий стол и пыльная кушетка — вот и все предметы интерьера ее «темницы». Она находилась и впрямь в цокольном этаже, и всё, что связывало Орихиме с наружным миром — это капли дождя, набиравшие децибелы за крохотным зарешеченным окном под потолком.